Текст книги "Замки на их костях"

Автор книги: Лора Себастьян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

Дафна

Дафна находит короля Варфоломея в библиотеке. Флакон со звездной пылью глубоко запрятан в карман ее шерстяной юбки.

Когда стражники открывают дверь, она входит в библиотеку и на мгновение замирает в ошеломлении. Остальная часть здания, в противовес многовековому бессемианскому дворцу, вся пропитана молодостью. Многие стены стоят без отделки, некоторые комнаты недостаточно меблированы, помещения в целом не выглядят обжитыми. А вот библиотека – совсем другое дело.

Комната двухэтажная, вдоль каждой стены стоят полки с таким большим количеством книг, какое Дафна никогда не видела в одном месте. Книг так много, что у нее кружится голова при попытке прикинуть, сколько их может быть.

– Дафна, – приветствует король Варфоломей, вставая из кресла у потрескивающего огня. Мебель в комнате скудная, как и во всем замке, но уютная – вся обита изумрудно-зеленым бархатом. Когда Дафна ступает на ковер, расстеленный на каменном полу, ее ступни глубоко погружаются в ворс.

– Извините, что прерываю, – говорит она, робко улыбаясь. – Я еще не видела библиотеку, но надеялась найти сборник стихов.

По правде говоря, Дафна не терпит стихов, это Беатрис тайком сбегала в сад с небольшими томиками в кожаных переплетах, чтобы читать вслух в тени деревьев. Дафне нравилось слушать мелодичный голос читающей Беатрис, но она никогда не находила особого удовольствия в самих словах. Красота ради красоты, ничего ценного для нее.

Мысль о Беатрис омрачена последним письмом, которое Дафна получила от сестры, и, в частности, последней строкой.

В Селларии почему-то даже жарче, чем я ожидала. Я не могу выйти на улицу больше чем на пять минут, не пропотев платье насквозь. Уверена, что если бы ты могла, то избила бы меня до полусмерти за то, что я жалуюсь, но ты определенно создана для холодной погоды.

Дафна понимает, что здесь не на что обижаться, но слова сестры с намеком на то, что она холодная, зацепили ее. Беатрис и раньше говорила подобные вещи, часто называя ее холодной, безжалостной стервой. Это всегда было не всерьез, так же, как когда Дафна называла Беатрис бессовестной блудницей. Но на этот раз неприятное ощущение сохраняется дольше и в значительной степени потому, что Дафна начинает подозревать, что это правда. Она ни слезинки не пролила по Киллиану, а то сочувствие, которое испытывает к его родителям, в лучшем случае можно назвать поверхностным. И даже когда ей к горлу приставили нож и она думала, что может умереть, Дафна была скорее раздражена, чем напугана. Возможно, Беатрис права, и ее сердце замерзло, как холмы Фрива в середине зимы.

Она откидывает письмо сестры на задний план и сосредотачивается на поставленной задаче – еще один холодный маневр, чтобы воспользоваться скорбящим отцом.

Король Варфоломей любит поэзию, она помнит это из многочисленных встреч, которые провела со шпионами своей матери. Он и Киллиан часами сидели в библиотеке, читая стихи. Она предположила, что король будет здесь, оплакивать своего сына, и тоже пришла сюда.

Как она и думала, король улыбается и жестом подзывает ее ближе, поднимая книгу, которую он читает, чтобы показать ей обложку. Дафна делает вид, что удивлена, когда понимает, что это сборник стихов Верити Бейтс, одной из любимых поэтесс Беатрис. Та даже просила Дафну перевести несколько томов с оригинала на фривском, чтобы она могла сравнить их с официальным бессемианским переводом. Дафна прочесывает свою память в поисках чего-то, что она помнит.

– О, это та, что написала «Мое мрачное настроение»? – спрашивает она.

– Ты знакома с Бейтс? – удивляется король.

– Она одна из моих любимых, – отвечает ему Дафна, улыбаясь еще шире. – Мне кажется, что она крайне интересно использует цвета, чтобы показать эмоции.

То, как он отвечает на ее улыбку, подсказывает ей, что она попала в точку. «Спасибо, Беатрис, бессовестная блудница».

