Текст книги "Жена хозяина трущоб (СИ)"

Автор книги: Лика Семенова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 21 страниц)

Лика Семенова
Жена хозяина трущоб

Глава 1

Я слышала, как она подошла. Уже по шагам знала, что это Джинни. Но не обернулась. Так и сидела на краю обрыва над Разломом и смотрела на «ту» сторону, искристую от ярких огней на фоне черного ночного неба.

Джинни положила ладонь мне на плечо:

– Уже поздно, надо идти.

Я не ответила. Пошлепала рукой по земле, чтобы подруга села рядом. Джинни выполнила просьбу, опустилась. Так же, как я, обняла тощие колени и тоже уставилась на огни. «Та» сторона всегда казалась нам, трущобным, необыкновенной сказкой. Все мы мечтали оказаться там, в Полисе, но наше мрачное будущее было только за спиной, в Кампаниле. Особенно мое. Неотвратимое и жестокое.

Джинни не выдержала:

– Там твоя тетка с ума сходит. Завтра… такой день… – Она замялась: – Они до смерти боятся, что ты сбежишь.

– Куда? У него даже в Полисе свои псы.

Подруга не ответила. Какой тут ответ? Я прикована к этим трущобам длинной незримой цепью. К трущобам и их хозяину…

Я стиснула зубы до ломоты в челюсти. Рыдать уже не оставалось сил, и я была наполнена какой-то холодной тяжелой злобой. И животным страхом. Таким, что стыла кровь в жилах. Не представляю, как вынесу, оказавшись завтра с Марко наедине, когда между нами уже не будет стоять его обет… Когда стану его вещью. Осталось меньше суток.

Я сосредоточилась на далеких огнях, наблюдала, как едва различимая оранжевая точка аэрокара отрывается от посадочной платформы высотного дома и набирает высоту. Мне всегда было интересно, что они делают на «той» стороне… как живут… Не снаружи, а внутри. Некоторые из трущобных, конечно, если очень повезло, служили прислугой, как Роза, или пристраивались на черные работы. Но особо не болтали, боялись лишиться хорошего места. Все мы знали, как «Отче наш», что нам там не рады, нас не ждут. Там мы чужие, отбросы, неликвид. Мы просто потомки тех, кто когда-то выжил вопреки всему. Детьми мы с Джинни часто бегали по окраинам. Пытаясь глотнуть, понюхать этой другой жизни, украдкой, прячась от полиции. Теперь уже не бегали… потому что не мечтали.

Я опустила подбородок на сложенные руки:

– Джинни, ты как думаешь, отсюда вообще реально сбежать? Так, чтобы он не нашел? Никогда?

Краем глаза я видела, что она напряглась, повернула голову.

– Софи?.. – Повисла многозначительная пауза. Подруга будто захлебывалась вдохом. – Что ты задумала? Скажи, ради бога!

Я покачала головой:

– Ничего, конечно. Забудь. Я не хуже тебя понимаю, что это невозможно. Завтра все закончится.

Джинни это не успокоило:

– Не дури, слышишь, с Марко не шутят. За тобой и так постоянно «хвосты» болтаются. Наверняка и сейчас где-то рядом. Значит, он что-то чует, слышишь! Умоляю, не сделай ошибки. Он никогда не простит. Он убьет тебя, Софи.

Я почти выкрикнула, и слезы брызнули из глаз:

– Думаешь, я этого не знаю?

Джинни подвинулась ближе, обняла меня за плечи. Пробормотала едва различимо:

– Просто не зли его, и все будет хорошо. Никогда не зли. Наверняка это не так сложно. В конце концов, он не просто так берет – женится хотя бы. Тварь он, как есть – такое не исправить, только и деньги, и власть – все у него. И бояться кроме него здесь некого. Теперь он заправляет и Кампанилой, и Черной скалой. Остальные районы – уже просто дело времени.

Казалось, мое лицо застыло, превратившись в глиняную маску. Я вновь уставилась на огни за Разломом:

– Я не хочу бояться. Никого. Я чувствую себя куском мяса. Свиньей, которую откормили к празднику. Осталось только вспороть брюхо. Странно надеяться, что свинье это может понравиться. Я ненавижу его.

