Текст книги "Замки на их костях"

Автор книги: Лора Себастьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Дафна

Дафна, должно быть, мертва, она определенно чувствует себя мертвой. Но, как только эта мысль приходит ей в голову, она находит в этой логике изъян. Если она что-то чувствует, то не может быть мертва, не так ли? И уж точно она бы не чувствовала себя так, словно кто-то вонзил ей в грудь заостренную ложку.

Даже с закрытыми глазами Дафна понимает, что она не во дворце. Здесь слишком тепло – почти душно – и пахнет сеном, очагом и какими-то пряностями, которые она не может назвать. Когда она приоткрывает глаза, то видит темнеющее сумеречное небо за маленьким окном.

– Дафна? – зовет голос. Байр.

Морщась, она перекатывается к нему и еще немного приоткрывает глаза. Они в маленькой комнате, в четыре раза меньше ее дворцовых покоев, и она лежит на узкой кровати всего в нескольких футах от камина. Над ними соломенная крыша, а стены сложены из грубо обтесанного камня. Байр сидит рядом с кроватью на резном деревянном стуле, накинув на себя шерстяное одеяло.

– Нам нужно прекратить подобные встречи, – говорит она ему, вспоминая, как он оставался у ее кровати, пока она оправлялась от яда. – Где мы?

Байр смотрит в сторону.

– У друга, – осторожно произносит он, прежде чем сделать паузу. – После того, как ты была…

– Подстрелена? – заканчивает она.

Он кивает.

– Ты почти умерла. Ты умирала. Я решил, что даже Фергал не смог бы спасти тебя. Но я знал кое-кого, кто смог бы, и она была ближе, чем замок.

– Кто? – хмурясь, спрашивает Дафна.

В этот момент дверь открывается, и внутрь заходит женщина с подносом. Она выглядит примерно на тот же возраст, что и императрица. По крайней мере, так, как, по мнению Дафны, ее мать будет выглядеть утром, до того, как ее волосы причешут, а лицо покроют всеми теми кремами и порошками, которые она использует. На этой женщине ничего такого нет, даже ее волосы поседели, хотя на ярком солнечном свете они, кажется, блестят серебром.

Она тоже выглядит знакомой.

– Твоя мать, – говорит она Байру, и он кивает.

– Можешь называть меня Аурелией, – обращается к ней женщина, ставя поднос в изножье кровати и наливая горячий чай в треснутую чашку. Она предлагает его Дафне, которая делает небольшой глоток – горько, но вполне терпимо – и оглядывает женщину. Клиона сказала, что Аурелия была величайшей эмпиреей, о которой она когда-либо слышала, но эта женщина больше всего напоминает Дафне ее няню из детства.

– Я уверена, что ты чувствуешь себя так, словно умерла, – продолжает Аурелия.

– Но это не так. В смысле, я не мертва. Полагаю, я должна вас за это поблагодарить. С Клионой все в порядке? Ее плечо…

– Она в порядке, – говорит Байр. – Она вернулась во дворец, чтобы рассказать моему отцу, что случилось, что мы в безопасности.

Дафна медленно кивает и делает еще глоток чая. Она вспоминает события в лесу, как Байр не усомнился ни в умении Клионы обращаться с кинжалом, ни в ее собственном. Как он проявил себя лучше, чем она ожидала. Она вспоминает еще больше, вспоминает безоговорочное доверие к нему Клионы, и это притом, что ее отец хочет свергнуть его отца. О возмущении Байра своим новым положением.

– Как давно ты присоединился к повстанцам? – спрашивает она его.

Байра, в свою очередь, этот вопрос не удивляет. Он выдерживает ее взгляд, и его серебряные глаза смотрят прямо на нее.

– Должно быть, лет пять прошло? – вспоминает он, глядя на мать в поисках подтверждения.

– Примерно так. Тебе было двенадцать.

Хмурясь, Байр кивает.

– Однажды днем, когда я был в лесу, ко мне подошла странная женщина, – говорит он. – Она утверждала, что является моей матерью.

Аурелия качает головой.

– Сначала он мне не поверил, но, как ты заметила, сходство невероятное.

