Текст книги "Замки на их костях"

Автор книги: Лора Себастьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Беатрис

Беатрис пытается игнорировать постоянно терзающее ее чувство вины, но в течение нескольких дней после ареста лорда Савеля оно становится ее постоянным спутником. Оно следует за ней в дворцовый солярий, где они с Жизеллой встречаются за чаем, идет рядом с ней, когда они с Паскалем гуляют по морскому саду, даже лежит рядом с ней в постели, не давая ей уснуть часами и преследуя во снах, когда ей удается заснуть.

Его не казнили, пока нет. Король Чезаре, кажется, участвует в переговорах с Темарином, зная, что казнь их посла будет расценена как военное действие. Но, тем не менее, он испытывает соблазн рискнуть.

Письмо от матери, которое Беатрис находит в лепестках сухой розы, которую та прислала, не спасает положение.

Ты расставила все костяшки домино, моя голубка. Все, что осталось сделать, это сбить первую с ног. Проследи, чтобы лорду Савелю не было пощады.

Императрица проявляла терпение почти два десятилетия, но теперь оно на исходе. Беатрис знает, как легко было бы убедить короля казнить лорда Савеля. Она представляет, что могла бы сделать это за завтраком с королем и Паскалем: драматично вздохнуть и проговориться о том, как ужасно лорд Савель заставлял ее себя чувствовать, когда пытался убедить использовать магию. И как она, конечно же, противилась ему.

Все, что может разжечь праведную ярость короля Чезаре против этого человека, все, что может вызвать войну с Темарином, того стоит.

Но вместо этого она держит язык за зубами, ест свои яйца-пашот и позволяет королю Чезаре болтать о варварских темаринцах, о том, какие придворные, по ему мнению, замышляют против него сегодня заговор, и о том, пытается ли кто-то его убить. Хотя последний пункт – что-то новое.

– Кто захочет вас убивать, Ваше Величество? – спрашивает Беатрис, одаривая его своей очаровательной улыбкой. Она не забыла о его блуждающих руках или яростном взгляде, хотя он, кажется, держит их при себе. По крайней мере, когда рядом Паскаль.

Но вместо того, чтобы улыбнуться ей в ответ, король Чезаре только кидает сердитый взгляд.

– Я могу назвать двух человек, которые могли бы многого добиться, убив меня, – холодно отвечает он.

Беатрис переглядывается с Паскалем и заставляет себя рассмеяться. Нет ничего смешного в том, что ее обвиняют в попытке убийства короля, но Беатрис знает о гвардейцах, стоящих у двери, и о слугах, которые суетятся, раздавая и собирая тарелки. Она знает, что, если не выставит все шуткой, у слухов вырастут ноги, а это последнее, что ей нужно.

– Вы такой веселый, Ваше Величество. Воистину, ничто не сделает нас счастливее, чем если бы вы жили вечно. Правление кажется ужасной рутиной. Я предпочитаю быть принцессой, а не королевой. Светская жизнь и никакой ответственности. Не так ли, Пас?

Паскаль кивает, но он не умеет думать под давлением так быстро, как она. Хотя, видят звезды, он старается изо всех сил.

– Я не могу представить, чтобы кто-то захотел убить тебя, отец, – произносит он, хотя вид у него такой, словно он читает по инструкции. – Без тебя Селлария наверняка прекратила бы свое существование.

Возможно, это было чересчур, но король Чезаре фыркает и снова тянется за своим вином. Он выглядит уже более умиротворенно.

– Ты чертовски прав, Паскаль, – заявляет он, допивает бокал и жестом просит виночерпия принести ему еще. Это не Николо, замечает Беатрис со смесью облегчения и разочарования, а другой юноша. Она вспоминает, что это троюродный брат или какой-то другой дальний родственник Паскаля.

– Моя потаскуха сестра из Темарина продолжает писать мне о Савеле, – говорит король, когда его бокал снова наполняется. – Хочет, чтобы я помиловал его. По крайней мере, она так говорит.

