Текст книги "Замки на их костях"

Автор книги: Лора Себастьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)

Дафна

Когда за месяц до их шестнадцатилетия императрица вызвала принцесс на поле для стрельбы из лука, Дафна была в восторге. С тех пор, как она впервые взяла в руки лук в возрасте восьми лет, – это случилось после того, как шпионы ее матери узнали, что принц Киллиан любит стрельбу, – она почувствовала, что это часть ее. Большую половину дня она проводила в поле, натянув тугую тетиву и касаясь оперенным хвостом стрелы своей щеки, а затем позволяла ей взлететь в воздух. Мало что было так приятно ее слуху, как звук острия стрелы, пронзившего цель.

Но мать пригласила не только их. С ней была группа из пяти молодых людей, которых Дафна сразу узнала – лучники. Она видела, как они выступали на последнем турнире, хотя ни один из них не прошел в полуфинал. Все они, по мнению Дафны, были среднего уровня.

– Похоже, это твой счастливый день, – сказала Беатрис, взяв Дафну за руку и быстро усмехнувшись, прежде чем ее взгляд переметнулся к юношам. – Хотя, возможно, и мой тоже, – добавила она.

– Если ты проживешь хоть день без флирта, я подарю тебе свои новые туфли. Те бледно-лиловые на каблуке с бантами, которые ты так хотела, – сказала ей Дафна, главным образом потому, что знала – Беатрис с треском провалится, хотя было бы весело наблюдать, как она пытается контролировать себя.

– Эти туфли великолепны, но я не настолько сильно хочу их, – ответила Беатрис со смехом.

– Добавьте к этому мою новую шляпку, – вставила стоящая с другой стороны от Беатрис Софрония, глядя на Дафну заговорщическим взглядом.

Глядя на Софронию, Беатрис нахмурилась, но на самом деле боролась с улыбкой.

– Добавьте к этому то домашнее фиолетовое платье и по рукам.

Софрония посмотрела на Дафну с приподнятыми бровями и веселой улыбкой.

– Договорились, – заключила она. – Но если ты взмахнешь ресницами или будешь использовать какие-то другие намеки, мы месяц сможем брать из твоего гардероба все, что захотим.

– Два месяца, – поправила Дафна.

Беатрис поджала губы.

– Хорошо. Но, в любом случае, это будет легко. Я могу вести себя прилично.

Когда они подошли к императрице, она встретила дочерей своей обычной натянутой улыбкой.

– Я решила, что сегодня мы немного повеселимся, голубки мои. Давайте устроим соревнования по стрельбе из лука, ладно?

Когда она говорила, ее глаза задержались на Дафне, и та выпрямилась, пытаясь скрыть собственную улыбку. Беатрис всегда преуспевала в уроках по соблазнению, в то время как Софрония преуспевала в шифровании и изучении книг. Умения Дафны были выдающимися в том, что касалось ядов и взлома замков, но эти таланты не были очень уж яркими. А вот победа в турнире по стрельбе из лука, несомненно, произведет впечатление на ее мать.

Тогда они были разделены на пары, и Дафна легко победила своего первого соперника. Софрония и Беатрис тоже одержали победу, хотя ни одна из них не попала так близко к цели, как Дафна. В следующем раунде она обыграла Беатрис, даже не стараясь, а Софрония изящно уступила последнему из мужчин.

Он прицеливался лучше, чем ожидала Дафна, хотя его стрела имела привычку отклоняться влево.

– Хорошо, – сказала императрица с любезной улыбкой, которая не показала зубов. – Наш последний раунд. Сэр Олдрик, вы первый.

Сэр Олдрик выступил вперед и поднял лук.

«Его правое плечо слишком высоко, – подумала Дафна. – Ему нужно расслабить его, прежде чем он…».

Едва она об этом подумала, он выпустил стрелу, и она, как и ожидалось, отклонилась, едва попав в цель.

Дафна подавила улыбку, шагнула вперед и направила стрелу. Это будет легче, чем она ожидала, но это не значило, что она не собиралась покрасоваться.

Глядя на цель, она прищурилась, глубоко вздохнула и выпустила стрелу.

