Текст книги "Гангстер"

Автор книги: Лоренцо Каркатерра

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Я свернул за угол на 28‑ю улицу и оказался возле бара с темными окнами и ярко светящейся вывеской. Приостановившись, чтобы взглянуть сквозь стекло, я сразу увидел внутри нескольких человек. Они выпивали, курили и, похоже, болтали между собой, но, самое главное, их головы были задраны к экрану небольшого телевизора, закрепленного на несколько футов выше нагромождения бутылок. Я бросил книги на асфальт, сложил руки кольцом и приник к стеклу. По телевизору показывали матч Мировой серии, и хотя сквозь толстое стекло я мог различить лишь движущиеся пятна, я стоял там словно загипнотизированный, разглядывая игроков, чьи имена и все сведения о достижениях и неудачах явственно присутствовали в моей памяти. Лишь одно из семейств, в которых мне довелось жить, было достаточно обеспеченным для того, чтобы иметь собственный телевизор, но они включали его, когда я, по их мнению, должен был заснуть. Живых и движущихся игроков я видел лишь в моем воображении. Их образы складывались из того, что мне доводилось случайно увидеть на фотографии в газете, или из–за плеча другого мальчика на его программке бейсбольного матча, или, как сейчас, разглядеть сквозь холодное окно полутемного бара.

– Какой счет? – прозвучал мужской голос. Спросивший стоял рядом со мной, закрывая головой еще отнюдь не севшее солнце.

– Я только–только подошел, – ответил я, не поворачиваясь. – Мне плохо видно, но похоже, что «Кардиналы» ведут.

– Почему бы тебе не войти? – спросил незнакомец. – Там было бы гораздо лучше видно.

– Даже и пробовать не буду, – сказал я ему. – Парень, который там работает, вышвырнет меня вон, только и всего.

– Может быть, в этом баре будет по–другому, – предположил мужчина.

Я увидел, как его рука легла на дверную ручку и потянула дверь на себя, выпустив изнутри звуки стадиона, голос комментатора матча и сладкие запахи свежесваренного кофе, жареных бургеров и бочкового пива. Я поднял голову и впервые увидел его лицо. Он оказался высоким, выше большинства мужчин, которых я видел, худощавым и, вероятно, сильным. Одет он был в черные, отлично отглаженные брюки, черный пиджак и черную рубашку с застегнутым воротничком. Иссиня–черные волосы были аккуратнейшим образом зачесаны назад. Его глаза были ясными, но, когда он тоже посмотрел на меня, я не заметил, чтобы в них оказалось много жизни или подвижности. Лицо было тщательно выбрито и не имело каких–либо особенностей. Мужчина средних лет, сохранивший молодую подтянутость.

А он застыл возле открытой двери, ожидая меня.

– Ну что, мне идти одному? – спросил он низким и сильным голосом – таким хорошо командовать, – вовсе не сиплым, как бывает у тех, кто много кричит.

– Может, и удастся увидеть хоть один удар Мантла, прежде чем меня вышибут, – сказал я, подобрал книги и вошел перед ним в бар.

Все шестеро мужчин, бывших в баре, поднялись, когда мы вошли. Бармен сразу убрал тряпку, которой полировал стойку, и вынул из стоявшего у него под ногами небольшого холодильника кувшин с молоком и холодный, судя по тому, что он сразу запотел, стакан. Я шел впереди, мужчина позади меня, положив мне руку на плечо. При ходьбе он немного подволакивал правую ногу.

– Парнишка хочет посмотреть игру, – сказал мужчина. – Усадите его на удобное место и дайте что–нибудь поесть. А выбросить вон можете только в том случае, если он будет болеть не за ту команду.

Все остальные весело рассмеялись. Один подошел ко мне и проводил к столу прямо перед телевизором.

– У нас есть свежий чечевичный суп, – сказал он. – Что скажешь насчет тарелки? И еще чизбургер и жаркое?

Я сел, положил книги на стол и кивнул.

– Было бы отлично, большое спасибо. Вот только денег у меня всего четвертак.

– Значит, останусь без чаевых, – улыбнулся он и ушел.