Джинни отстранилась, ее раскосые глаза влажно блеснули:

– Прекрати, слышишь! Выбора нет, а так ты делаешь только хуже. Себе же хуже. Ведь можно же найти в этом что-то хорошее. Хоть что-то.

Я утерла лицо:

– Хорошее? Поставь себя на мое место. У него не просто руки в крови – он по горло залит кровью. Он утонул в ней! От него разит кровью! И я задыхаюсь.

Джинни промолчала. Она, как и все здесь, знала, что я права. Но понимала ли? Наконец, пробормотала:

– А кто тут не в крови?

Мы какое-то время молча сидели, таращась на огни «той» стороны. Я была благодарна, что Джинни сейчас оказалась рядом. И что замолчала. И внутри меня вдруг стало пусто до звона в ушах, словно исчезли все мысли, все страхи. Все исчезло. Вот бы было так всегда… Но я точно знала, что через пару мгновений снова накатит, задушит. Станет так невыносимо, что захочется кричать.

А сейчас я просто смотрела на висящий над городом маленький кругляш Луны и не верила россказням, что когда-то она была больше, до взрыва. Да и Разлом, как утверждают, когда-то был рекой, название которой уже никто не помнил. Земная кора лопнула по руслу, вода исчезла, а из трещины теперь поднимался жар, и глубоко внизу виднелось огненное нутро. Мы другого не видели.

Я с трудом поднялась на ноги, кивнула Джинни:

– Пошли.

Правильно говорят: перед смертью не надышишься. Но не хочу, чтобы меня возвращали домой силком. Чувствовала, что этим закончится, если промедлю еще.

Мы карабкались в гору, на холм Кампанилы. На фоне сероватого неба отчетливо виднелась чудом уцелевшая башня древней каменной колокольни, покрытой изумительной резьбой, словно кружевом. Она и дала когда-то название нашему району. У колокольни возвели новую церковь, и она стала центром квартала.

Чтобы все же еще немного потянуть время, я свернула на длинную дорогу, огибающую холм с востока. Она поднималась вдоль толстой трубы трущобного коллектора, сбрасывающего нечистоты прямо в Разлом. Справа виднелись небольшие огороды и забор скотобойни, от которой даже сюда доносился специфический запах. У Джинни там работал отец. Она этого стеснялась, но при любом безденежье в их доме всегда было мясо и потроха.

Дорога вдоль коллектора уперлась в обрыв, к которому жалась ржавая лестница в несколько пролетов. Вела на рыночный пустырь. Конструкция шаталась, железо стонало под ногами. Я остановилась и обернулась, глядя сверху вниз. Едва различимая фигура «хвоста» терлась у подножия лестницы. Странно, что он не поторапливался. Если наверху поднажать, можно оторваться и скрыться в темноте. Но сейчас это не имело смысла.

Меня передернуло, когда мы поднялись наверх – лучше бы шли короткой дорогой. Рыночный пустырь был просто открытой площадкой. Утром и днем торговали, чем попало. В остальное время тут мальчишки гоняли в футбол, а иногда утраивали танцы. По особым случаям… Завтра здесь накроют столы, щедро выкатят выпивку. Над пустырем уже растягивали сеть гирлянд. Будет праздник для всех, кроме меня. Зачем я здесь пошла?

Джинни дернула меня за рукав:

– Там Марко…

Холодея, я повернула голову, сразу различила его затянутую в черную кожу широкую спину. На краю пустыря виднелись несколько фургонов под отвратительным слепящим прожектором. Мерзавцы из окружения Марко осматривали шеренгу выстроившихся женщин. Я слышала их рыдания и всхлипы. Мне не надо было пояснять, что здесь происходит. Это были отловленные девушки с диких территорий, которых продавали в бордели на «той» стороне. Бизнес был налажен, как нельзя лучше, об этом здесь знал каждый первый. Но я никогда не видела, как происходит эта мерзость. И сейчас не хотела смотреть.

Я взяла Джинни за руку, отошла в тень забора:

– Пошли быстрее, пока не увидел.

Мы старались идти неслышно, но это не помогло. Я встала, как вкопанная, услышав окрик Марко:

– София, остановись.