Стрела попал прямо в середину, идеально по центру мишени.

Дафна повернулась к сестрам, больше не пытаясь скрыть ухмылку, расползающуюся по ее лицу. Беатрис и Софрония с поздравлениями бросились к ней и обняли, образуя комок шелка, оборок и кружева. Однако, когда они разошлись, глаза Дафны тут же стали искать мать, желая увидеть ее одобрение.

Вместо этого выражение лица ее матери было как всегда каменным, а уголки рта опущены.

– Сэр Олдрик, – сказала она, поворачиваясь к мужчине. – Скажите, как вы себя почувствовали при таком исходе?

На мгновение сэр Олдрик удивился этому вопросу. Он взглянул на Дафну, затем снова на императрицу.

– Турниров много, Ваше Величество, нельзя рассчитывать, что выиграешь их все. У принцессы меткая рука и зоркий глаз.

– Я не об этом спрашивала, – императрица, нахмурилась еще больше. – Что вы почувствовали в результате?

Сэр Олдрик пожал плечами, обдумывая ответ.

– Я признаю, что ни один мужчина не любит проигрывать.

– Конечно нет, – согласилась императрица, глядя на Дафну, но продолжая обращаться к сэру Олдрику. – Моя дочь вас превзошла – могу добавить, довольно солидно. Что вы о ней думаете?

– Как я уже сказал, у нее настоящий талант, – осторожно ответил он.

– Она это знает. – Это именно то, что Дафна хотела услышать, но только не голосом, похожим на проклятие. Дафна затаила дыхание, ожидая, когда опустится второй ботинок. – Но вы ведь не полюбите ее за это, не так ли?

После этих слов сэр Олдрик выглядел еще более сбитым с толку, и Дафне от стыда захотелось провалиться под землю. Всего несколько минут назад она была гордой победительницей. Теперь же она такая неудачница, какой еще никогда себя не чувствовала.

– Она не привлекает вас, – продолжила императрица, шагая к Дафне. – У вас нет желания произвести на нее впечатление, ухаживать за ней. Вы не хотите, чтобы она лежала в вашей постели.

Слова приземлялись, как удары. Софрония поддержала Дафну, положив руку ей на плечо и успокаивающе его сжав, но Дафна почти не почувствовала этого. Все ее внимание было сосредоточено на матери, которую ей удалось еще раз разочаровать, на этот раз добившись успеха.

– Нет, – сказал сэр Олдрик через мгновение. – Полагаю, что нет, Ваше Величество.

– Спасибо, сэр Олдрик. И все остальные. Теперь вы можете нас оставить.

Когда юноши разошлись, воздух стал тихим и неподвижным.

– Это был турнир, – сказала Беатрис, когда они ушли. – Дафна выиграла. Что не так?

– Есть только один турнир, только один приз, – ответила императрица, не сводя глаз с Дафны. – Если вы надеетесь контролировать своих принцев, то должны не забывать быть теми, кем они хотят вас видеть. И ни один мужчина не захочет женщину, которая в чем-то лучше его.

Дафна нахмурилась, пытаясь осмыслить урок, а это был именно урок. С ее матерью всегда было так. Но это… Императрица потратила годы на то, чтобы ухаживать за ними, обучать, делая из них лучшее, на что они способны. Теперь она хотела, чтобы они поддавались, защищая чье-то хрупкое эго?

– Сэр Олдрик – неудачник, – продолжила Беатрис, качая головой. – Не все мужчины такие.

– Если ты в это веришь, то ты наивнее, чем я думала, – усмехнулась императрица. – И вы забываете, мы говорим не о всех мужчинах. Они принцы – избалованные мальчики, которые привыкли получать все, что хотят. Если вы не понимаете своего оппонента, то уже проиграли. Ты понимаешь, Дафна?

Дафна взглянула на мать и заставила себя кивнуть.

– Я понимаю, мама.

Через неделю после кражи королевской печати Дафна начала проводить больше времени, исследуя территорию дворца. Все началось с конюшни, работники который всегда быстро седлали для нее лошадь.