Мужчина с улицы подошел к моему столу и посмотрел на меня сверху вниз.

– Смотри игру до самого конца, – сказал он. – Можешь приходить сюда в любое время, когда захочешь. Никто тебя не выгонит, если, конечно, ты сам чего–нибудь не натворишь.

– Спасибо, – сказал я. – И не беспокойтесь, если я буду сюда приходить, то постараюсь не причинять вам никаких неприятностей.

– Я не беспокоюсь, – ответил мужчина.

Он кивнул, отвернулся, медленно подошел к стойке, взял стакан молока, который бармен только что налил ему, обошел стойку и скрылся в задней комнате.

Такой была моя первая встреча с Анджело Вестьери.

Когда я познакомился с Анджело, ему было пятьдесят восемь лет, и он, как говорили, являлся самым могущественным гангстером Америки. Давняя война с Джеком Веллсом укрепила его позиции в нью–йоркском преступном мире, а последующие сражения помогли подняться на недосягаемую высоту. Они с Пудджем сумели устоять и перед физическими, и перед юридическими опасностями. Им удалось благополучно пережить развернутую правительством охоту на преступных авторитетов, достигшую своего апогея во время происходивших в начале 1950‑х годов слушаний подкомитета, возглавляемого сенатором Кифове–ром, которые транслировались по телевидению. Не склонились они и перед атакой на организованную преступность, которую осуществлял Роберт Ф. Кеннеди в его бытность генеральным прокурором США.

Все четыре войны, прошедшие с их участием после великой битвы против Веллса, сделались, как и первая, легендарными и вошли в фольклор преступного мира. Но самая дерзкая и решительная акция была предпринята ими в 1939 году, спустя четыре года после окончания войны с Веллсом. Почти сразу же репортеры желтой прессы назвали ее «Кровавой вечерей». Это была, несомненно, самая чудовищная бойня, какие только знала гангстерская Америка. В ходе одной молниеносной и чрезвычайно жестокой операции Анджело и Пуддж уничтожили тридцать девять человек из самых высших кругов организованной преступности.

«Убрать так много народу за одну ночь… Такого никто не делал прежде, и очень маловероятно, что это когда–нибудь повторится, – не раз говорил мне Пуддж, когда мы сидели друг против друга и с аппетитом поедали лапшу–лингуини, обильно залитую густым и острым рыбным соусом. – Менее чем за двенадцать часов мы избавились от всех людей, кто пытался преградить нам дорогу к высотам. Никто этого не ожидал, и даже те, кого мы были вынуждены посвятить в наши планы, нисколько не рассчитывали на успех. Но Анджело все заранее разложил по полочкам в голове. Он разрабатывал этот план целых два года, продумал все до малейших деталей, а людям говорил только то, что им было необходимо знать. Ни один из стрелков не имел даже представления о том, насколько громадно то дело, в котором он участвует. Каждый был уверен, что проводит самостоятельную единичную акцию. Получилась идеальная, блестящая операция. За одну ночь погибли тридцать девять гангстеров. Вот так Анджело Вестьери превращался в живую легенду».

«Кровавая вечеря» представляла собой самую страшную половину суток, какие только знал криминальный мир. Когда я был ребенком, то очень часто просил, чтобы мне о ней рассказали. Это было куда интереснее, чем любая сказка на ночь, какую можно было найти в книгах, потому что безудержная мощь и хладнокровная точность деяния относились к реальным событиям, а не порождению чьего–либо воображения. До этой ночи Анджело и Пуддж – молодые, блестящие и бесконечно жестокие – относились в списках Национальной комиссии ко второму ряду преступной элиты США. Из тех, кто занимал позиции выше, кое–кто обитал далеко на Западе, например, в Чикаго и Кливленде, но большинство сосредоточилось в Нью—Йорке и Нью—Джерси. Эти люди повседневно и досконально управляли преступностью. Их приказы были законом и должны были выполняться безоговорочно. Все они были старше и опытнее. Для того чтобы достичь вершины иерархии мира корпоративной преступности, где их слово тоже обрело бы силу закона, Анджело и Пудджу пришлось бы ждать лет десять, а вероятнее, еще больше.