– У меня довольно много томов, там, на полках, – указывает он в угол у окна. – Пожалуйста, бери все, что нравится.

– Спасибо, это так много значит для меня.

Первый шаг ее плана выполнен, настало время для второго. Она направляется в указанную им сторону, но останавливается на полпути, чтобы чихнуть настолько драматично, что содрогается все ее тело.

– Будь здорова, дитя, – говорит король, снова отрываясь от книги.

– Спасибо, Ваше Величество. Извините, видимо, мне нужно привыкнуть к фривийскому воздуху, – вздрагивает она.

– Ну, это неудивительно. Где твоя накидка? – встревоженно спрашивает он.

Дафна бросает взгляд на свое домашнее платье: серая шерсть мягкая и достаточно теплая, чтобы задохнуться в Бессемии, но во Фриве это мало спасает от холода. Вопреки мнению Беатрис, ей совсем не нравится холод.

– Ой, – произносит она, изображая смех. – Я всегда ее забываю – в Бессемии нам никогда не нужны были накидки в помещении…

Она замолкает и снова чихает, на этот раз еще громче.

Король хмурит брови. Когда он смотрит на нее, в его глазах читается такое искреннее беспокойство, что она ощущает укол вины. Она пришла в то место, которое больше всего напоминает ему о его мертвом сыне, и теперь симулирует болезнь, которая, несомненно, также напоминает ему о Киллиане. Дафна играет на горе отца, используя его против него. Если бы Софрония была здесь, она бы посмотрела на Дафну взглядом, настолько переполненным разочарованием и неодобрением, что он следовал бы за ней еще несколько дней и недель, поедая ее.

Но Софронии здесь нет, поэтому то маленькое чувство вины, которое испытывает Дафна, ускользает, стоит королю Варфоломею встать и снять свою накидку, которую он опускает ей на плечи.

– Нам достаточно болезней в этой семье, Дафна, – говорит король твердым, но добрым голосом. – Ты должна лучше заботиться о себе.

– Спасибо, Ваше Величество, – благодарит она, опуская взгляд. Ее пальцы задевают печать в кармане накидки, и она изо всех сил старается выглядеть спокойной.

Король возвращается к своему креслу и сборнику стихов, но, когда она подходит к полке, он снова начинает разговор.

– Это из второго тома, – его взгляд все еще прикован к книге.

– Что? – спрашивает она через плечо.

– «Мое мрачное настроение», – поясняет он. – Это сборник, который она написала после смерти брата. Киллиан ненавидел его, считал, что он слишком темный и мрачный. Но все же иногда есть что-то утешительное в том, чтобы видеть свое отражение в горе другого человека. Это помогает нам чувствовать себя менее одинокими.

Дафна пытается придумать, что на это ответить, но не может подобрать подходящих слов. Секунду он смотрит на нее поверх своей книги.

– Ты бы ему понравилась, – говорит король. Дафна подавляет неловкость и пытается вспомнить, что Беатрис говорила о стихотворении.

– Думаю, «Мое мрачное настроение» напоминает мне об отце. Я не помню его, но иногда все равно скучаю.

Это еще одна ложь, еще одна выдуманная уязвимость, чтобы втереться в доверие к мужчине, которого она в конечном итоге предаст. Но Дафну это не расстраивает даже тогда, когда король нежно ей улыбается. Так, как мог бы улыбнуться ей отец. Возможно, Беатрис права, и она в конце концов просто холодная безжалостная стерва.

Она снова поворачивается к полкам, притворяясь, что рассматривает их, пока работает над следующей частью своего плана. Той частью, которой она действительно боится. Дафна не может загадать желание, пока он здесь, и сомневается, что он позволит ей куда-то уйти вместе с накидкой: помимо печати, она чувствует в карманах тяжелую связку ключей и раздавленные под ней свернутые кусочки пергамента. В накидке полно всевозможных вещей, которые ему, вероятно, понадобятся. Так что, если она не может уйти с накидкой, ей придется заставить его уйти от нее в такой спешке, что он об этом и не вспомнит.