Эти утренние прогулки освежают – она не осознавала, как сильно ей этого не хватало, пока она их не возобновила. И это позволило ей исследовать больше территории: лесную чащу на севере, луга на юге. На ее взгляд, все это не сравнить с Бессемией. Деревья в основном безлистные, и, хотя сейчас только осень, землю уже покрывает толстый слой снега. Но свежий воздух есть свежий воздух, и Дафна вдыхает его полной грудью. Ее самым счастливым открытием стало восточное поле с большими соломенными мишенями, мало чем отличавшимися от тех, которые она раньше использовала для стрельбы из лука.

Вернувшись после этого открытия во дворец, она попросила у горничной лук и стрелы, и он появился у изножья ее кровати в тот же вечер – новенький и отполированный, вырезанный из дерева настолько темного, что оно казалось почти черным. Он отличался от того, который она оставила дома, этот более жесткий, менее привычный для ее рук. Но в ту секунду, когда она вышла на поле, подняла лук и оттянула тетиву назад, какая-то часть ее почувствовала себя на своем месте. Впервые с тех пор, как она приехала во Фрив.

Прошли месяцы с тех пор, как она в последний раз брала в руки стрелу. Она не делала этого с того самого урока, который преподала ей мать. Тогда она испытывала одновременно и ярость, и смущение, и была наполнена чувством, которое не могла описать иначе, как стыд. Дафна настолько утратила навыки, что первые несколько раз даже не попала в мишень. Но постепенно все стало получаться, и она начала вспоминать, почему так любит все это: ощущение натянутой в руках тетивы, напряжение мышц на руках и спине, заставляющее ее чувствовать себя сильной и всемогущей. И, конечно, то ощущение, когда она выпускает стрелу, – это похоже на выдох всей грудью.

Всего через несколько дней после начала занятий она вернула утраченные навыки. Стрелы не только попадают в мишень, но и продвигаются все ближе к цели. Ей приятно видеть прогресс, чувствовать, что она что-то смогла, даже если рядом нет никого, кто мог бы это увидеть.

Дафна вставляет новую стрелу и снова поднимает лук, сосредоточившись на цели, после чего делает глубокий, спокойный вдох и…

– Опусти плечо.

Она поворачивается на голос и случайно выпускает стрелу. Та пролетает прямо мимо левого уха Байра.

Байр не вздрагивает. Вместо этого смотрит на нее и просто приподнимает бровь.

– Если ты хочешь убить меня, тебе нужно поработать над своей меткостью.

– Если бы я надеялась тебя убить, – говорит она ему, вставляя другую стрелу, – это был бы незаметный яд. Так меньше грязи.

Она поворачивается к мишени и снова целится. Через секунду Дафна понимает, что Байр был прав – ее плечо настолько напряжено, что почти касается уха, поэтому она заставляет себя расслабиться и пускает стрелу.

Не в цель, но очень близко. Она бросает лук в сторону и поворачивается к Байру.

– Ты пришел сюда, чтобы снова обвинить меня в воровстве?

– Я уже извинился за это, – качает он головой.

– Только потому, что твой отец приказал тебе, – отмечает Дафна.

Он этого не отрицает, вместо этого заводит руку за спину и достает лук, вырезанный из того же темного дерева, что и ее.

– Не возражаешь, если я присоединюсь? – спрашивает он.

Дафна пожимает плечами.

– Это большое поле, здесь достаточно места для нас обоих, – отвечает она, прежде чем мысленно себя одернуть. Ее мать упрекала бы ее за резкий тон, потому что нужно, чтобы она нравилась Байру, чтоб он желал ее. Как бы то ни было, они не могут вести разговор дольше нескольких минут и обойтись без оскорблений друг друга.

Он движется к мишени и встает рядом с ней, поднимает лук и вытаскивает стрелу из колчана за спиной. Какое-то время она за ним наблюдает, а потом заставляет себя снова начать разговор.

– Я не знала, что тебе нравится стрельба из лука. Я слышала, что Фрив проводит одни из лучших турниров в мире. Ты участвовал в соревнованиях?

Он удивленно смотрит на нее и качает головой.

– Для меня это просто хобби. Киллиан этому обучался, так что мы иногда тренировались вместе. В этом есть что-то… расслабляющее.