Ждать они не желали.

«Мы выбрали тридцать самых лучших стрелков в стране, – рассказывал Анджело таким тоном, каким биржевой маклер мог бы говорить об удачной спекуляции на Уолл–стрит. – Дали каждому из них отдельное задание и полностью заплатили за работу авансом. Одна встреча, один разговор. Каждый из них ясно понимал, что неудача будет означать смерть для него самого. Мы с Пудджем взяли на себя оставшихся девятерых и отправились каждый заниматься своим делом. На следующее утро я шел уже под первым номером, а Пуддж под вторым, и нам больше не нужно было ни на кого оглядываться. Теперь мы стали главными».

Среди девяти убитых, приписываемых Анджело и Пудджу, были два человека, которых звали Тони Ривизи и Фредди Мейерс. Когда–то они были штатными убийцами у Джека Веллса, а после его смерти перебрались в Буффало. В течение года они заправляли делами в сельских районах штата Нью—Йорк и занимали позиции где–то в середине тридцатки. Сплетни, ходившие в криминальном мире, связывали их имена с покушением, во время которого погибла Изабелла. «Анджело никогда не говорил, действительно ли они организовали ту засаду или нет, а я никогда не спрашивал, – сказал мне Пуддж. – Но он дал понять, что эти двое принадлежат ему. И он убил их так, что можно было не сомневаться: для него это было важно. Обоих нашли на скотобойне в центре города подвешенными на крюках, воткнутых в шеи сзади, тела были выпотрошены, как коровьи туши, а глаза вырваны. Вот эта, последняя, деталь относится к итальянским суевериям: дескать, без глаз они никогда не смогут найти путь к миру за гробом. И если они входили в ту команду, которая убила Изабеллу, то они более чем заслужили эти мучения».

Итак, я сидел в баре и ел все, что ставили передо мной, глядя, как «Янки» проигрывали седьмой матч Мировой серии, можно сказать, одному Бобу Джибсону. Потом я отодвинул стул и собрал книги, намереваясь вернуться к реальности моего мира. Посмотрев на часы над стойкой, я увидел, что уже прошло десять минут после того часа, когда Вебстеры любили садиться за обед. Вряд ли что–нибудь было для них важнее, чем соблюдение распорядка дня. Их жизнь была столь же точна, как и движение солнца по небосклону, к каждой из трех своих ежедневных трапез они приступали точно по расписанию и никогда его не нарушали. Я прожил с ними три недели, и впервые за это время им пришлось сесть за стол без меня.

Коренастый немолодой человек с толстенными предплечьями и мягкой улыбкой подошел к столу, держа в руке блюдо с черничным пирогом.

– Ты же не собираешься уйти, не дождавшись десерта, верно? – Он поставил пирог посреди стола и показал Два пальца мужчине, сидевшему спиной к бару. – Сейчас Томми принесет нам вилки, – сказал он. – Ты должен хотя бы попробовать. Свежий пирог, свежее не бывает – прямо из духовки.

– Я опоздаю на обед, – пробормотал я, глядя вниз на стоявшие на столе пустые тарелку и бульонную чашку.

– Сдается мне, что ты уже пообедал, – ответил мужчина. Он ловко подвинул себе стул ногой и сел. – И кроме того, раз уж ты опоздал, то лучше будет отодвинуть все неприятности еще дальше. Знаешь, что я тебе скажу? Я сейчас распоряжусь насчет кофе, чтобы легче было справиться с пирогом. Вряд ли кто–то предложит тебе что–нибудь получше. По крайней мере, сегодня.

Я улыбнулся ему в ответ, снова придвинул стул к столу и тоже сел. Томми принес со стойки две вилки и вручил их моему новому знакомому.

– Тарелки подать? – спросил он.

– Нет, – сказал коренастый, энергично мотнув головой. – Мы и так управимся.

Одну из двух вилок он протянул мне и задумчиво посмотрел на пирог.

– Пора браться за работу. Только чур не стесняться.