– Но почему? – спрашивает Дафна Аурелию. – Из того, что я слышала, это вы посадили Варфоломея на трон и хотели объединить Фрив. Зачем вам проходить через все это, а теперь помогать восстанию?

Аурелия и Байр обмениваются взглядами, но отвечает только Байр.

– Она читает звезды.

– И? – спрашивает Дафна. – Все эмпиреи читают звезды.

– Не так, как я. Мне никогда не приходилось учиться этому или тренировать свой дар. Звезды говорили со мной всю мою жизнь, рассказывая истории о грядущем. Долгое время это были войны, кровопролитие и смерть, много смертей. Я устала от этого и была молода и достаточно глупа, чтобы поверить, что могу это остановить.

– Но вы это сделали, – отмечает Дафна. – Во Фриве почти два десятилетия не было войн.

– Это так, – соглашается Аурелия. – Но я поняла, что отсутствие войны не означает мира. Звезды все еще рассказывают мне историю войны, принцесса, но теперь я достаточно мудра, чтобы знать, что война никогда не умирает, она только спит.

Есть еще кое-что, о чем Аурелия не говорит, Дафна в этом уверена, но Байр, кажется, достаточно легко принял ее доводы, поэтому Дафна молчит. Пока.

Она думает о планах своей матери относительно Фрива, о том, как она хочет втянуть их в войну с Селларией, которой никто не желает, о множестве людей, которым придется умереть за чужую страну. Она не может сердиться на Байра за то, что тот хранит секреты, потому что ее собственные секреты намного хуже. Если он узнает о ней правду, то никогда ей этого не простит. Внезапно она понимает, почему ее сестры пошли против матери. Она не может согласиться с их решением, но понимает его.

– Война просыпается, – продолжает Аурелия. – Я поняла это какое-то время назад. Поэтому, когда лорд Панлингтон пришел ко мне и попросил моей помощи, я дала ее ему, и с тех пор мы работаем вместе.

– Но почему присоединился ты? – спрашивает Дафна Байра. – Пошел против твоего отца и Киллиана?

Байр вздрагивает и смотрит в сторону.

– Я верил, что смогу убедить Киллиана, – признается он. – Я все еще думаю, что мог бы, если бы у меня было больше времени. Что касается моего отца… Я люблю его. Но можно любить кого-то и при этом с ним не соглашаться.

Дафна обдумывает это, откидываясь на подушки.

– Ты, должно быть, был в ужасе. Когда твой отец назвал тебя своим наследником.

Нахмурив брови, Аурелия переводит взгляд с Дафны на Байра.

– Я уверена, ты голодна, – говорит она Дафне. – Я согрею тебе супа.

Когда она выскальзывает из комнаты и закрывает за собой дверь, Байр глубоко вздыхает.

– Я хотел подождать, – признается он. – Как только унаследовал трон, я мог отказаться от него. Это был бы легкий конец, но лорд Панлингтон, моя мать – на самом деле все – не согласились. Так что, когда меня назвали наследником, ничего не изменилось. Я знал, что все равно никогда не надену эту корону. Единственное, что изменилось, – это ты.

На мгновение он делает паузу, и часть Дафны хочет, чтобы эта пауза длилась вечно, потому что она знает, к чему все идет. И пусть это именно то, чего хочет ее мать – и она сама, – им нельзя продолжать идти по этой дороге, потому что это повредит им обоим.

– Когда тебя отравили и ты приходила в себя, то кое-что сказала, – медленно говорит он.

Дафна кивает, сжимая губы в тонкую линию.

– Мои воспоминания немного размыты. Но я помню, что ты тоже кое-что говорил.

– Дафна, – мягко говорит он, но все же это предупреждение.

Она внезапно понимает, кто она на самом деле. Не девушка, не принцесса, не шпионка или предательница. Она – яд, сваренный, дистиллированный и ферментированный в течение шестнадцати лет, созданный ее матерью, чтобы нести разрушение всему, к кому она прикасается. В конце концов, яд – это женское оружие, и вот она, оружие женщины.