Она удивлена, услышав, как с его губ слетают ее собственные мысли.

– Трудно поддаваться переживаниям после стрельбы по цели из остроконечного оружия, – соглашается она.

– Особенно, если ты можешь представить, что вместо мишени – мое лицо?

Дафна открывает рот, чтобы это отрицать, но, взглянув на него, с удивлением обнаруживает, что он почти улыбается. Уголки его рта слишком кривые, чтобы считать это настоящей улыбкой, но все же он никогда раньше не был так близок к этому.

– Ну, главное, что помогает, – говорит она ему перед тем, как пустить еще одну стрелу.

Однако на этот раз она слышит в голове голос матери. «Есть только один турнир, только один приз». Как бы сильно она ни хотела доказать Байру, что может за себя постоять, ей нужно ему понравиться, а это значит, что нужно поддаться.

Как бы ни было тяжело, она намеренно опускает стрелу, и та приземляется у внешнего края мишени с ударом, который отдается у Дафны в душе. Эта игра, напоминает она себе, – средство для достижения цели. Но все же от огорчения у нее на душе скребут кошки.

– Не повезло, – говорит он, наводя стрелу и целясь в мишень.

Его стойка ужасна: локоть слишком низко, а ноги слишком близко друг к другу. Сила вылетающей стрелы выведет его из равновесия.

– Подожди, – вздыхает она и подходит к нему, приподнимает ему локоть, чтобы он не провисал и не посылал стрелу слишком высоко. – Теперь выровняй бедра.

– Что? – спрашивает он, нахмурившись и глядя на нее через плечо.

Она толкает его переднюю ногу еще вперед, а затем, чувствуя, как к щекам приливает тепло, кладет руки ему на бедра, выравнивая их так, чтобы все его туловище смотрело в сторону мишени.

– Вот, – она быстро убирает руки. – Попробуй.

Его скептический и неуверенный взгляд задерживается на ней еще на секунду, а затем он снова поворачивается к мишени, целится и выпускает стрелу. Та приземляется в нескольких сантиметрах от центра. Пару секунд он просто удивленно смотрит на стрелу.

– Как ты это сделала? – спрашивает он ее.

Она пожимает плечами.

– У меня был хороший учитель в Бессемии.

– Понятно, – он прочищает горло. – Тогда твоя очередь.

Натянув на лицо улыбку, она снова прицеливается, на этот раз выпуская стрелу так слабо, чтобы она даже не достигла цели, а вместо этого зарылась в траву на два фута ближе.

– Не твой день, да? – спрашивает он.

Она щетинится, но подавляет гордость.

– Видимо, нет.

Дафна ждет, когда Байр нанесет следующую стрелу, но вместо этого он просто смотрит на нее с еще более озадаченным выражением лица, чем обычно.

– Если бы я тебя не знал, подумал бы, что ты специально стараешься хуже стрелять.

– Значит, ты знаешь меня хуже, чем я думала. Запястье все еще немного болит после падения.

Это ложь, но правдоподобная.

– Могу я посмотреть? – спрашивает он, протягивая руку.

Дафна дает ему свою левую руку, позволяя расстегнуть кожаную перчатку и стянуть ее с бледного запястья. Он поворачивает ее ладонь, проводя большим пальцем по пульсу, и это заставляет ее сердце биться быстрее. Она хочет отодвинуться от него, натянуть перчатку на руку прежде, чем он сможет сделать это снова, но не двигается. Вместо этого она вспоминает свои тренировки и делает шаг ближе, поднимая глаза и закусывая губу.

– Ну как? – спрашивает она.

– Все еще в синяках. Тебе следует отдохнуть еще пару дней.

– Ты прав, – соглашается она с маленькой тайной улыбкой, которую ей пришлось неделями совершенствовать перед зеркалом. – Но я не люблю долго сидеть без дела.

Он улыбается в ответ, но через мгновение – слишком рано – отворачивается и отпускает ее руку.

– Киллиан всегда говорил, что ты умная. Говорил, что твои письма были одними из самых остроумных вещей, которые он когда-либо читал, а читал он много, так что это достойная похвала.