Он разрезал пирог вилкой, отделил большой кусок и целиком запихнул его в рот. Потом посмотрел на меня, жестом предложил сделать то же самое и одобрительно кивнул, увидев, что я попытался повторить его движения. Возвратился Томми, на сей раз с маленьким подносом, на котором стоял дымящийся кофейник и две чашки. Поднос он поставил рядом с пирогом и вернулся на свое место около стойки. Мой сотрапезник взял кофейник за черную ручку, наполнил чашки пододвинул одну ко мне.

– Молоко и сахар на стойке, – сказал он, откинувшись на спинку стула. – Накладывай и наливай себе сам.

– Я никогда раньше не пил кофе, – признался я. – Не знаю, что туда нужно класть.

– Раз такое дело, то привыкай пить черный, – сказал он. – Чем меньше у тебя будет потребностей, тем легче будет жить.

Я прихлебывал кофе, чувствуя, как от горького напитка дубеет язык и обжигает горло, и смотрел, как он выпил свой кофе тремя торопливыми большими глотками.

– Ну и как тебя зовут? – спросил он, отставив пустую чашку в сторону.

– Меня зовут Гейб, – ответил я, держа чашку перед собой.

– Пуддж, – представился мужчина, протянув мне через стол толстую ручищу. – Пуддж Николз.

Я пожал его руку – мои пальцы полностью скрылись в огромной ладони. Он был одет в темно–серые брюки и черный пуловер, в вырезе которого виднелась чистая белая футболка. Его густые волосы были белы, как ванильное мороженое, а прямо под левым глазом виднелся полукруглый шрам. Он не носил никаких драгоценностей, кроме цепочки, прицепленной к петле ремня и скрывавшейся в часовом кармашке. Когда мы впервые встретились, Пудджу был шестьдесят один год, но его торс сохранил подвижную мощь боксера–средневеса, и мускулы все еще играли под обтягивающими свитерами при малейшем движении.

– А вы что, хозяин? – Я насадил на вилку второй кусок пирога и окинул взглядом опрятное помещение.

– Один из хозяев. – Он с силой уперся спиной в спинку стула и положил ладони с расставленными пальцами на стол. – А второй хозяин – тот высокий тихий парень, который предложил тебе посмотреть бейсбол.

– Он не сказал мне своего имени.

– Если бы он решил, что тебе нужно его знать, то обязательно представился бы, – сказал Пуддж.

– Мне нужно идти, – сказал я и отодвинул стул. – Уже темнеет, и люди, у которых я живу, решат, что со мной что–нибудь случилось.

– Может, послать кого–нибудь проводить тебя? – Пуддж тоже поднялся и теперь стоял рядом со мной, опустив руки. – Ну, скажем, чтобы подтвердить твой рассказ, если события вдруг начнут выходить из–под контроля?

– Нет, спасибо, – покачал я головой. – Они не будут беспокоиться настолько, чтобы задавать мне много вопросов.

– А тебя это задевает? – спросил Пуддж, провожая меня к входной двери бара.

Я подошел к двери и открыл ее, позволив холодному воздуху осеннего вечера ворваться и взбаламутить затхлую атмосферу бара. Но заданный им вопрос заставил меня задуматься. Я задержался в дверях, обернулся, взглянул ему в лицо и тут сообразил, что ответить.

– Пока еще нет, – сказал я.

Пуддж кивнул мне и отвернулся, дверь медленно закрылась за ним. Я несколько минут стоял около бара с закрытыми глазами и улыбкой на губах, смакуя последние секунды этого эпизода. Уже тогда я понял, что никогда не забуду этот день. Потом я поднял воротник куртки и, понурив голову, поплелся туда, где жил и где, как я хорошо знал, не было для меня настоящего места.

За следующие несколько недель у меня вошло в привычку каждый день проходить мимо бара по дороге из школы домой. Я стоял на противоположной стороне и, изо всех сил стараясь остаться незамеченным, наблюдал за спокойными приливами и отливами жизни бара. В тот незабываемый день я крепко попался на крючок. В юном воображении, сформированном жизнью, проведенной большей частью в изоляции, этот день обрел куда большую важность, чем это было бы у любого другого мальчика – с нормальной биографией. Впервые взрослые разговаривали со мной как с равным. Я не тайком пробрался в это место, не непрошеным пришельцем, который заслуживает лишь оскорбительного изгнания, напротив, со мной обращались так, что я почувствовал себя званым и даже долгожданным гостем. Такое отношение – редкий подарок для сироты, живущего у приемных родителей.