И Байр видит это, может быть, всегда видел, с той секунды, как помог ей выйти из той кареты на границе Фрива. Он назвал ее молнией, и это было до того, как она ударила ножом одного человека и выстрелила во второго, но, возможно, какая-то часть его всегда знала, на что она способна.

Она пытается вырвать свою руку из его руки, но, к ее неожиданности, он обхватывает своими ладонями ее лицо. А потом он целует ее, и она целует его в ответ.

Это не первый ее поцелуй. Когда ей с сестрами было пятнадцать, мать бросила им вызов, чтобы посмотреть, кто сможет в течение месяца поцеловать больше мальчиков при дворе. Беатрис, конечно, выиграла, поцеловав пятерых, а Софрония слишком нервничала, чтобы поцеловать хотя бы одного, но Дафна справилась неплохо: у нее было три. Их мать называла это практикой, подготовкой к неизбежному.

Сейчас эта мысль кажется нелепой, потому что ничто не могло ее к этому подготовить. Дафна полагает, что это совсем не похоже на те тренировочные поцелуи, которые ощущались неловкими и неуклюжими, хоть и достаточно приятными. Поцелуй Байра не кажется неловким или неуклюжим, а «достаточно приятным» – это совсем не то слово, которым она бы его описала. Это поцелуй, который угрожает поглотить ее, поцелуй, который кажется ей столь же необходимым, как кислород. Но, каким бы голодным и отчаянным он ни был, нежное прикосновение руки Байра к ее щеке и его рука вокруг ее талии заставляют ее чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя ценной и, возможно, даже любимой.

Дафна понимает, что это новое чувство, и она утонула бы в нем, если бы могла.

Она отстраняется, потому что возвращается его мать с тарелкой супа в руках. Ее брови нахмурены. Передавая тарелку Дафне, она колеблется.

– Я не понимаю, почему ты не умерла, – медленно произносит она.

Дафна хмурится.

– Я думала, мы выяснили, что это все благодаря вам.

Аурелия качает головой.

– Как я уже сказала, звезды говорят со мной. В последнее время они почти кричали. «Пролилась кровь звезд и величия».

– Звезды так сказали? – спрашивает Дафна.

Аурелия пожимает плечами.

– Это сложно объяснить, но, по крайней мере, я слышу именно это. Эти слова отзываются эхом в моей голове уже несколько недель. С тех пор, как ты прибыла во Фрив. Сначала я забеспокоилась, что они имели в виду Байра. Но потом, когда он появился, неся тебя с почти смертельной раной…

– Кровь звезд и величия, – повторяет Дафна. – Вы использовали звездную магию, чтобы зачать Байра.

– Так же, как твоя мать использовала звездную магию, чтобы зачать тебя, – замечает Аурелия. – Вот почему у вас такие глаза, они тронуты звездами. «Кровь звезд и величия». Это о ком-то из королевской семьи, кого коснулись звезды.

– Мои сестры, – говорит Дафна, и каждый мускул ее тела напрягается. – Одна из них находится в Селларии, и у нее такие же глаза, как и у меня. Когда мы разговаривали в последний раз, у нее были проблемы. Казалось, она была уверена, что сможет из них выбраться, но… Мне нужно поговорить с ними. Я уже говорила с Беатрис, используя звездную пыль. У вас она есть?

Дафна сидит на кровати, скрестив ноги, в каждой руке у нее по флакону звездной пыли. Рядом с ней сидит Байр. Она открывает их и размазывает звездную пыль по тыльной стороне обеих рук.

– Хочу поговорить с принцессой Беатрис и королевой Софронией, – произносит она, закрывая глаза. Мгновение ничего не происходит. Затем мир вокруг нее становится мягким и приглушенным, и она слышит далекий рев ликующей толпы.

– Софи? – неуверенно спрашивает Дафна. – Трис?

– Дафна, это ты? Слава звездам, – говорит Беатрис. – Так много всего произошло…

– Что происходит? – спрашивает Софрония скорее усталым, чем удивленным голосом. – Почему я тебя слышу?

– Это звездная пыль, слишком долго объяснять, у нас всего несколько минут, – поясняет Дафна. – Вы обе в порядке?