Эти слова стягивают ее внутренности, словно смола. Ей не хочется думать о мертвом принце, которому она писала письма при свечах и которого даже не может оплакивать.

– О? – заставляет она себя ответить. – И ты согласен?

Он смеется, но смех звучит слегка наигранно.

– Может быть, даже в ущерб себе самой. Скажи, а ты бы и Киллиану поддавалась в стрельбе из лука? Или это из-за того, что я плохо стреляю?

Дафна замирает.

– Я не думала, что это вопрос победы или поражения. Думала, что мы только тренируемся.

– Правда? – спрашивает он, поднимая брови. – Потому что твои глаза говорят об обратном. И ты вздрагиваешь, как только пускаешь стрелу, – можно подумать, что ты точно знаешь, куда она попадет. Это из жалости? Или желания польстить? Потому что в последние две недели мне хватает и того, и другого.

Это заставляет ее задуматься, и на мгновение она просто смотрит на него, заглядывая сквозь нахмуренные брови, сердитую линию подбородка и негодование в его глазах. Впервые она видит в нем просто мальчика, который потерял брата и жизнь которого в одно мгновение перевернулась с ног на голову.

– Мне очень жаль, – говорит она, и на этот раз в ее голосе нет издевки. – Я не хотела… попробуем еще раз?

Мгновение он колеблется, а затем кивает и достает еще одну стрелу.

На этот раз его стойка лучше. Она видит, что он учел все ее замечания, но часть ее все еще ищет повод, чтобы положить руку ему на плечо или бедро, да куда угодно. О, звезды, она становится такой же бесстыжей, как Беатрис!

Когда он выпускает стрелу, она задевает мишень, но приземляется за ее пределами.

– Молодец, – серьезно говорит она.

– Лучше, чем обычно, – признает он. – Постановка локтя помогла.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Дафна, прежде чем занять собственную стойку и поднять лук.

Она пролистывает свой внутренний контрольный список, проверяя, что ее плечи опущены, локоть на месте, а бедра расположены прямо. Она прицеливается и выпускает стрелу, направляя ее точно в цель.

Когда она замечает выражение лица Байра, то на мгновение ее охватывает паника. Выражение его лица невозможно прочесть, и она вспоминает, как выглядел сэр Олдрик, когда она его одолела, и как он сказал ее матери, что из-за этого она его не привлекает. На секунду Дафна переживает, что ее гордость разрушила все чувства, которые могли быть у Байра, если они вообще когда-то существовали. Переживает, что полностью разрушила планы своей матери.

Но затем что-то в его лице меняется, и он почти улыбается.

– Впечатляет. Ты могла бы даже бросить вызов Киллиану. Он был бы от тебя без ума. Да он уже был, но только по письмам, а при встрече у него точно не было бы и шанса.

Дафна отводит взгляд, а затем заставляет себя посмотреть ему в глаза.

– А ты? – спрашивает она его. – У тебя есть шанс?

Байр на мгновение задерживает на ней взгляд, а затем отворачивается и сжимает челюсть.

– Оставляю тебя в покое, – говорит он через мгновение. – Не хотел мешать.

Она открывает рот, чтобы сказать ему, что он не мешает, попросить его остаться, но Байр уже идет обратно во дворец, а ее вопрос так и остается без ответа.

Софрония

Софрония макает миниатюрный бисквит в чашку с кофе и кусает, не отрываясь от страницы, которую изучает уже почти час. Проект нового налогового кодекса вышел очень громоздким, и Сфорония подозревает, что это было сделано намеренно. Кроме того, она обнаруживает ошибку за ошибкой. Лорд Ковье решил, что она упустит важную информацию, если он скроет ее среди множества ненужных слов?

На самом деле, она не удивится, если он и правда так решил.

Она отставляет кофе с бисквитом в сторону и, взяв перо, обводит особенно многословное предложение, которое тянется так долго, что занимает половину страницы.

– Какой смысл объявлять о снижении налогов, если люди не поймут ни слова из нового закона? – громко ворчит она.

Леопольд смотрит на нее с другого конца гостиной, склонившись с пером в руке над куском пергамента.

– Может, дело в языковом барьере? – спрашивает он.