Все минувшие годы я был для всех чужаком, обречен–ным видеть жизнь других людей лишь урывками и издали. Скажем, через окно. Тогда я был слишком молод, чтобы понять, что гангстеры ведут в значительной степени сходную жизнь. Единственное различие – они сами предпочитают закрываться от внешнего мира и сами выбирают для себя среду обитания. И крайне редко позволяют непосвященным заглядывать в свой мир сквозь стекло. Однажды, в такой чудесный и такой краткий день, и мне было разрешено заглянуть туда.

Я стоял, прислонившись к фонарному столбу, больше часа, пока не начался дождь. Я посмотрел на темные облака и, кинув еще один, последний, взгляд на бар, повернулся и поплелся прочь. Я шел вдоль вереницы припаркованных автомобилей, повесив голову, боясь очередной тоскливой ночи, ожидавшей меня, очередного томительного вечера с тяжелыми вздохами, принужденными разговорами между мной и моими приемными родителями, постоянно глядящими в сторону. Когда дождь усилился так, что моя ветровка промокла насквозь, я отчетливо понял, что жить в этом новом семействе мне суждено недолго и устрашающим мыслям о приюте суждено вскоре воплотиться в жизнь. Я прошел мимо черного «Линкольн—Континенталя» с ярко светившимися красными стоп–сигналами, отражавшимися в витрине круглосуточной закусочной; дождевые струи барабанили по багажнику, а те, что падали возле заднего бампера, светились красным. Когда я поравнялся с водительской дверью, она распахнулась, преградив мне путь.

Я остановился и, повернувшись, заглянул внутрь. Огоньки приборной панели освещали лицо высокого мужчины, сидевшего за рулем. Света было мало, но хватило, чтобы я узнал водителя. Это был тот самый человек, который пригласил меня тогда в бар, распорядился, чтобы меня накормили, и позволил смотреть бейсбол. А он глядел на меня, опустив одну ногу из открытой двери на край тротуара. Глаза у него были цвета ночи, руки лежали на ба–ранке снизу; он внимательно смотрел, как дождевая вода текла по моему лицу и шее.

– Если ты намерен проводить много времени на улице, то было бы полезно завести зонтик, – сказал он.

– Я не сильно боюсь дождя, – ответил я. – Да и живу я недалеко.

Он убрал ногу в автомобиль.

– В таком случае нет смысла предлагать подвезти тебя.

Я кивнул.

– Вы не сказали мне, как вас зовут, – сказал я. – Тогда, когда позволили мне сидеть в вашем баре.

– А ты не спрашивал. – Он разговаривал со мною, но то и дело переводил взгляд на зеркало заднего вида, все время проверяя, что делается у него за спиной. – Спросил бы, а я бы сказал, что ты можешь называть меня Анджело.

– Если я еще немного постою здесь, то, наверно, утону. А в вашу машину заливается дождь, и она скоро вся промокнет. Думаю, вам это не шибко понравится.

– Это не мой автомобиль, – сказал он, совершенно не обращая внимания на воду, действительно попадавшую внутрь (и на него) сквозь распахнутую дверь. – Но прежде чем ты уйдешь, я хочу попросить тебя кое–что сделать для меня.

– Что? – Я наклонился к нему, чтобы лучше слышать его негромкий голос сквозь шум дождя.

– Скажи тем людям, у которых живешь, что в понедельник придешь домой очень поздно. И еще скажи им, что ты будешь со мной и чтобы они не волновались.