Вот он, шанс Беатрис – прекрасная возможность подтолкнуть его к казни лорда Савеля, – но ее охватывает смятение. На следующий день после ареста лорда она получила от Софронии письмо, в котором говорилось о том, что Чезаре и Евгения вместе сговорились захватить Темарин, и спрашивала о названии вина. Беатрис не особо задумывалась об этом – в любом случае, учитывая надвигающуюся войну, это все не так важно. Но если Чезаре и Евгения вместе замышляют заговор, вспышка короля не имеет смысла. Разве они не согласовывали бы свои действия? Конечно, возможно, что Чезаре уже теряет рассудок, но если он способен планировать заговор, то все не может быть так плохо, разве нет?

И та винная этикетка… Беатрис пробовала в Селларии много разного вина, но не из Козеллы, и несколько случайных расспросов слуг просто привели их в замешательство.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Беатрис, гадая, не получает ли Софрония ложную информацию. Король Чезаре машет рукой и смеется, и его мрачное настроение уже улетучилось. В этом нет ничего необычного – оно всегда похоже на селларианские ливни: жестокие, но мимолетные.

– Евгения, должно быть, считает меня идиотом. Говорит мне, что хочет, чтобы я освободил Савеля, чтобы он мог вернуться в Темарин, но при этом все время напоминает мне о причинах, по которым я должен просто сжечь его и покончить со всем этим. Я начинаю подозревать, что она хочет его смерти.

Это заставляет Беатрис нахмуриться. Если они сговорились вместе начать войну, зачем Евгении делать вид, что она говорит ему не казнить Савеля? И более того, зачем ей вообще пытаться его в чем-то убедить? Если бы Чезаре действительно хотел войны с Темарином, как думает Софрония, почему бы ему сразу не казнить Савеля?

– Возможно, она просто вас подстегивает, – предполагает Беатрис, хотя шестеренки у нее в голове все еще крутятся. – Так и поступают братья и сестры, разве нет? Я знаю своих сестер, и мне всегда доставляло огромное удовольствие поддразнивать их. Возможно, она просто не осознает всей серьезности ситуации.

– А ты? – спрашивает ее король Чезаре с насмешливыми нотками в голосе. – Расскажи мне о всей серьезности ситуации, Беатрис.

Она чувствует, как его настроение снова ухудшается, и взгляд Паскаля ее в этом убеждает.

– Хорошо, – начинает она, чувствуя себя так, словно идет по разваливающемуся мосту: один неверный шаг заставит ее провалиться. Но она слышит, как эхом в ее голове отзываются слова матери: «Ты расставила все костяшки домино, моя голубка. Все, что осталось сделать, это сбить первую с ног». – Это кажется очень серьезным делом. Посол чужой страны, пришедший в ваши земли – даже в ваш дом – с таким неуважением. И он не просто заговорил вне своей очереди или не проявил к вам должного почтения, Ваше Величество. Он нарушил то, что многие назвали бы самым серьезным законом Селларии. Он проявил неуважение не только к вам, но и к звездам. Разве это не серьезно?

Ей кажется, что вся комната затаила дыхание – не только они с Паскалем, но и слуги со стражниками. Даже сам воздух кажется особенно неподвижным.

– Ты совершенно права, Беатрис, ты почти так же умна, как и красива, – хвалит король, и Беатрис вздыхает. Затем он внезапно ударяет ладонью по столу, и звук эхом разносится по комнате, заставляя всех подпрыгнуть. – Преступления лорда Савеля не могут продолжаться, он будет казнен на следующем Дне сожжения. Если Темарин хочет вступить в войну, пускай. Мы будем готовы.

Беатрис должна почувствовать облегчение, потому что сделала все, что должна была. Она расставила домино и сбила первую костяшку, и теперь осталось лишь посмотреть, как рушится Селлария. Она должна почувствовать облегчение, даже гордость. Но она чувствует только страх и вину.

– С тобой все в порядке? – спрашивает ее Паскаль, когда после завтрака они возвращаются в свои покои.