Дафна направляется к библиотечной лестнице, переносит ее в секцию стихов и начинает подниматься. Ей не нужно забираться слишком высоко – достаточно нескольких ступенек. Оказавшись на высоте четырех футов от земли, она глубоко вздыхает и перекатывается на цыпочки, делая вид, что тянется за книгой, находящейся всего на дюйм дальше возможного.

А затем она падает на покрытый ковром каменный пол, вытянув левую руку, чтобы остановить падение. И, как бы там ни было, крик, который она издает, когда ее запястье ударяется о землю, не фальшивый. Боль пронзает тело, на мгновение ослепляя ее. Когда Дафна открывает глаза, король стоит рядом с ней, протягивая ей руку. Несмотря на то, что она готовилась к этому, была готова к боли, это все равно невыносимо. Каким бы нежным ни старался быть король, она все равно вскрикивает, когда он касается ее запястья.

– Я думаю, оно сломано, – говорит он, вставая на ноги. – Не двигайся, Дафна, я схожу за флаконом с пылью, чтобы его вылечить.

Когда король Варфоломей выходит за дверь, она сует правую рукой в карман плаща, вынимает печать и кладет ее себе на колени, а затем вытаскивает флакон со звездной пылью. Требуется приложить усилие, чтобы открыть его одной рукой, в то время как другую от малейшего движения пронзает боль, но она справляется и высыпает блестящую серую пыль на кожу своей поврежденной руки.

– Я хочу, чтобы таких печатей стало две, – говорит она, четко произнося каждое слово.

Время превращается в патоку, и воздух вокруг нее замирает. Когда это ощущение проходит, там, где раньше была одна печать, лежат две.

Она засовывает дубликат в карман королевской накидки, а затем берет оригинал и пустой флакон. Вдруг открывается дверь, и она торопливо сует их в карман, морщась от боли в сломанной руке.

Однако, когда снова поднимает глаза, то видит не короля, а Байра. То, как он смотрит на нее, – нахмурив брови и опустив уголки губ, с подозрением в глазах, – говорит о том, что он видел печать в ее руках.

– Я упала, – говорит она ему.

Выражение его лица не меняется, но он поднимает руку, показывая ей флакон со звездной пылью, идентичный тому, который она только что использовала.

– Я видел, как мой отец разговаривал с гвардейцами, но это случайно оказалось при мне, – говорит он, а затем останавливается. – Что ты положила в карман?

– Мой карман? – спрашивает она, хмурясь. – О, когда я упала, печать твоего отца выпала из накидки, которую он мне одолжил. Я просто засунула ее обратно. Кажется, она не пострадала от падения.

Она снова лезет в карман, чтобы вытащить дубликат печати в качестве доказательства.

Байр не выглядит полностью убежденным.

– Но я видел, как ты что-то положила в карман.

Дафна не обращает внимания на бешеное сердцебиение и раздраженно вздыхает.

– Я знаю, что не нравлюсь тебе, Байр, – говорит она, стиснув зубы. Ей так больно, что даже не надо притворяться. – Но если ты хочешь обвинить меня в чем-то, может, для начала все-таки вылечишь, чтобы я могла ответить, не обращая внимания на боль?

Хмурясь, Байр пересекает комнату и опускается рядом с ней. Он открывает флакон и высыпает пыль на тыльную сторону ладони, а затем берет ее за сломанное запястье.

– Эй, – огрызается она.

Он морщится.

– Извини, – мягко говорит он. Его прикосновения тоже мягкие – мягче, чем она ожидала, хотя подушечки его пальцев грубые и мозолистые.

– Я хочу, чтобы эти кости исцелились, – произносит он, прежде чем снова взглянуть на Дафну. – Извини.

– Чт… – начинает она, прежде чем боль в ее запястье переходит в невыносимую агонию. Она может чувствовать движение костей, как они сливаются вместе, и это больнее всего, что она когда-либо испытывала.

Через мгновение все утихает, но не исчезает полностью. Под кожей продолжает пульсировать острая, черно-синяя боль.

– Мне все еще больно, – говорит она, глядя на свое запястье. Он по-прежнему держит его, большим пальцем прощупывая ее пульс.