Он захлопнул дверь, и сразу же заработал мотор. Вспыхнули фары, автомобиль сорвался с места, разбрасывая воду из–под колес. Я видел, как машина сбросила скорость на углу, резко свернула направо и исчезла из вида. Я промок до нитки и дрожал от холода. Нужно было пройти еще по четырем тихим, плохо освещенным улицам до дома моих приемных родителей, и я больше не делал никаких попыток укрываться от дождя – все равно без толку. Я знал, что, когда доберусь до дома, свет будет погашен, а взрослые не выйдут из–за закрытой двери своей спальни, даже не скажут мне ни слова. На маленьком кухонном столике меня будет ждать холодная еда и, возможно, крошечное полотенце, брошенное на спинку стула. Я разденусь в передней и брошу там одежду мокрой кучей, чтобы не оставлять по всей квартире мокрого следа. Я запру за собой входную дверь, пробегу на цыпочках в мою комнату в глубине квартиры, заберусь в кровать и буду пытаться высохнуть и согреться под тонкой белой простыней и толстым стеганым одеялом.

И еще я знал, что этой ночью засну с улыбкой.

Большинство гангстеров живет недостаточно долго для того, чтобы уйти на покой или даже попасть тюрьму, а если им везет, то они не видят и оружия, из которого вылетает пуля, прерывающая их короткую жизнь. Но самые умные и самые жестокие из них частенько получают возможность наблюдать за закатом солнца своей жизни. Карло Сандули руководил своей нью–йоркской командой до самой смерти, которая случилась от болезни сердца, когда ему перевалило за восемьдесят пять. Он ни разу в жизни не воспользовался телефоном и не поддался современной моде распространять свой бизнес на открытые для широкой публики клубы, находившиеся под пристальным оком федеральных агентов. Джакомо Вандини отдавал распоряжения кивками и жестами, смерть врага обозначалась щелчком пальцев. Легенда чикагского преступного мира, Джерри Мак–кадро железной рукой управлял своей империей, пока не испустил дух на девятом десятке. «Для того чтобы дожить до старости, занимаясь рэкетом, требуется много всякой всячины, – говорил Анджело. – Нужно, чтобы повезло, и здоровье оказалось крепким, и, конечно, необходимы хорошие мозги. Нужно также позаботиться о том, чтобы все твои враги вовремя попали на кладбище. Чем старше ты становишься, тем ближе к смерти, и потому нужно использовать возраст в своих интересах. Ты делаешь его своей дополнительной силой. Большинство из нас с возрастом становится рисковее. Если мы не слишком опасались смерти в молодости, то чего ее бояться, когда ты уже стоишь обеими ногами в могиле».

Пуддж с возрастом сделался мягче. Он относился к тем достаточно немногочисленным гангстерам, которые никогда не женились и не искали семейного уюта. Он наслаждался своей жизнью, свободой и той властью, которой добился. Его репутация в криминальных кругах оставалась очень высокой, он считался настолько опасным человеком, что очень мало кто решался бросить ему вызов. Он все еще был всегда готов убивать и сохранял необходимые для этого физические кондиции, но обладал также и неотразимым обаянием. К тому времени он превратился в любимого дядюшку для тех, кому посчастливилось иметь с ним добрые отношения.

Ибо этот любимый дядюшка был также и безжалостным убийцей.

Анджело на протяжении многих лет все больше и больше сужал свой мир, ограничивая контакты лишь горсткой тех людей, которым он доверял. Теперь он властвовал во вселенной организованной преступности, которая постепенно изменялась. Это требовало постоянного противостояния молодежи. Именно ей не терпелось прибрать к рукам столь заманчивый и доходный бизнес на наркотиках. Анджело знал лишь один способ усмирения этого нетерпения. Они с Пудджем были Малышом Рутом и Лу Герихом^[23] гангстерского мира: как и эти чемпионы, они не просто продолжали играть еще много лет после того, как большинство их ровесников сошло или умерло, но и оставались достаточно сильны, чтобы вести свою команду от победы к победе.

Горилла Муссон зажал голову Джонни Валентайна под мышкой и, притопывая своей ножищей по упругому мату, которым был выстлан ринг, все сильнее и сильнее стискивал соперника. Зрители набитого битком зала Мэдисон—Сквер-Гарден свистели и улюлюкали, недовольные его нерешительностью, а Муссон словно издевался над ними, пресекая все жалкие попытки Валентайна оттереть его в угол. Я сидел в первом ряду, прямо напротив середины большого ринга, а по сторонам от меня сидели Анджело и Пуддж. На коленях у меня лежал пакет с попкорном, а на полу возле правой ноги стоял картонный стакан с кока–колой.