– Все прекрасно, – отвечает она, качая головой. – Я просто… Думаю, я никогда не верила, что он действительно сделает это. Знаю, что это глупо, но…

– Вы с лордом Савелем провели некоторое время вместе. Ты нравишься отцу. Но если бы ты сказала что-то другое, то тебя казнили бы рядом с ним, и ты это прекрасно знаешь.

Беатрис колеблется, но кивает.

– Он сказал, что я напомнила ему его дочь, – признается она.

В глазах Паскаля вспыхивает узнавание.

– Я помню Фиделию. Знаешь, я ведь все видел.

Беатрис хмурится.

– Ее смерть? – спрашивает она. Есть много людей, которым нравится наблюдать за сожжениями и которые делают из этого событие. Они устраивают вечеринки до и после казней. Но Паскаль не произвел на нее подобного впечатления.

– О нет, не это, – говорит Паскаль, глядя в сторону и понижая голос. – Я видел, как она… ну, ты знаешь… использовала магию.

Беатрис почти что перестает дышать.

– Ты видел? Что… что она сделала?

– Это была ночь летнего солнцестояния. Она была примерно на год старше меня, и, ну, ты же знаешь моего отца и его внимание.

Беатрис слегка дрожит, но Паскаль, должно быть, это замечает, потому что продолжает:

– Он пытался увести ее с вечеринки, но она не хотела уходить. Я видел это и уверен, что многие другие тоже это видели, но никто ничего не сделал. Я хотел, Трис, но просто замер. Даже не мог пошевелиться. Она что-то сказала, не знаю что, но видел, как шевелились ее губы, а глаза бешено оглядывались в поисках помощи. Думаю, в поисках звезд, чтобы позвать их. Дальше все произошло очень быстро. Свечи потухли, хотя ветра не было. В другом углу зала завязалась драка. Дерево снаружи врезалось в окно. Что-то одно могло быть совпадением, но все вместе?

Он качает головой.

– Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Думаю, так она и сказала. Мой отец никогда точно не говорил, он просто назвал ее эмпиреей и казнил, но я думаю, что она должна была сказать именно это. Она настолько сильно хотела, чтобы он убрал от нее руки, что сбила звезду. Ты можешь увидеть, что в Сердце Героя не хватает одной звезды. И это сработало. Он отпустил ее, но лишь чтобы стражники могли ее арестовать.

Беатрис сглатывает, не в силах говорить. Фиделия знала, что делает, говорит она себе. Это был выбор, последствия которого она понимала.

Слова короля до сих пор терзают Беатрис, и все вокруг нее противоречит словам Софронии. Беатрис знает, что ей следует забыть их, что они больше не имеют значения, но не может.

– Пас, ты слышал о винограднике Козелла? – спрашивает она его.

Он хмурится.

– Козелла? – повторяет он, качая головой. – Это звучит очень знакомо, но я не думаю, что есть такой виноградник. А что?

– Ничего такого, – она сжимает его руку. – Это не имеет значения.

Той же ночью король Чезаре устраивает импровизированный банкет. Праздник, говорит он, хотя для него это может означать любой повод, многие из которых – плохие. Тем не менее, они с Паскалем одеваются по этому случаю, как и полагается, и садятся за праздничным столом справа от короля. Когда Беатрис оглядывает переполненный зал, то замечает, что большинство людей тоже выглядят несколько сбитыми с толку, хотя никто, кажется, не хочет расспрашивать, по какому поводу все собрались.

Когда подаются бокалы с вином, король берет свой у Николо – который, кажется, изо всех сил старается избежать взгляда Беатрис – и встает. В комнате воцаряется тишина, и король Чезаре откашливается.

– Как вы, возможно, знаете, мы обнаружили среди нас еретика, – говорит он, вызывая несколько насмешек. – Было не совсем понятно, что делать с лордом Савелем, ведь для любого другого это закончилось бы казнью, но мне сказали, что я должен подумать о последствиях такого решения. Несомненно, казнь посла приведет жаждущих войны темаринцев к нашим границам. В моем совете много тех, кто желает избежать этого, даже если это означает, что я позволю нарушить законы Селларии в моем собственном дворце.