– Да, скорее всего, так будет еще несколько дней. Ты никогда раньше не лечилась с помощью звездной пыли? – спрашивает он.

Дафна качает головой. У Беатрис и Софронии такое было много раз – у первой от безрассудства, у второй – из-за неуклюжести. Но Дафна всегда была очень осторожна. Конечно, у нее было немало ссадин и синяков, но они всегда заживали естественным путем.

– О, ну, исцеление чего-то вроде сломанной кости требует много магии. Часто больше, чем может дать звездная пыль. Кости уже восстановлены, но потребуется еще несколько дней, чтобы они полностью зажили и боль утихла. Кстати, не думаю, что одно «спасибо» тебя убьет.

Дафна отдергивает руку.

– Спасибо, Байр, – слащавым голосом благодарит она. – За то, что выполнял приказы своего отца, но не за то, что назвал меня воровкой.

Он хмурится.

– Я видел, как ты что-то положила в платье, – говорит он. – Если я ошибаюсь, прошу прощения, но…

– Если ты так сильно хочешь заглянуть мне под платье, тебе придется подождать, – она поднимает брови. – Мы еще не женаты.

Его щеки заливает алый румянец.

– Я не это имел в виду…

Дверь в библиотеку снова открывается, и, держа в руке сверток ткани, входит король.

– Я слышал споры за дверью. В чем дело?

Дафна прикусывает нижнюю губу и смотрит на короля Варфоломея своими самыми невинными глазами.

– Байр думает, что я что-то украла. Но вот, проверьте свою накидку. Клянусь, все на своих местах.

Она сбрасывает накидку и вздрагивает, когда ее запястье проходит через рукав.

Король хмурится.

– Я послал тебя сюда, чтобы помочь девушке, Байр, а не чтобы ты ее допрашивал.

– Просто проверь, – говорит Байр, передавая отцу накидку. – Я видел, как она что-то взяла, клянусь.

Король Варфоломей вздыхает, но берет накидку и ощупывает карманы.

– Здесь все, – говорит он Байру. – А теперь извинись.

– Но я видел…

– Проси прощения, – твердо повторяет король.

Байр съеживается, но заставляет себя встретиться с Дафной взглядом:

– Мне очень жаль.

– Я принимаю твои извинения, – отвечает Дафна с улыбкой, которая, как она надеется, больше великодушная, чем самодовольная. – И спасибо тебе огромное за исцеление, мой принц.

В поисках чего-то он еще мгновение задерживает на ней взгляд, но она закрывается, не показывая ему ничего, кроме чистого листа.

В тот же день Дафна садится за свой стол с королевской печатью, письмом, которое отправил ей король с просьбой присутствовать на чаепитии, и чистым листом пергамента. Повторить почерк короля с нуля труднее, чем сделать приписку в брачном контракте. Хоть он и аккуратен, дрейфующие галочки над «й» и наклонные буквы выдают в нем бывшего простолюдина.

Переняв этот стиль, она начинает составлять письмо от короля Варфоломея к императрице Маргаро.

Дорогая Маргаро, я рад, что мы смогли заключить новый брачный контракт для Дафны и Байра. Знаю, что первоначально планировался другой брак, но я искренне верю, что однажды они станут достойными королем и королевой, способными возглавить объединенный Фрив и Бессемию.

Должен заметить, у меня есть все основания полагать, что во Фриве есть повстанцы, которые замышляют заговор против этого будущего и намереваются выступить против нас. Я смиренно прошу, чтобы в интересах нашего союза вы отправили войска, чтобы положить этому конец. Возможно, вы могли бы использовать и свое влияние на Темарин, поскольку об их военной мощи ходят легенды и они тоже кровно заинтересованы в нашем едином будущем.

Ваш верный союзник,

Варфоломей, король Фрива

Дафна снова читает письмо, задаваясь вопросом, не стоит ли ей указать, в чем может состоять интерес Темарина, но решает, что лучше дать волю воображению повстанцев. Одного этого будет достаточно, чтобы довести Клиону и ее группу до безумия. Удовлетворенная, она берет печать и мгновение держит ее над свечой, а затем прижимает к бумаге рядом с поддельной подписью и толкает вниз – она видела, что так делал король. Когда она поднимает ее, то видит желтую сургучную печать с пятном посередине.