Глава 2

Сделать наперекор было опасно и глупо. Я медленно повернулась, смотрела, как Марко приближается. Сам. Крепкий, коренастый, ширококостный, массивный, как бык. И такой же непредсказуемый и опасный. Он и сам понятия не имел, сколько крови в нем было намешано, не знал ни отца, ни матери. Его жесткие черные волосы немного вились, спадали на смуглый лоб. Левая щека вместе с глазом и бровью была изуродована глубоким шрамом. Пару лет назад, в разгар поножовщины в Черной скале. Глаз чудом не вытек, но теперь всегда был полуприкрыт, делая его грубое лицо попросту пугающим. Тогда случилась особо кровопролитная стычка, Марко хорошо искромсали, и я молилась, чтобы он не выжил. Но молитва не помогла…

Я заметила, как Джинни предусмотрительно отошла подальше, к самому забору. И я осталась одна.

Марко встал передо мной, заслоняя мерзкий свет прожектора:

– Что ты здесь делаешь? Почему ты еще не дома?

Я опустила голову, чтобы не видеть его искалеченного лица, от которого по хребту пробирало морозцем:

– Я уже иду…

– Где ты была?

Я сглотнула, понимая, что от страха пересохло во рту:

– Я гуляла… Перед сном.

Марко шумно выдохнул, с трудом задавливая злость. Повернул голову, глядя куда-то в сторону:

– Джонатан!

Я сразу поняла: Джонатан – это «хвост», который таскался за мной. Тот подбежал тут же – уже вскарабкался по лестнице.

– Я, патрон!

Марко смерил меня тяжелым взглядом:

– Где она была?

– Вышла из дома, а потом два часа сидела у Разлома.

– Одна?

– Одна, патрон. Потом пришла вон та, – Джонатан кивнул в сторону Джинни.

Марко шумно выдохнул, вновь посмотрел на меня:

– Мне не нравится, что ты разгуливаешь по ночам. Я запрещаю, слышишь? Моя жена не должна слоняться в темноте, словно продажная девка.

Я сжала зубы, но не удержалась:

– Я еще… не жена, – голос предательски дрогнул, но мне было безумно важно это произнести.

Марко коснулся моего лица, и сердце оборвалось.

– Это ничего не меняет. Станешь ею завтра… – Он стиснул пальцы на моем подбородке, заставляя поднять голову: – Зачем ты пришла сюда? Видеться накануне свадьбы – дурная примета. Это не к добру, София.

Я опустила глаза. Теперь видела в расстегнутом вороте серой рубашки его волосатую грудь, на которой покоился большой золотой крест. Как символ фанатичной веры. Но вера Марко была своеобразной… если не сказать, избирательной. Она никак не мешала ему творить все то, что он делал.

– Прости, я не знала, что ты здесь. Я просто пошла этой дорогой.

Марко вновь шумно выдохнул, и было понятно, что едва сдерживался. Он вынудил меня смотреть в его изуродованное лицо:

– Ты должна выспаться и хорошо выглядеть завтра. Поняла? Я не хочу видеть в церкви помятое лицо. – Он склонился совсем близко, и его губы едва не касались моей щеки: – И недовольное или несчастное – тоже. Ты должна ценить то, что я тебе даю, София. Любая мечтала бы оказаться на твоем месте. Но я предпочел всем остальным тебя.

Я молчала. Наверное, лучше молчать. Никогда не угадаешь, что может его разозлить. Фраза, взгляд, вздох… впрочем, я еще всего не знала – только предстоит узнать. И учение не обещает быть гуманным.

Я стояла, оцепенев. Вздрогнула всем телом, когда от фургонов раздался истошный визг и неистовое рыдание вперемежку с мольбами. Я не хотела смотреть, что там происходит, и сейчас была рада, что Марко заслонял собой обзор.

Он почувствовал, как я вздрогнула. Понял, почему. Отстранился и повернул голову:

– Заткните эту суку!

Я расслышала удар, сдавленный вскрик. И тишина… Лишь стрекот кузнечиков и отдаленные голоса. Это было чудовищно. Невыносимо до звона в ушах. Марко вновь склонился, хозяйским жестом заводя руку мне на затылок. Чтобы больше не дергалась.

– Так ты поняла меня, София?

Я не находила в себе сил что-то сказать. Если бы подо мной в эту минуту появился еще один Разлом – я была бы счастлива.

Марко не нравилось мое молчание:

– Ну же! Я хочу услышать ответ.