Она бросает на него раздраженный взгляд.

– Уверяю тебя, Леопольд, мой темаринский запас слов больше, чем у многих сельских жителей. Думаешь, многие из них смогут дать определение слову «имманентность»?

Он хмурится.

– Это Ковье туда вписал? Я даже не знаю, что это слово значит.

– По-видимому, и он тоже, потому что использовал его неправильно, – говорит Софрония, полностью вычеркивая все предложение. – Можно подумать, будто он надеется, что никто не поймет из этого ни слова. Нам действительно стоит подумать о замене их с Вернингом, – добавляет она. Она знает, что лучше даже не предлагать ему заменить его мать, да и, кроме того, Евгению удобнее держать рядом. Софрония еще не получила ответа от своей собственной матери и уверена, что у императрицы будут идеи касательно того, как не дать Евгении разрушить их планы.

– Давай сначала переживем этот день, – говорит Леопольд.

Сегодня днем они должны отправиться в Кавелле вместе с его братьями и Евгенией, чтобы объявить о снижении налогов. Она одновременно и ждет этого, и страшится. И знает, что Леопольд тоже беспокоится. Все утро он репетировал свою речь и съел почти всю тарелку бисквитных пирожных, которые она приготовила.

– Ты сообщаешь хорошие новости, – напоминает она ему. – К тому времени, как ты закончишь, они будут скандировать твое имя.

В дверь гостиной стучат, и, не дожидаясь ответа, в комнату вбегает Евгения. Сначала ее взгляд падает на Леопольда, и она приветствует его широкой теплой улыбкой, но когда замечает Софронию, та сходит с ее лица.

– О, вы оба здесь. Как чудесно.

– Вообще-то, – говорит Леопольд, глядя на часы, висящие над мраморным камином, – я опаздываю на встречу с Гидеоном и Ридом. Я обещал, что сегодня обо всем им расскажу. Ничего, если я возьму остальные пирожные с собой? Может помочь успокоить их нервы.

– Да, их нервы, – поддразнивает Софрония.

Леопольд целует ее в щеку.

– Ты закончила с этим? – спрашивает он, кивая в сторону ее бумаг. – Я могу занести их Ковье по дороге.

– Секунду, – говорит Софрония, вычеркивая еще одно предложение и передавая стопку Леопольду. – Скажи ему, что это должно быть написано проще, языком, который могут понять даже дети. Мы не хотим, чтобы что-то было истолковано неправильно.

– Я скажу ему.

Проходя мимо своей матери, Леопольд останавливается, чтобы быстро поцеловать ее в щеку.

– Не давай братьям слишком много сладостей! – кричит ему вслед Евгения, но дверь закрывается прежде, чем она заканчивает предложение. Она вздыхает и поворачивается к Софронии, и девушка видит момент, когда маска спадает и Евгения превращается из любящей матери в ее врага.

– Софи, – говорит она, наклоняя голову.

– Джен, – отвечает Софрония на холодную улыбку женщины. – Сегодняшний день должен быть весьма захватывающим, хоть Леопольд и нервничает. Я не могла поверить своим ушам, когда он сказал мне, что никогда раньше не выступал с речью в Кавелле! Создавалось впечатление, что он хорошо знает своих подданных.

Евгения не отвечает. Вместо этого она склоняет голову набок и критически смотрит на Софронию:

– Ты знаешь, что это не сработает.

Софрония хмурится.

– Снижение налогов? Не понимаю, почему ты так думаешь, но если хочешь, мы можем еще раз пересчитать цифры…

– Они никогда не полюбят тебя, – перебивает Евгения, подходя и садясь напротив нее. Она наливает себе чашку кофе так, как будто они обсуждают последнюю моду. – О, может быть, сейчас Леопольд и влюблен, но мы посмотрим, как быстро он устанет от тебя, стоит тебе раздвинуть ноги – не оскорбляй меня ложью, слуги болтают, ты это знаешь.

Софрония, которая действительно уже собиралась солгать, снова закрывает рот.

– И Темарин, – продолжает Евгения, щелкая языком. – Если сердца королей непостоянны, то сердце Темарина просто буйное, особенно по отношению к иностранцам.