После этого она закутывает королевскую печать вместе с образцом его почерка в толстый шерстяной шарф и прячет сверток в коробке, которую привезла с собой из Бессемии, – снаружи простая деревяшка, но в куполообразной крышке спрятано достаточно большое для ее целей тайное отделение. Затем Дафна заполняет основное отделение коробки вторым шерстяным шарфом, который купила в городе вместе с Клионой, и ее письмом к Софронии.

Софрония

Когда Софрония возвращается после обеда в свою гостиную, то обнаруживает, что вполне довольная собой Виоли ждет ее с охапкой бумаг.

– Пожалуйста, скажите мне, что это не моя корреспонденция, – говорит Софрония, глядя на пачку – там, должно быть, сотни бумаг. Она знает, что Беатрис склонна к бессвязному письму, но это кажется новой крайностью.

– Это счета, – отвечает ей Виоли, бросая их на круглый стол, за которым Софрония утром пила кофе с королевой Евгенией. – Я поспрашивала, и это все, что удалось получить. Тут только то, что касается королевской семьи, но я подумала, что это тоже может помочь.

– Ты еще не просматривала их? – спрашивает Софрония. Она знает, что не найдет военного бюджета рядом со счетом от ее портнихи, но Виоли права, это будет полезно. Тем более что до недавнего времени хозяйство Софронии принадлежало Евгении.

Виоли качает головой.

– Нет, Ваше Величество. Боюсь, что не умею читать, так что для меня все это будет тарабарщиной. Но госпожа Лэдслоу – она отвечает за вашу бухгалтерию – заверила меня, что здесь все необходимые документы.

– О, – щеки Софронии краснеют. – Прошу прощения, я не имела в виду…

– Ничего страшного. Вы хотите взглянуть? Или мне вернуть их госпоже Лэдслоу?

– Нет, я посмотрю, – Софрония садится за стол и тянется к самому верхнему листу бумаги.

– Хотите чаю? Кофе? – спрашивает Виоли.

– Нет, но некоторая помощь будет кстати, – говорит Софрония, указывая на место напротив нее.

Виоли колеблется.

– Как уже сказала, я не умею читать.

– Ничего страшного. Я прочитаю вслух, и вместе мы найдем решение. Ты в Темарине дольше, чем я. Уверена, тебе есть что добавить.

– Если вы так считаете, Ваше Величество, – говорит Виоли.

– Софи, – поправляет Софрония. – Ты сэкономишь дыхание, а мне не будет казаться, что позади меня стоит моя мать.

Виоли улыбается:

– Тогда Софи.

– Это для обеда, который я устроила на прошлой неделе в честь дня рождения дочери двоюродного брата Леопольда, – говорит Софрония, просматривая суммы. Она трижды просматривает числа, чтобы убедиться, что они верны. – Это обошлось в десять тысяч астр? Я и не подозревала, что мы раздавали покрытые звездной пылью золотые самородки в качестве сувениров.

Виоли смеется.

– На самом деле, вы не так далеки от истины. Игристое вино импортировали из Селларии. Пятьсот астр за бутылку, а гости пили много. Были и другие расходы, но я считаю, что эта статья – самая большая.

– Кто составлял меню? – спрашивает Софрония. – Я не помню, чтобы одобряла это.

– Королева Евгения сказала, что не стоит беспокоиться о таких мелких деталях, поэтому она повторно использовала меню из предыдущего обеда, который она организовала, – рассказывает Виоли.

Интересно, думает Софрония. Пятьсот астр за бутылку – это не редкость для игристого вина, но для обеда? И тот факт, что оно было импортировано из Селларии, вызывает у Софронии любопытство. Она задается вопросом, на что еще пошли эти деньги.

– Я помню то игристое вино, – говорит она через мгновение. – Ты можешь узнать название виноградника? Раз Евгения так его любит, я могу заказать бутылку на ее день рождения.

Если Виоли и сочла эту просьбу странной, то не показывает виду.