– Вы думаете, что Муссон его одолеет? – спросил я, не отрывая взгляда от того, что происходило чуть выше наших мест.

– Если бы речь шла о настоящем бое, то не могло бы быть никаких сомнений, – ответил Пуддж, пожав плечами. – Но чтобы на этом ринге подняли руку Муссона… Такого просто не может случиться.

Я отвернулся от ринга, где Муссон с громким шлепком грохнулся на мат и перебросил Валентайна через себя. Тот приземлился на спину с еще более громким звуком и скривился от боли. Но я уставился на Пудджа.

– Что вы имеете в виду? – спросил я. – Вы хотите сказать, что состязание подстроено?

– Это рестлинг, малыш, – объяснил Пуддж. – Он просто не может быть не подстроенным. Борцы подробно договариваются обо всем еще до того, как начнут переодеваться. И в обмане участвуют все – от рефери до зрителей.

Я посмотрел вокруг, на девять тысяч мужчин, женщин и детей; большинство из них давно уже не сидели, а стояли и выкрикивали слова поддержки тому из борцов, за которого болели, шикали, если он делал не то, что представлялось им нужным, и снова повернулся к Пудджу.

– А как же они? – спросил я, указывая на толпу, собравшуюся вокруг ринга. – Они тоже это знают?

– Все знают, – подтвердил Пуддж. – А если и не знают, то должны узнать.

– И это не портит им развлечения? – продолжал допытываться я.

Пуддж помотал головой и продолжил урок жизни, который преподавал мне по той же методике начального гангстерского образования, которую много лет назад применял к ним Ангус Маккуин.

– Ну почему же? – спросил он. – Ведь все они поддерживают хороших парней, кричат «бу-у» плохим и возвращаются домой с чувством отлично проведенного времени.

Я вновь повернулся к рингу и увидел, что Джонни Валентайн швырнул Гориллу Муссона на канаты ограждения, поймал и обхватил своего значительно более крупного соперника, вдавив ему костяшки пальцев в позвоночник, что вынудило гиганта выгнуться от боли. Зрители разразились восторженными воплями: после применения Валентайном этого смертоносного для стороннего взгляда приема колени Муссона подогнулись, он осел на пол ринга, разбросав огромные ручищи. Рефери приподнял его руку, выпустил, и она безжизненно шлепнулась на ринг; вся сила разом ушла из нее, как воздух из проколотого воздушного шарика. Судья повторил свое действие – с тем же самым результатом. Если и на третий раз Муссон не сможет пошевелить рукой, это будет означать конец поединка.

– Похоже, что все кончено, – сказал я, вынимая из пакета горстку попкорна. – У большого парня такой вид, будто он всерьез упал в обморок.

– Нет, еще слишком рано заканчивать, – бросил с полным безразличием Анджело. – Они еще не отработали уплаченные деньги. Вот когда все отработают, схватка и закончится, но не раньше.

– И кто тогда победит? – с набитым ртом спросил я у Анджело.

Он скосил на меня отстраненный и холодный взгляд.

– Совсем неважно, кто победит. Если победит Валентайн, вся толпа попрется домой счастливая. Если победит Муссон, они расстроятся. Но через неделю они вернутся сюда и будут топать и орать так же громко, как и всегда.

– Это единственное, что имеет какой–то смысл, – добавил Пуддж. – Что они возвращаются каждую неделю.

– Наблюдая за соревнованиями по рестлингу, можно много понять в жизни, – сказал Анджело. – И неважно, подстроены они или нет. Участники делятся – для тебя! – на хороших и плохих парней. Ты видишь в них своих друзей и своих врагов. Но вдруг оказывается, что рестлер, которому, как ты считаешь, можно безоговорочно доверять, оборачивается против тебя, предает тебя другой группе и бросает на произвол судьбы. И это заставляет тебя вернуться сюда ради того, чтобы насладиться местью. Вот главное, что ты можешь здесь увидеть, Гейб. Это может быть спрятано за театральными покровами, но, если ты будешь сознательно это искать, тебе не придется затратить слишком много труда.