– Ничего подобного, – заявляет Беатрис. – Софи, там что, целая толпа аплодирует?

Софрония долго молчит.

– Да, – наконец произносит она напряженным голосом. – Полагаю, они приветствуют мою казнь.

Софрония

Софрония щурится, когда стражники выводят ее на солнце, и от внезапного яркого света в голове у нее вспыхивает боль. Кроме того, она оцепенела. Яростные крики толпы незнакомцев, наблюдающих за ней, деревянные доски под ее босыми ногами, всепоглощающий страх, который, как она знает, должен присутствовать в ее груди, – она ничего этого не чувствует.

Казнь была отложена на день, потому что Кавелле и его окрестности искали Леопольда, но, когда его не нашли, Ансель сообщил ей, что все произойдет сегодня вечером. Софрония почти обрадовалась, услышав это: ожидание походило на пытку.

– Софи, о чем ты говоришь? – спрашивает Дафна, ее голос низко звучит в голове Софронии, но, к счастью, он достаточно громок, чтобы заглушить крики толпы и вопли, требующие ее голову.

– Это довольно длинная история, – мягко отмахивается Софрония, а ее глаза сосредоточены на находящейся перед ней деревянной платформе в центре городской площади, на мерцающем серебре лезвия гильотины. – А у меня осталось мало времени.

– Софи, нет, – срывающимся голосом зовет Беатрис. – Это не может быть правдой. Мама тебя спасет.

При этом Софрония истерично смеется.

– Она этого не сделает. Но я рада, что вы обе здесь, хоть я и не понимаю как. Я так сильно вас обеих люблю. И мне очень жаль, что я вас подвела.

– О чем ты говоришь? – спрашивает Дафна. – Что происходит?

Но нет времени это объяснять – не тогда, когда стоящий рядом Ансель берет ее за руку и ведет ко все еще мокрому от темно-красной крови дереву.

Она задается вопросом, скольких сегодня уже казнили. Кажется, ее оставили напоследок.

– Нет времени, – говорит Софрония, сосредотачиваясь на голосах своих сестер, на их присутствии, которое она чувствует в своем сознании. Она позволяет, чтобы ее опустили на колени и поместить ее шею в деревянный паз. Софрония закрывает глаза.

– Мои друзья, Леопольд и Виоли, найдут вас. Пожалуйста, помогите им. Все намного сложнее, чем мы предполагали. Я до сих пор не все понимаю, но, пожалуйста, будьте осторожны. Я так сильно люблю вас обеих. Я люблю вас до самых звезд. И я…

Маргаро

Императрица Маргаро лучше других знает цену секретам и понимает, что ее собственные секреты неоценимы. Она не доверяет их своим ближайшим советникам, дочерям или даже Найджелусу. Видят звезды, он тоже не раскрывает ей своих секретов. Нет, в мире есть только один человек, которому Маргаро может их поведать.

И вот она выходит из своей позолоченной кареты, одетая в изысканное траурное платье из черного шелка, такое тяжелое от ониксовых бусин, что оно напоминает доспехи. Ее лицо закрыто черной сетчатой вуалью, хотя она недостаточно прозрачна, чтобы скрыть ее сухие глаза или плотно сжатые губы.

Прошло шесть дней с тех пор, как лезвие гильотины упало и Темарин растворился в хаосе, четыре дня с тех пор, как ее армии вторглись в него в отместку за убийство Софронии, два дня с тех пор, как повстанцы поняли, что их предали, что у них не хватает людей и оружия, и один день с тех пор, как она приняла их капитуляцию и Темарин стал ее. Она завоевала страну, даже не ступив на ее земли.

Императрица смотрит на возвышающуюся каменную крепость Сестринства святого Эльстрида, грозное и холодное место, столь непохожее на дворец, хотя до ворот дворца отсюда всего двадцать минут езды. Каким бы холодным и грозным ни было это Сестринство, судя по тому, что она слышала, это настоящий дворец по сравнению с тем, в котором находится сейчас Беатрис.

Она стискивает зубы при мысли о своей первой дочери, которая должна была умереть вместе с Софронией. Скоро, говорит она себе.