Король Чезаре делает паузу, его взгляд падает на Беатрис. Она чувствует, как остальная толпа следит за его взглядом, и ощущает на себе взгляды всей комнаты.

– Но, как и сказала… божественно манящая принцесса Беатрис, – начинает он, и Беатрис с трудом воздерживается от комментариев, – еретикам не может быть пощады. Звезды увидят, как лорда Савеля сожгут за его кощунственное поведение.

Эти слова встречаются подавленными аплодисментами, что дает Беатрис возможность наклониться к Паскалю и спросить сквозь вымученную улыбку:

– Я так сказала?

– Не думаю, – отвечает Паскаль, скорее усталый, чем сбитый с толку. Хотя Беатрис не знает короля так же долго, как Паскаль, она тоже немного устала от всего этого – от ощущения, будто она идет по тонкому канату, от того, что ее слова искажаются, от того, что она никогда не знает, на чьей стороне, по мнению короля, они будут сегодня.

Беатрис снова готова утонуть в чувстве вины, но небольшая ее часть испытывает облегчение, как будто ее собственная броня выросла на целый слой. Кто посмеет обвинить ее в магии теперь, когда сам король выставляет ее самым главным защитником звезд?

С другой стороны, думает она, искоса взглянув на короля Чезаре, она дальше всех от состояния безопасности. Ей остается только надеяться, что привязанность короля к ней не ослабеет. И не усилится, если уж на то пошло. Действительно, хождение по канату.

Паскаль, Николо и Жизелла говорили, что он не всегда был таким, что с годами ему становилось хуже. Она знает, что зачастую умы людей могут начать умирать раньше, чем их тела, но королю Чезаре нет и пятидесяти. Это не может быть связано с возрастом, а если бы это была какая-то болезнь, наверняка кто-нибудь поставил бы ему диагноз.

Когда аплодисменты стихают, Беатрис видит, как король снова тянется за своим бокалом вина. Ее глаза следят за бокалом – за ночь его наполнили столько раз, что она уже сбилась со счета. Николо упомянул, что виночерпии стали разбавлять его. Как только она думает об этом, ей в голову приходит другая мысль: если бы она хотела отравить короля, его вино было бы отличным средством. Если отравлена сама бутылка, виновника невозможно отследить. И, может быть, когда Нико и виночерпии разбавляли вино, они фактически разбавляли яд, и поэтому оно не убивало его сразу, а лишь разлагало разум.

Беатрис понимает, что даже если все так, это не имеет значения. Но что-то в этой идее ее не отпускает, а ее мать всегда говорила ей и ее сестрам доверять своим инстинктам. Единственное, о чем она жалеет, так это о том, что она мало знает о ядах и никогда не разбиралась в них так хорошо, как Дафна, поэтому не склонна рисковать, когда дело касается таких важных вещей.

Она смотрит на бокал, когда король Чезаре передает его Николо.

– Поэтому я говорю: смерть еретику, посмевшему пробраться в мой дом, и смерть любому темаринцу, который хочет за него отомстить. И, о чудо, – продолжает король, с театральным рвением вынимая из кармана кремовый конверт. Беатрис достаточно близко, чтобы разглядеть расплывчатую форму печати – солнце, отлитое из желтого воска, с фиолетовым пятном в центре, и понимает, что это письмо действительно отправил король.

– Похоже, мой молодой племянник достаточно глуп, чтобы объявить войну прежде, чем я пролил кровь! Что ж, если король Леопольд хочет сразиться с нами, мы покажем этому мальчику, что такое война. За Селларию! – кричит он, снова поднимая бокал. Остальная часть двора следует его примеру, повторяя тост, в том числе и Беатрис, хотя в ее голове проносится целая вереница мыслей.