Что-то в ее словах проникает в самое сердце Софронии, и это ее раздражает. Эта горечь в голосе Евгении, но более того – ненависть. Она и раньше слышала, как та говорила о Темарине с осторожностью, но так язвительно – никогда. Софронии приходит в голову, что это и есть настоящая Евгения, та, которая замышляет с братом захват страны, которую ненавидит. И если она позволяет Софронии взглянуть на нее сквозь все иллюзии, значит, она знает, что игра окончена.

– Я не ты, – говорит ей Софрония.

Евгения смеется.

– Нет, – соглашается она. – В том-то и дело. Мой муж никогда не любил меня, как и эта забытая звездами страна, но истинная разница между нами, Софи, в том, что я никогда в этом и не нуждалась. Ты так отчаянно хочешь быть любимой, что готова перерезать себе горло, чтобы понравиться стервятникам.

Софрония старается не показывать, насколько сильно ее задевают эти слова. Она подозревает, что они ранят так сильно, потому что в них есть доля правды.

– О, не беспокойся за меня, Джен, – говорит ей Софрония с улыбкой, которую даже не пытается выдать за искреннюю. – Уверяю тебя, я довольно хорошо умею распознавать стервятников.

Виоли помогает Софронии одеться для поездки в Кавелле, и они обсуждают между собой, какое платье лучше всего подойдет для этого случая. Ничего вычурного, что исключает большую часть ее гардероба, но все же что-то величественное и сильное. Наконец, они останавливаются на простом бархатном платье темно-сливового цвета с едва заметной серебряной вышивкой на лифе и отказываются от всех украшений, кроме тиары, хотя даже это самое простое из имеющихся у нее украшений сделано из тонкого, изящного серебра и усыпано жемчугом.

– Ты совсем не модная, – заявляет Виоли, заправляя конец косы Софронии в простой пучок и закрепляя его булавкой. – Но все же королева до кончиков ногтей.

Софрония фыркает.

– Честно? Мне все нравится, – признается она, разглядывая свое отражение в зеркале. – Не могла бы ты попросить других горничных начать работать над остальной частью моего гардероба? Уберите все драгоценности и украшения. Ведь двор наверняка недоволен мной, и я хотела бы подать пример. И… – говорит она, кусая губу и думая о разговоре, который у нее состоялся с Евгенией. Софи не удивило бы, если бы Евгения запрятала еще один туз в рукаве, так что, впав в отчаяние, она может стать еще опаснее. Софрония достаточно уверилась в своих подозрениях, чтобы поделиться ими с матерью, но ей нужно быть готовой представить неопровержимые доказательства на случай, если ей понадобится раскрыть измену Евгении Леопольду.

– Ты что-нибудь узнала об игристом вине с того обеда? Откуда оно взялось? – спрашивает она.

Виоли моргает.

– Боюсь, я наткнулась на небольшую загадку. Я спросила у слуг с кухни, и они сказали, что оно из виноградника Козелла с юга Селларии.

– Никакой тайны. В этой местности производятся лучшие игристые вина.

Закусив губу, Виоли кивает.

– Но они не смогли сообщить адрес. В итоге я нашла адрес другого виноградника в том районе, откуда дворец часто заказывает игристое вино. Они не слышали ни о каком винограднике с названием Козелла.

Софрония хмурится.

– Это любопытно. Если они берут так много за бутылку, можно подумать, что у них есть репутация.

– Как я и сказала, загадка.

– Я напишу сестре. Возможно, это вино подают у них во дворце.

– Возможно, – говорит Виоли, поджимая губы. – Не слишком ли много хлопот из-за бутылки игристого вина?

Софрония качает головой, смущенно улыбаясь Виоли.

– Боюсь, это моя причуда. Как только я натыкаюсь на загадку, уже не могу успокоиться, пока не найду ответ. Для моего собственного спокойствия.

Прежде чем Виоли успевает ответить, в комнату вбегает горничная.

– Ваше Величество, герцогиня Бруна здесь, хочет вас видеть…

Не дожидаясь, пока горничная закончит, герцогиня Бруна протискивается мимо нее к туалетному столику Софронии. Ее лицо почти такое же пурпурное, как платье девушки.