Некрашеная деревянная дверь распахивается, и на солнце выходит мать-настоятельница. Мать Ипполина всегда казалась императрице живым воплощением Сестринства, такой же холодной, жесткой и непреклонной. Хотя, впервые за почти два десятилетия их знакомства, в глазах женщины появляется тень жалости. Императрице это безразлично.

– Ваше Величество, – приветствует мать Ипполина, делая короткий реверанс. – Что привело вас сегодня в Сестринство?

– Мне нужно утешение, мать Ипполина, – говорит Маргаро. По дороге сюда она так много раз повторила в голове эти слова, что они получаются естественными. В конце концов, это не совсем ложь. Но она позволяет матери Ипполине самой заполнить пробелы и сделать предположения.

– Конечно, – мать Ипполина склоняет голову. – Мы все были потрясены, узнав о смерти королевы Софронии. Пожалуйста, найдите свое утешение в этих стенах.

– Очень любезно с вашей стороны, мать-настоятельница, – говорит Маргаро. – Я полагаю, сестра Элоиза здесь?

– Где ей еще быть? – отвечает женщина, поднимая брови. – Она на своем обычном месте.

– Конечно, – Маргаро оглядывается на своего кучера, лакея и остальных слуг, сопровождавших ее в этом коротком путешествии.

– Я вернусь через час, – сообщает она и, не дожидаясь ответа, следует за матерью Ипполиной в Сестринство через темные, холодные залы без окон, освещенные лишь несколькими разбросанными светильниками с догорающими свечами.

– Не думаю, что сестре Элоизе нравятся ваши визиты, Ваше Величество, – говорит мать Ипполина.

Это смело, но Маргаро ценит честность.

– Мне тоже не нравятся мои визиты к ней. Но мы с сестрой Элоизой понимаем друг друга. И не думаю, что у нее есть еще посетители.

Мать Ипполина этого не отрицает. Она останавливается перед невзрачной деревянной дверью и толкает ее, пропуская императрицу. Маргаро не нужно просить уединения. Мать Ипполина сама закрывает за собой дверь, и ее шаги удаляются по коридору.

Только тогда она оглядывает комнату – часовню, такую же темную и сырую, как остальная часть Сестринства, но над алтарем есть окно с витражом, изображающим темно-синее небо с золотыми звездами. Он не пропускает много света, но Маргаро полагает, что в этом и есть смысл – комната, где всегда ночь и где всегда сияют искусственные звезды.

Перед алтарем на коленях стоит женщина, ее простое домотканое платье раскинулось по полу, а волосы убраны под платок и капюшон. Когда-то ее волосы были чистым золотом, предметом зависти каждой женщины при дворе, хотя Маргаро полагает, что теперь они, должно быть, поседели, как и ее собственные.

– Сестра Элоиза.

При звуке ее голоса спина женщины напрягается, но она не поворачивается. Маргаро пытается позвать снова, используя имя, которым женщину не называли почти два десятилетия с тех пор, как она дала клятву и присоединилась к Сестринству.

– Селин, – зовет Маргаро резким голосом.

С тяжелым вздохом женщина поднимается на ноги и поворачивается к ней лицом. Это занимает больше времени, чем следовало бы, думает Маргаро, прежде чем осознает, сколько лет прошло. Эта женщина больше не та царственная и внушительная фигура, которая не раз пугала юную Маргаро до слез. Или, скорее, она все еще та женщина, только теперь она постарела, ее кожа сморщилась и пожелтела от стольких лет, проведенных в этой комнате, ее спина согнулась от многочасового стояния на коленях перед алтарем.

Маргаро понимает, что она тоже постарела. Время, кажется, никого не щадит, даже императриц.

– Ты всегда была наглой, – говорит женщина, и ее слова сочатся ядом.

– Да, – спокойно отвечает Маргаро, садясь на переднюю скамью и откидывая вуаль. – Вот почему я заняла твой трон и ты была сослана сюда.

Возраст не отнял у женщины способности приподнять одну темную бровь и сделать взгляд таким суровым, что он способен превратить любую более слабую женщину в пепел у ее ног. Но Маргаро не слабая женщина. Уже нет.