Война с Темарином – это именно то, чего хотела ее мать. Это была их с Софронией цель. Она лишь смутно догадывается о том, чем занимается Дафна во Фриве. Ей некогда об этом думать, она уверена, что их мать наверняка гордится Дафной. Так же, как и Беатрис, так же, как и Софронией, раз она убедила Леопольда объявить войну. Ее мысли возвращаются к лорду Савелю – его смертный приговор уже подписан, но она заставляет себя забыть об этом. Скоро Селлария падет, и Бессемия заберет ее земли себе. Скоро Беатрис отправится домой.

Когда она подносит кубок с вином к губам и делает глоток, ее фальшивая улыбка кажется несколько более реальной.

Беатрис решает, что в общем-то неважно, травит ли кто-то короля Чезаре или нет и был ли он в сговоре со своей сестрой. Селлария скорее всего окажется под контролем ее матери задолго до того, как этот мифический отравитель добьется успеха. Это неважно… но любопытство Беатрис берет верх. В конце банкета она говорит Паскалю вернуться в покои без нее, потому что она оставила в банкетном зале свою шаль. Конечно, Паскаль не замечает, что на ней с самого начала ее не было, он может даже не знать, что такое шаль.

После этого довольно легко подождать за углом, пока она не услышит громкий приближающийся голос короля Чезаре. Она выходит в самый подходящий момент и врезается прямо в него.

– Ой! – она смотрит на короля Чезаре широко раскрытыми глазами. – Мне очень жаль, Ваше Величество, я думала о том, насколько замечательной была ваша речь, и немного отвлеклась, – говорит она с яркой улыбкой.

Его обычная свита из самодовольных аристократов начинает над ним суетиться, как будто столкновение с Беатрис могло причинить ему серьезные телесные повреждения. Не отрывая от нее взгляда, он нетерпеливо от них отмахивается. Беатрис приходится заставлять себя не отшатнуться от его ухмылки и удержать улыбку.

– Это была чудесная речь, не так ли? – говорит он, довольный собой.

– Да, действительно, – отвечает Беатрис, прежде чем закашляться. – Ой, простите, у меня просто пересохло в горле…

– Нико! – зовет король Чезаре, протягивая руку к бокалу.

Николо смотрит на нее, нахмурив брови, но передает бокал королю, а тот передает его Беатрис. Она думает, что объяснит все Николо потом, когда узнает наверняка.

Беатрис берет вино, затем хмурится, как будто ей только что пришла в голову мысль.

– О, если я заболею, последнее, чего я хотела бы, – это чтобы Ваше Величество тоже заболел, – она оглядывается на придворных, держащих каждый свой стакан. Одна женщина, герцогиня Лекси, держит его так, что становится очевидно – в нем ничего нет. – Герцогиня Лекси, могу я взять ваш бокал? Кажется, вы все выпили, – говорит она.

– Я… конечно, Ваше Высочество, – соглашается женщина, хотя, похоже, ей это не нравится. Но когда король жестом просит ее поторопиться, она быстро передает бокал Беатрис, которая наливает себе небольшое количество королевского вина. Беатрис делает вид, что отпивает, и улыбается королю.

– Спасибо, Ваше Величество. Это очень освежает.

Вернувшись в свои покои, она быстро здоровается с рассеянно читающим книгу Паскалем и идет в свою гардеробную, где на фальшивом дне своей шкатулки для драгоценностей находит небольшой стеклянный флакон. Она переливает вино из кубка туда и начинает писать письмо Дафне.

Софрония

Леопольд ведет Софронию по лабиринту дворцовых коридоров, в которых она плохо ориентируется даже спустя месяц пребывания во дворце. Они поднимаются по такому количеству винтовых лестниц, что у нее начинают болеть мышцы ног, а дыхание становится прерывистым.

– Еще немного, – обещает он через плечо, хотя тоже кажется запыхавшимся.

Софрония гримасничает, но сдерживается и продолжает следовать за ним вверх и вверх, пока, наконец, он не толкает деревянную дверь и не вводит ее в маленькую комнату, освещенную только полуденным солнцем, льющимся через единственное широкое окно.

Комната круглая и, возможно, самая маленькая из тех, что она видела во дворце. Если они с Леопольдом возьмутся за руки, то другой рукой вполне могут дотянуться до противоположных стен. В ней вообще нет мебели, только на каменном полу расстелен изношенный цветной ковер.