– И вы поэтому приходите на соревнования? – спросил я, отхлебнув коки из большого стакана.

– Мы учились на других рингах, – ответил Пуддж. – Если нынче вечером кому–то здесь есть чему учиться, так это тебе.

– У тебя есть выбор. Ты можешь захотеть стать таким же, как все те люди, которые сидят вокруг нас, – сказал Анджело, мягко положив руку на мое колено. – Если ты выберешь этот путь, тебе достаточно воспринять сегодняшний вечер как всего лишь небольшое развлечение, возможность отвлечься от скучной рутины повседневности. Но если ты решишь отнестись к этому вечеру как к че–му–то большему, чем просто возможность встряхнуться, то обращай внимание на то, что видишь. Это может тебе когда–нибудь пригодиться, а может и не пригодиться. Как бы там ни было, в таком случае время будет работать на тебя, а не против.

Я отвернулся от Анджело и вновь уставился на ринг. Джонни Валентайн снова обхватил за шею Гориллу Муссона, тот несколько минут дергался, вопил и стонал, но в итоге вынужден был прекратить сопротивление, и матч окончился. Аудитория разразилась оглушительными воплями восторга, а Валентайн горделиво расхаживал по рингу, подняв руки над головой; его потная кожа блестела в свете прожекторов. Пуддж толкнул меня локтем в бок, наклонился и крикнул мне в самое ухо:

– А вот такого ты ни за какие деньги не купишь: эта парочка сейчас порознь уедет отсюда, а обедать они будут вместе, за одним столиком.

– Что, если кто–нибудь увидит? – спросил я. – Разве у них не будет из–за этого неприятностей?

– Из–за обеда с другом? Если когда–нибудь придется этого опасаться, то, пожалуй, большие неприятности могут быть у всех нас.

Я улыбнулся в ответ на слова Пудджа, повернул голову, чтобы взглянуть на Анджело, но увидел пустое место.

– Не волнуйся, – сказал Пуддж, предугадав мой вопрос. – Анджело не любит толкучки. Когда мы доберемся до ресторана, он уже будет ждать нас там.

– В какой ресторан мы пойдем? – спросил я, направляясь рядом с Пудджем, который держал меня за руку, по пологому пандусу к выходу из зала.

– После того, как просидишь на одном месте добрых два часа, любуясь рестлингом, годится только одна кухня. – Пуддж свернул с пандуса направо, и мы вышли наружу через большую двустворчатую дверь. – Китайская. Что ты скажешь на этот счет?

– Потрясающе! – заявил я. Мне приходилось почти бежать, чтобы не отставать от широко шагавшего Пудцжа. – А если честно, то я не знаю. Я никогда не ел ничего китайского.

– Похоже, что нам придется учить тебя, малыш, всему на свете. – Мы стояли на углу 50‑й улицы и 8‑й авеню. Пудцж повернулся ко мне. – Постарайся восполнить потерянное время и научиться всему, что нужно узнать. Как по–твоему, это много?

– Да, – сказал я, а потом поднял руки и обнял его за шею. За всю мою жизнь я впервые обнял кого–то, не говоря уже о мужчине. И мне страшно не хотелось отпускать его.

Пудцж тоже обнял меня, а потом оторвал от земли, взял на руки, совсем как маленького, и донес до самого ресторана, согревая и защищая от злого зимнего ветра.

Гангстеры боятся соприкосновения с нормальной жизнью и делают все возможное, чтобы опорочить ее. Они всегда превозносят выбранный ими образ жизни, если приходится сравнивать его с бытием трудящегося человека, и считают своим долгом выходить из таких обсуждений победителями. Им приходится постоянно оправдываться в большом и малом, когда речь заходит о причинах, по которым они стали и остаются профессиональными преступниками, и они без колебаний искажают факты и перевирают теории, чтобы прийти к выводу, который говорил бы в их пользу. Так они поступают со всем, что видят и слышат, облекая свои слова в форму прямодушного нравоучения, чтобы придать больше веса реальности своего мира.