– А я-то думала, что это произошло потому, что ты подчинила себе эмпирея и опустила небеса, чтобы они служили твоей цели, – замечает она.

Маргаро пожимает плечами.

– Да, но у меня хватило наглости это сделать, а у тебя не хватило сил меня остановить.

– Сила у меня была, Маргаро, – тихо произносит женщина. – Но у меня не хватило на это души. Точнее, видимо, у меня было слишком много души.

– Много же хорошего сделала тебе твоя душа, – говорит ей Маргаро. – И для тебя я Императрица.

Призрак улыбки мелькает на губах женщины.

– Да, знаю. В конце концов, этот титул был моим, а не твоим. До того, как ты дернула за ниточки и переписала наши судьбы, до того, как меня отправили сюда, до того, как ты забрала мою жизнь, моего мужа, мою страну.

– Ничто из этого не было твоим, раз ты не смогла это удержать.

– Возможно, ты права, – соглашается женщина, не слишком обеспокоенная этим. – Я так понимаю, Софрония мертва.

Она говорит это так категорично, так сухо.

В ее голосе нет ни сожаления, ни ухмылки, в ее глазах нет жалости. Маргаро требуется секунда, чтобы вспомнить, что это ей и нравится, поэтому она и пришла сюда.

– А Темарин – мой, – мягко добавляет она. – Так же, как и Селлария с Фривом в скором времени.

– Три дочери в земле, три земли в твоих руках, – говорит Селин. – Это то, что тебе когда-то пообещали, не так ли?

Маргаро этого не отрицает. Это было первое признание, которое она сделала своей бывшей сопернице чуть более шестнадцати лет назад, когда ее живот был настолько раздут, что она не могла стоять больше минуты и походила на выброшенного на берег кита. Она действительно ненавидела беременность, но это была цена власти, поэтому она ее заплатила.

Три дочери в земле, три земли в руках. Это было то, что ей пообещал Найджелус, и одну часть он уже выполнил. Она не сомневается, что две другие быстро последуют за первой: Беатрис едва избежала смертного приговора, остается Дафна. После ранней смерти принца Киллиана Маргаро стала нетерпелива и беспокоилась, что его незаконнорожденного брата может постичь та же участь. Она надеялась, что ей удастся убить Дафну до того, как она выйдет замуж за Байра. Было бы проще не связывать ее династию с неудачным правлением Варфоломея или испорченной родословной Байра, и одно только убийство Дафны дало бы ей более чем достаточно причин для того, чтобы послать свои войска во Фрив – ее войска, а теперь и войска Темарина. Они бы быстро справились с неспокойным, бушующим Фривом.

Возможно, было глупо нанимать этих убийц – или она слишком хорошо обучила свою дочь, – но никто другой во Фриве, казалось, не стремился убить Дафну. Звезды небесные, повстанцы, на которых Маргаро изначально рассчитывала, даже прониклись к ней симпатией. Маргаро боялась, что если она будет ждать слишком долго, они могут сплотиться вокруг нее.

– Ты вырастила этих девочек, как ягнят на бойню, – голос Селин возвращает ее в настоящее.

Это обвинение – острие ножа, но удара не происходит. Он соскальзывает с Маргаро, как с гуся вода.

– Да, – просто отвечает она. – Это то, для чего ягнята и нужны. Полагаю, ты скажешь мне, что будешь молиться за их души?

Если Селин и слышит насмешку в голосе Маргаро, она этого не показывает.

– Я бы хотела, будь они людьми, – ровно отвечает она. – Я признаю, что звездная магия может творить множество волшебных вещей, но она не может создать душу.

Это удивляет Маргаро, и она откидывается назад, задумчиво глядя на женщину.

– Ты думаешь, что они не люди?

Селин на мгновение колеблется, а затем встает на ноги.

– Не забывай, что я была замужем за императором более двух десятилетий и ни разу не забеременела.

– Возможно, ты бесплодна, – отвечает Маргаро.

– Возможно, – допускает Селин. – А как же все многочисленные любовницы, которые были до тебя? Они тоже были бесплодны? Потому что он не произвел на свет ни единого бастарда. Я всегда думала, что он бесплоден.