– Это самая высокая сторожевая башня в королевстве, – говорит он ей, отвечая на вопрос, который она не задавала. – С тех пор, как закончилась война с Селларией, от нее мало толку, но вид отсюда прекрасный.

Он тянет ее к открытому окну и делает полукруг рукой. Когда Софрония смотрит наружу, то от открывающегося вида у нее перехватывает дыхание. Такое ощущение, что перед ней, простираясь до самого горизонта, раскинулся весь Темарин. Все настолько маленькое, что она внезапно снова чувствует себя ребенком, играющим с меленькими фигурками. Она с трудом различает точки внизу, которые должны быть людьми, проходящими по переполненным улицам Кавелле.

– Они похожи на муравьев, – удивленно произносит она. – И все они выглядят одинаково. Сразу и не скажешь, кто простолюдин, а кто герцог.

– Я сомневаюсь, что есть герцоги, которые осмеливаются бродить по Кавелле, – тихо говорит Леопольд. Он стоит позади нее, и его голова находится прямо над ее плечом, так близко, что, когда он говорит, она может чувствовать его дыхание на своей щеке.

Софрония указывает на особенно большое скопление точек. Наверное, сотни человек.

– Что там происходит?

– Ах, вот что я хотел тебе показать, – довольно спохватывается он. – Ты помнишь, как мы говорили о возможности создания общественного фонда? Теоретически, потребуется некоторое время, чтобы ввести пошлины, которые будут его обеспечить, но я решил, что медлить нельзя. Ты урезала значительный объем бюджета дворца за месяц, и мне удалось… побудить многие благородные семьи при дворе пожертвовать…

– Побудить? – спрашивает Софрония, оглядываясь на него через плечо и приподняв бровь.

– Пришлось оказать значительное давление, – признает он с нерешительной, робкой улыбкой. – Возможно, я очень неопределенно угрожал некоторым из них лишить их титулов или отобрать поместья. Я сказал тете Бруне, что подумываю о том, чтобы сделать ее своим новым послом в Селларии. Заметь, это очень высокое положение.

– Неважно, что их король сумасшедший, магия вне закона и они заключили в тюрьму последнего посла, которого мы к ним отправили, – говорит Софрония, закусывая губу, чтобы не рассмеяться. Она может только представить, как Бруна приняла это предложение.

– Она была… не совсем в восторге, – признает он. – Дала мне триста тысяч астр, чтобы я передумал. Я даже не подозревал, что у нее было столько денег, учитывая, что она постоянно просит увеличить ей пособие.

– Держу пари, что у нее их гораздо больше, раз она была готова расстаться с ними так быстро, – отмечает Софрония. – Сколько всего ты собрал?

– Почти два миллиона, – сообщает он с немного самодовольным видом. – Достаточно, чтобы заложить в бюджет пять продовольственных складов по всему Темарину, прямо как этот, – он направляет внимание Софронии обратно на собравшуюся толпу. – Сейчас они есть в пяти крупнейших городах, но я надеюсь, что скоро мы сможем распространить программу на более мелкие города и деревни.

– Как это работает?

– Каждое утро будет формироваться очередь, и каждый будет брать определенное количество пайков в зависимости от количества людей в их семье: набор продуктов, мяса и зерна, закупаемых у местных фермеров-темаринцев.

Софрония оглядывается на Леопольда.

– И как успехи?

Он пожимает плечами.

– Это работает. Мы открыли первый пункт только вчера утром, и царил полный хаос, потому что никому не хотелось выстраиваться в аккуратную и упорядоченную очередь. Но когда стало ясно, что это единственный способ получить еду, все немного успокоилось. Сейчас возникают некоторые проблемы относительно того, как проверить, что люди берут только необходимое. Я слышал, что есть люди, которые брали дополнительные пайки и пытались продать их с астрономической наценкой тем, кто пропустил раздачу. Это не идеальная система, но мы над ней работаем.

Софрония чувствует, как ее губы трогает улыбка.