– Тетя Бруна, – ласково улыбается Софрония. – Я опаздываю, но, думаю, мы сможем поговорить сегодня вечером…

– Эта селларианская потаскуха сократила мне содержание! – взрывается герцогиня Бруна. – Ты можешь поверить в такую наглость? Она всегда ненавидела меня, Софи, но это новый уровень. Ты должна немедленно положить этому конец.

Софрония смотрит на Виоли и, кивнув, отпускает ее, а затем снова поворачивается к Бруне.

– На самом деле, тетя Бруна, – начинает она как можно мягче, – решение приняла не Евгения, а мы с Леопольдом.

Бруна смотрит на Софронию так, словно та только что начала говорить по-фривски.

– Я сестра покойного короля, Софи, – говорит она холодным голосом. – Относиться ко мне так совершенно неприемлемо. Мне положены эти деньги.

Глядя на висящие на стене часы, Софрония тяжело вздыхает.

– К сожалению, тетя Бруна, экономика Темарина в упадке, и это касается не только вас. Вся королевская семья будет сокращать расходы, а мы с Леопольдом сильнее, чем кто-либо. Я надеюсь, что это лишь временная мера, пока Темарин не встанет на ноги, но это необходимо.

Сжав челюсти, Бруна качает головой.

– Это… незаконно, – отрезает она.

Софронии приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться: это наверняка еще больше расстроит герцогиню.

– Уверяю вас, что это не так. Нам всем придется принести жертвы, тетя Бруна. Вам нужна помощь в просмотре ваших домовых книг, чтобы скорректировать траты? – спрашивает она – Конечно да, – огрызается герцогиня Бруна, хотя Софрония с облегчением видит, что ее лицо вернулось к более естественному оттенку. – Знаешь, ты отняла мою единственную горничную с разборчивым почерком.

Софрония хмурится, уверенная, что, должно быть, неправильно поняла.

– Виоли?

– Все остальные пишут, как курица лапой. Почему у бессемианской простолюдинки темаринское письмо лучше, чем у тех, кто здесь родился и вырос?

Бруна, кажется, говорит больше сама с собой, чем с Софронией, но девушка обдумывает этот вопрос. Действительно, как? Особенно учитывая, что Виоли сказала ей, будто не умеет читать.

От входа во дворец до городских ворот экипаж сопровождают гвардейцы. Софрония насчитывает по крайней мере двадцать человек. По другую сторону от ворот стоит трибуна. Они едут в двух экипажах: первый везет Софронию и Леопольда, второй – Евгению, Гидеона и Рида.

Шум толпы достигает их еще до того, как карета останавливается у ворот.

– Готов? – спрашивает Софрония Леопольда.

Он колеблется и слегка отодвигает шторы, чтобы увидеть, что их ждет.

– Я никогда не выступал перед таким большим количеством людей.

– У тебя все получится. Все любят хорошие новости.

Он кивает и снова поворачивается к ней.

– Поцелуй на удачу? – говорит он с усмешкой.

Софрония смеется и наклоняется, чтобы быстро поцеловать его в губы, пытаясь не обращать внимания на слова Евгении, эхом отдающиеся в ее голове: «Посмотрим, как быстро он устанет от тебя, стоит тебе раздвинуть ноги». Она заставляет себя улыбнуться.

– Давай не будем заставлять их ждать.

Он стучит костяшками пальцев по окну, и гвардеец открывает дверь, помогая им выйти из экипажа на яркое полуденное солнце. Софрония берет протянутую руку Леопольда, и они направляются к высоким воротам, ведущим в Кавелле. Сквозь золотые завитушки Софрония видит собравшуюся толпу людей. Леопольд был прав: их здесь больше, чем она может сосчитать.

Стена стражников ведет их через ворота на трибуну, и Софрония в последний раз успокаивающе гладит руку Леопольда, а затем отпускает ее и отступает, чтобы встать рядом с его матерью и братьями. Шум толпы оглушает, но она не может сказать, приветствия это или проклятия. Возможно, и то, и другое. Но когда Леопольд прочищает горло и поднимает руку, толпа замолкает.