Маргаро поджимает губы и не отвечает.

– То, что ты говоришь, – измена, – говорит она через мгновение.

– Наши разговоры всегда об изменах, не так ли? Измены, детоубийство и все твои подлые планы.

– Детоубийство значило бы, что их убила я. А я не убивала Софронию, это сделал Темарин.

– Ты подписала ей смертный приговор еще до того, как она родилась, еще до того, как она была запланирована и зачата, или, если уж на то пошло, до того, как она была сделана.

Маргаро молчит. Вместо этого она кладет руки себе на колени и задумчиво смотрит на бывшую императрицу.

– Запланирована. Ты права, император не мог иметь детей без помощи, без изрядной доли звездной магии, к которой даже у него не было доступа. Вот тут и появился Найджелус. Уверяю тебя, Селин, они люди, мои с императором дети, хотя да, возможно, в них есть и третья часть, что-то еще. Не думаю, что через несколько месяцев это будет иметь значение.

На лице Селин мелькает ряд эмоций, и Маргаро читает их одну за другой. Удивление. Ужас. Отвращение.

– Ты чудовище, – говорит Селин почти с благоговением.

Маргаро не вздрагивает от этого слова.

– Все могущественные люди – чудовища, – тихо соглашается она. – Если это цена, которую я должна заплатить, пусть будет так.

– Не ты платишь цену, – хрипло смеется Селин. – А они. Твои дочери, твоя плоть и кровь. А они даже не подозревают об этом. Они, должно быть, думают, что ты их любишь…

– Так и есть, – прерывает Маргаро резким голосом.

Селин изучает ее лицо и снова смеется.

– Они лишь средство для достижения твоей цели, и ты жертвуешь ими, их будущим, их жизнями ради своей собственной выгоды. Это не любовь.

– Я не ожидала, что ты что-нибудь знаешь о детях, Селин, – холодным голосом отвечает Маргаро.

Бывшая императрица замолкает, глядя через плечо на витражное небо.

– Почему ты здесь? – спрашивает она. – Почему ты так хочешь втянуть меня в это, рассказывая мне свои ужасные секреты, когда ты знаешь… – она замолкает, качая головой. – Потому что ты знаешь.

– Никто тебе не поверит, – отвечает Маргаро. – Ревнивая, отвергнутая жена умершего императора, изгнанная в Сестринство, чтобы освободить место для более молодой, красивой и плодородной невесты? Конечно, ты злишься и ненавидишь, конечно, ты хочешь увидеть меня на самом дне. Никто не поверит ни единому твоему слову против меня.

– Нет, – говорит Селин через секунду. – Мне грустно и горько. Ты была готова пожертвовать ради престола большим, чем я, поэтому он и достался тебе. Я не скучаю по этому титулу. Я не хочу, чтобы ты лежала на дне, Маргаро. Мне просто тебя жаль.

– Жаль? – спрашивает Маргаро, и ее губы кривятся в отвращении. – Ты меня жалеешь?

– Да. Потому что однажды, когда ты убьешь единственных трех человек, которые тебя когда-то любили, то поймешь, что сделала, и будешь сожалеть об этом до самой своей смерти. Одинокая, нелюбимая и отвергнутая. Ты получила достаточно, чтобы войти в историю. Да, это достойно похвалы, но сказка, которую ты для себя сочинила, – это трагедия.

Маргаро долго молчит.

– Я устала от наших разговоров, – наконец произносит она, снова поднимаясь на ноги.

– И все же ты вернешься, – уверена Селин. – Ты всегда это делаешь. Когда я увижу тебя в следующий раз, уверена, в земле будет еще одна твоя дочь.

Эти слова должны ранить, но Маргаро не вздрагивает.

– Дафна и Беатрис выполнят свой долг. Как и Софрония. В конце концов, их вырастила я.

Она поворачивается и идет по проходу к двери, но не успевает дойти до нее, как Селин снова заговаривает, решив оставить последнее слово за собой.

– Ты не вырастила их, Маргаро. Ты их построила. А теперь ты их похоронишь.