– Конечно, Ваше… Я имею в виду, Софи.

Софрония возвращается к чтению. Она решает разбить стопку счетов на группы: события, одежда, предметы декора, еда и прочее. Быстро становится ясно, что «прочее» в основном состоит из разнообразных подарков для знати. Она узнает счет за браслет, который она отправила герцогине Бруне, когда наняла у нее Виоли. Тысяча астр. Но есть и другие, о которых она не знает. Только за последние две недели она, кажется, подарила все – от импортного фривийского жеребца лорду Вериме до летнего поместья на юго-восточной границе семье Коуст.

– Половину этих людей мне еще только предстоит встретить, – говорит она Виоли. – Эти подарки тоже дело рук королевы Евгении?

Виоли хмурится.

– Если это так, то просьба поступила не через меня, хотя, возможно, все еще существует некоторая путаница между вашим и ее счетами. Возможно, счета за подарки были выставлены вам по ошибке.

«Или Евгения использует меня, чтобы замести следы», – думает Софрония. Не все подарки поступают из Селларии, но она замечает, что все предметы роскоши, такие как драгоценности, шелка, вино и, по-видимому, даже лошади, не были куплены в Темарине, а импортированы из других стран, а это означает, что потраченные деньги не были вложены в экономику Темарина. Может быть, это лишь совпадение, но совпадения накапливаются, и вместе с письмом сэра Диаполио в Софронии прочно укоренилось подозрение.

«Это еще ничего не доказывает», – напоминает она себе. Она не может пойти к матери ни с чем, кроме веских доказательств.

Дойдя до середины стопки, она останавливается и потирает виски, чтобы избавиться от головной боли, расползающейся у нее за глазами.

– Все так плохо? – спрашивает Виоли.

Мгновение Софрония ничего не говорит. Вместо этого она откидывается на спинку стула и смотрит в потолок. Она не может сказать Виоли о своих подозрениях касательно Евгении, но есть еще одна проблема.

– Моя мать считала важным разбираться в финансах, – объясняет она Виоли. – С тех пор, как мне и моим сестрам исполнилось десять лет, мы вели свои собственные бюджеты, сами оплачивали счета. Было несколько случаев, когда одна из нас перерасходовала деньги, и мать отказывалась давать нам еще вплоть до следующего месяца. Однажды у моей сестры Беатрис закончились средства за неделю до конца месяца, и ей пришлось есть с наших с Дафной тарелок, тайком отдавать свои платья в дворцовую стирку вместе с нашими, даже самой делать прически перед вечеринками. – Она качает головой. – Должно быть, это звучит так легкомысленно.

Виоли улыбается.

– Звучит как правильное воспитание.

Софрония закусывает губу.

– Мои сестры все это ненавидели, но, честно говоря, это был один из немногих уроков от моей матери, которые мне понравились. Это немного напоминает головоломку, а мне всегда нравились головоломки. О, звезды, если бы Леопольд знал, как управлять своими расходами, возможно…

Она замолкает, приходя в себя и вспоминая о Виоли, которая все еще скорее чужая, чем наоборот.

– Извини, – говорит она.

– Неужели все так плохо? – спрашивает Виоли, глядя между стопками бумаг, теперь занимающими весь стол.

Софрония издает в глубине горла неопределенный звук.

– Само по себе? Нет. Как бы много денег это все ни стоило, если распределить эти траты на налоги со всего Темарина, цена не слишком высока. Конечно, я могу многое сократить – и буду сокращать в будущем, – но что меня беспокоит, так это то, что я знаю, что это только начало. Если бы мы посмотрели на другие счета, на счета Леопольда, вдовствующей королевы и принцев, на счета каждого дворянина, который зарабатывает на жизнь, облагая налогом людей, живущих на его территории… Я беспокоюсь, что там будет все то же самое. А если сложить все вместе…

– В некоторых случаях все даже хуже, – бормочет Виоли. Когда Софрония поднимает бровь, Виоли пожимает плечами. – Когда я работала на герцогиню Бруну, казалось, что она всегда старалась превзойти своих друзей. Если у леди Кестер появлялось новое платье, украшенное сотней бриллиантов, то у герцогини Бруны должно было появиться платье с двумя сотнями. Так же все обстояло с вечеринками, летними домами, каретами. А мужчины еще хуже. Большинство из них теряют тысячи астр за одну ночь, играя в азартные игры, а торговля лошадьми и гончими – их отдельное и очень дорогое хобби. Это то, что я заметила с тех пор, как приехала. Я и раньше слышала, что война всегда была неотъемлемой частью культуры Темарина, но полагаю, из-за того, что войны не было уже несколько десятилетий, на смену ей пришел полный упадок.