– Посмотри на себя.

Его щеки краснеют, но он тоже улыбается.

– Да, что ж, оказывается, у меня есть к этому талант. Никто не удивлен больше, чем я сам, – замечает он, прежде чем снова указать туда, где несколько более крупных фигур движутся к пункту раздачи. Ей требуется секунда, чтобы понять, что это такое.

– Повозки? – спрашивает она, нахмурившись.

– Именно. Везут свежую дичь. Ансель познакомил меня с группой безработных из разных слоев общества. У них разный опыт, но оказывается, что после небольшой подготовки моего кухонного персонала все они вполне способны приготовить приличное тушеное мясо.

Софрония наблюдает за приближением фургонов и оглядывается на Леопольда.

– Их так много. Где ты нашел столько дичи?

– Я бросил вызов, – говорит он, практически сияя. – Конец недели, знатные господа хотят поохотиться. Я сказал, что тот, кто за три часа поймает большое всего, получит приз. Все они были весьма азартны.

– Как ты убедил их пожертвовать добычу? – спрашивает она.

Он пожимает плечами.

– Технически это не их добыча. Ее поймали на территории дворца, значит, она принадлежит мне. Вернее, нам. И кроме того, я разрешил им оставить шкуры, и они знают, что у них достаточно еды, поэтому ни у кого не было никаких жалоб.

– А приз? Как ты сказал, они были весьма азартны. А денег у нас так мало…

– Приз нам ничего не стоил. Я решил, что нам могут пригодиться твои ночные вылазки на кухню: они были очень заинтересованы в возможности подать на их следующем приеме пирог, испеченный самой королевой.

– О, мне нравится эта идея, – ухмыляется Софрония.

– Я знал, что ты оценишь, – после этих слов выражение его лица становится более растерянным. – Что ты думаешь обо всем этом? – спрашивает он так неуверенно, словно боясь ее ответа.

Софрония подходит ближе к нему и кладет руку ему на щеку.

– Я считаю, что это великолепно. Ты великолепен.

Он накрывает ее руку своей и вздыхает.

– Спасибо, что сказала мне не объявлять войну Селларии. Вы с Анселем были правы. Мне невыносимо от того, что все случилось так, как случилось. Не знаю почему… – он умолкает, качая головой. – Это неправда. Я знаю почему.

– Твой отец умер так внезапно. Он был молод и здоров, никто не ожидал, что он упадет с лошади…

– И все же ты была хорошо подготовлена. Даже несмотря на то, что твоя мать не собиралась передавать тебе трон, она тебя подготовила, – отмечает он.

Софрония закусывает губу, чтобы не выпалить правду: что ее готовили к чему-то совершенно другому. Тому, против чего она теперь пошла. Она до сих пор не может поверить, что сделала это, но все именно так. И она не настолько глупа, чтобы верить, что не будет никаких последствий.

– Мой отец никогда не готовил меня стать королем, – продолжает он. – Не думаю, что он верил в меня.

– Если он считал тебя ребенком, Лео, то это потому, что ты им и был, – тихо говорит она. – Он собрал совет…

– Совет собрала моя мать, – прерывает он. – Оказывается, мой отец не смог даже этого.

Софрония хмурится.

– Она сказала, что твой отец лично просил Ковье и Вернинга направлять тебя, – вспоминает она. Более того, Евгения обвинила короля Карлайла в их некомпетентности.

Леопольд пожимает плечами.

– Я тоже так думал. Полагаю, она пыталась защитить меня, не хотела, чтобы я плохо думал об отце. Но Ковье сегодня утром проговорился, что она привела его и Вернинга в совет уже после смерти отца. Я знаю, что это не лучший выбор, но моя мама такая же, как я. Ей тоже никогда не приходилось заниматься политикой, и я не удивлен, что она не знала лучшего.

Софрония ничего не говорит, но в ее голове проносятся мысли. У нее уже были подозрения, что Ковье и Вернинг работают вместе с Евгенией, но с какой целью? Зачем им, чтобы Темарин оказался под властью Селларии?