– Но это не их деньги, – мягко говорит Софрония. – И все же я не могу запросить их счета, не вызывая враждебности, – добавляет она. – Они сочтут меня иностранкой, которая вмешивается в их дела.

– Технически так и есть, – говорит Виоли, прежде чем споткнуться на слове и побледнеть. – Извините, Ваше Величество.

Софрония смеется.

– За что? Ты права. Но я бы не хотела, чтобы мои люди думали обо мне как о своем враге.

На мгновение она замолкает. Она знает, что ей нужно делать, – просто ей это не нравится.

– Не могла бы ты связаться с камердинером Леопольда и узнать, сможем ли мы найти в наших расписаниях время на пикник?

Виоли встает и поправляет платье.

– Займусь этим прямо сейчас.

Когда она уходит, Софрония бросает еще один взгляд на стопки счетов и берет следующий.

Прежде чем графики Софронии и Леопольда позволяют им устроить пикник, проходит несколько дней. Но, по крайней мере, звезды, кажется, на ее стороне, потому что погода идеальная: солнечная и яркая, но достаточно ясная, чтобы Софрония не задыхалась от тяжести своего атласного платья, на этот раз цвета ярко-синего сапфира.

Леопольд красив, Софрония не может этого не признать. Его темно-зеленый пиджак подчеркивает цвет его глаз, а бронзовые волосы в солнечном свете выглядят позолоченными.

– Ты злишься на меня, – говорит он, вырывая Софронию из ее мыслей. Он произносит эти слова тихо, хотя их стража держит подальше даже самых любопытных придворных.

Софрония смотрит на него, готовая это отрицать и сказать ему, что все в порядке, но, как только ее глаза встречаются с его, она понимает, что это будет бесполезно. Она злится на него, и, возможно, ей стоит сказать ему об этом.

– Да, – признается она, не сводя с него взгляда. – Я полагаю, что да.

Он качает головой.

– Если бы я мог начать все сначала, то сделал бы все по-другому.

Какой-то безрассудный уголок ее сердца растапливается.

– Правда?

Он кивает.

– В тот день я бы выбрал другой маршрут. Может быть, вокруг северной стороны дворца.

Тот уголок ее сердца снова темнеет.

– О, – произносит она, отворачиваясь от него и глядя на силуэт дворца. – Думаю, тогда я бы не стала злиться на тебя хотя бы потому, что была бы слишком несведуща, чтобы знать, что мне следует злиться. Ты бы предпочел, чтобы я оставалась в незнании?

Леопольд тяжело вздыхает.

– Я не это имел в виду, Софи.

– Нет? – спрашивает она. – Эти мальчики все равно были бы мертвы, не так ли? И лишь звезды знают, сколько других таких же. Исчезло бы только мое знание об этом. Может быть, еще не поздно, поговори со своим эмпиреем, спроси у него, сможешь ли ты пожелать более глупую жену.

– Ты шутишь, – говорит он ей. – Желания даже так не работают.

– Я знаю, – огрызается Софрония. – Потому что я не дура, Леопольд. Я сержусь на тебя не за то, что видела казнь. А за то, что они вообще состоялись.

– Как бы ты поступила? – спрашивает он после долгого молчания.

Софрония колеблется. Неважно, как бы поступила она. Ей не суждено надолго стать королевой, это все временно. Вскоре Темарин окажется под властью Бессемии, под властью ее матери, а Леопольд, его братья и мать будут отправлены в изгнание в какое-нибудь далекое место. Все это не имеет значения.

Но, может, и имеет. Пройдет еще несколько недель, прежде чем Темарин и Селлария вступят на войну, еще несколько месяцев до того, как эта война настолько истощит Темарин, что ее мать сможет захватить власть. И это даже без учета того, что может замышлять Евгения. Сколько людей умрет от голода и казней, а когда придет зима – от холода? Это имеет значение. И нет причин, по которым Софрония не может и выполнять приказы своей матери, и помогать темаринцам.

– Ты сказал, что уровень преступности в Темарине очень высок. Снизился ли он с тех пор, как ты ужесточил наказания?

– Это не я ужесточил наказания. Мой совет решил…

– В приказе написано твое имя, – перебивает она. – Эти казни произошли по твоему приказу. Не по приказу твоей матери или твоего совета. По твоему.

Он морщится, но не возражает.

– Нет, – отвечает он. – В последние недели уровень преступности даже вырос. Я только что узнал, что казни теперь будут проводить дважды в неделю, потому что камеры в тюрьме переполнены.

Софрония кивает.

– Итак. Все эти люди, да и не только они, решили, что готовы пойти на грабеж, даже если расплатятся за это жизнью. Насколько отчаянным должен быть человек, чтобы сделать такой выбор, Леопольд? Эти мальчики были детьми. Они должны были играть со своими друзьями, как это делают твои братья. Вместо этого они решили рискнуть своей жизнью, обкрадывая людей, которым повезло больше, чем им. Ты должнен попытаться понять, почему. – Он молчит, поэтому она продолжает. – Это вопрос, над которым я много думала, – признается она в своем открытии. – И я даже взяла на себя смелость просмотреть свои счета по хозяйству. Я потратила более пяти миллионов астр всего за две недели с тех пор, как приехала.

– Это… много? – спрашивает он, хмурясь.

Софрония сдерживается, чтобы не закатить глаза.

– Да, – отвечает она. – Даже одного миллиона астр хватило бы, чтобы накормить всех жителей Кавелле на месяц вперед. Я проверяла. Кроме того, большая часть этих денег пошла на подарки людям, которых я никогда не встречала, вечеринки, которые я даже не хотела устраивать, и услуги, о которых я никогда не просила. Ты знаешь, что шторы в нашей спальне пропариваются три раза в день по сто астр за пару? А это много, – добавляет она, потому что он все еще выглядит сбитым с толку. – Я думаю, большая часть этих платежей регулярно выполняется каждую неделю или месяц с тех пор, как хозяйство ведет твоя мать. Эту ситуацию достаточно легко исправить, но я подозреваю, что то же самое наблюдается и в твоих счетах, и в счетах дворянских хозяйств, которые корона финансово поддерживает. Твоя мать, твоя тетя, твои братья, все, кто полагается на твою доброту. Нашу доброту.

Леопольд хмурится.

– Ты хочешь проверить их счета? – спрашивает он. – Сомневаюсь, что они будут довольны, что ты хочешь следить за их расходами.

– Им не нужно об этом знать, – говорит Софрония, слегка улыбаясь. – Если, конечно, я не найду того, что может вызвать сильное беспокойство.

– Я не знаю, Софи, – колеблется Леопольд. – Это наши деньги, и мы можем позволить себе роскошь, которая соответствует нашему статусу.

– Наши деньги, – повторяет она, долго глядя на Леопольда, и у нее в голове складывается картина. – Леопольд… как ты думаешь, откуда у нас деньги? – спрашивает она.

Он пожимает плечами.

– Честно говоря, никогда особо не задумывался об этом, но, наверное, есть какое-то хранилище. Может быть, оно под дворцом?

Ей требуется все ее самообладание, чтобы не встряхнуть его.

– Мы получаем их с налогов, Лео, – говорит она. – Каждый месяц мы собираем с людей налоги за право жить в нашей стране. Они также платят налоги своим землевладельцам – герцогу или графу, которому принадлежит земля, где стоит их дом. И все деньги до последней астры приходят во дворец из карманов тех же самых людей, которые так отчаянно нуждаются в деньгах, что готовы рисковать своей жизнью, идя на грабеж.