– Но ты была права, – отвлекает ее Леопольд от мыслей. – Прошлое нельзя изменить. Только будущее. Мне нужен новый совет, в который будете входить вы с Анселем. И, может быть, кто-нибудь из торгового класса?

При упоминании о наделении Анселя такой властью Софрония старается сохранить нейтральное лицо. Наверное, это первый простолюдин, с которым Леопольд когда-либо разговаривал. Она должна признать, что Ансель блестяще смог приблизиться к королю, спасая его брата и противостоя Леопольду ровно настолько, чтобы казаться храбрым и смелым. Конечно, Леопольд достаточно наивен, чтобы влюбиться в него, но Софрония – нет.

– И мои братья, – продолжает Леопольд. – Я хочу быть уверенным, что не совершу ошибок моего отца. А сейчас Гидеон – следующий в очереди на престол. Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы он был готов.

– Думаю, это прекрасная идея, – соглашается Софрония, гладя большим пальцем его щеку. – Хотя Гидеон не всегда будет следующим в очереди, – добавляет она.

Леопольд качает головой.

– Я не хочу на тебя давить, Софи, – говорит он, наклоняясь и прижимаясь лбом к ее лбу. – Все так, как я и сказал тебе в первую брачную ночь. Никакой спешки. И я знаю, что подорвал твое доверие.

Софрония молчит. Он не ошибся, его действия ранили ее так же, как и Темарин. Юноша, которого она знала по письмам, оказался не тем, кого она встретила, за кого вышла замуж. Он не идеален, но пытается.

Ее мать предупреждала ее о том, чтобы она не отдавала ему свое сердце. Но перспектива не делать этого сейчас кажется нелепой. Не потому, что она предала свою мать, не потому, что оставила все планы и заговоры против него, а потому, что она понимает, что уже влюблена в него. Она не знает, когда это произошло и что их ждет в будущем. Все, что она знает, – между ними сейчас нечто более сильное, чем идеальный образ из чернил и бумаги. Потому что это реально.

Она поднимает голову и ловит его губы в поцелуе, который ощущается до самых пальцев ног. Софи понимает, что могла бы целовать его так каждый день до конца их жизни, и эта идея вызывает у нее головокружение. Она отступает на долю дюйма и улыбается ему:

– Почему бы нам не провести остаток вечера наедине?

Леопольд в замешательстве хмурится.

– Еще даже для ужина рано, ты устала?

Софрония ловит его взгляд и качает головой.

– Нет. – И снова целует его. – Я совсем не устала.

Держась за руки, Софрония и Леопольд уже почти добираются до своих покоев, когда вдруг слышат из коридора крики. Хмурясь, Леопольд смотрит на Софи.

– Я знаю этот голос, – говорит он, таща ее по коридору на звук. Софрония следует за ними, хотя сейчас ей больше всего хочется затащить Леопольда в спальню и на несколько часов закрыться от всего остального мира. Она тоже знает этот голос и нутром чует, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Они заворачивают за угол и обнаруживают, что вырывающегося Анселя держат двое дворцовых гвардейцев. Когда он видит Леопольда, то начинает вырываться еще сильнее.

– Ты лжец! – кричит он. Один из держащих его гвардейцев тянется к мечу, но Леопольд поднимает руку.

– Стой, – приказывает он. – Отпустите его.

Гвардейцы обмениваются взглядами, но делают то, что он говорит. Ансель выглядит таким же сбитым с толку, как и они. Он отмахивается от их рук, но не подходит к Леопольду и Софронии.

– О чем ты говоришь? – спрашивает Леопольд ровным и спокойным тоном.

Ансель хмурится, переводя взгляд между ним и Софронией.

– Вы шутите, – говорит он, но, когда Леопольд не отвечает, встает немного прямее. – Вы объявили войну Селларии после того, как сказали, что не будете этого делать. Это все, о чем сейчас говорят в Кавелле.

– Значит, это слух без оснований, – заявляет Леопольд, качая головой. – Ты был там, когда я принял решение этого избежать. Ничего не изменилось.