Я с трудом разомкнула губы:

– Да, я поняла. Я сделаю, как ты хочешь. Завтра я буду улыбаться.

Его губы чуть дрогнули, взгляд потяжелел:

– Хорошо… – голос стал ниже, срываясь на хрип.

Он провел рукой по моим волосам, и я изо всех сил стиснула зубы, чтобы не задрожать. Задыхалась от страха. И даже не могла вообразить, что будет завтра. Я стояла у самых ворот ада.

Пальцы на моем затылке стали жестче, и я уже не могла даже повернуть голову. Марко вновь склонился совсем близко:

– Ты нарушила порядок. Уже ничего не исправить. Теперь, полагаю, Господь не обидится, если я сделаю это сейчас.

Я чувствовала, как его губы касаются моих. Замерла, понимая, что сердце сейчас просто не выдержит. Я почувствовала чужой язык, и рука на затылке снова сжала до боли. Марко прошипел мне прямо в губы:

– Разожми зубы.

Я задеревенела. Понимала, что сейчас он разозлится, но сделала все наоборот. Сцепила крепче, до ломоты. Не могу.

– Разожми зубы! И будь ласковой.

Он надавил пальцами по бокам моей челюсти, и от боли я открыла рот. Его язык тут же скользнул внутрь. На мгновение показалось, что я сейчас задохнусь, пыталась отстраниться, но не было ни малейшего шанса. Единственное, что я могла – позволить ему делать то, что он хочет. Всегда и во всем.

Я пыталась расслабиться, абстрагироваться от того, что происходило. В то же время понимала, что чем быстрее он получит то, что хочет, тем быстрее отпустит. Я стала опасливо отвечать на этот кошмарный поцелуй, чувствуя, что его руки становятся просто тисками, дыхание тяжелеет. И до смерти боялась, что Марко решит устроить брачную ночь прямо здесь и сейчас, в пыли. Он уже почти нарушил свой обет.

Новый вскрик от фургонов заставил меня снова содрогнуться. Я инстинктивно стиснула зубы, и Марко зашипел, резко отстраняясь. Кажется, я прикусила его язык. Он повернулся к своим людям:

– Да заткните вы, наконец, эту суку!

Я зажмурилась, когда услышала выстрел, и спрятала лицо в ладонях. Вой тут же оборвался, будто выключили тумблер. Они убили эту несчастную…

Марко тяжело, шумно дышал, нервно прочесал пальцами волосы, будто приходил в себя. Посмотрел на «хвоста»:

– Джонатан, отведи ее домой сейчас же. И если она свернет с дороги хоть на шаг, я оторву твою башку.

Тот с готовностью кивнул:

– Да, патрон.

Марко посмотрел на меня:

– Уходи.

Я не заставила повторять. Посеменила к выходу с рыночного пустыря, едва ощущая свое тело. Я не понимала, как буду жить. Не понимала, что будет дальше. Наверняка знала только одно: так – не смогу.

Не смогу!

Глава 3

Тетка Марикита встретила меня перепуганным взглядом. Выдохнула с невероятным облегчением:

– Слава тебе, Господи… Наконец-то вернулась. Где ты была?

Я молчала. Просто пошла к узкой лестнице на второй этаж. Но тетка не отставала:

– Что случилось? На тебе лица нет. Разве так можно? Завтра такой день! Посмотри на себя! Привидение! Да что с тобой?

Я не обращала внимания на ее слова, просто поднималась, слушая, как надсадно скрипят под ногами ступени.

– Софи!

Я не реагировала. Добралась до своей комнаты, скользнула внутрь, в темноту, и быстро заперлась на щеколду. Тетка толкнулась:

– Софи! – Стучала в дверь, как истеричка: – Софи! Софи! Я сломаю дверь, если не отопрешь! Слышишь?

Я прислонилась спиной к стене, сцедила выдох через сжатые зубы:

– Если ты не уйдешь, завтра я скажу Марко, что ты меня избила. Синяки будут, не беспокойся.

Тетка моментально затихла, словно подействовало какое-то магическое заклинание. Подобные угрозы всегда действовали безотказно, но легче мне от этого не становилось. Я буквально кожей чувствовала присутствие за дверью. И точно знала, что она прижала ухо, чтобы расслышать, что я делаю. Тетка простоит минут пять, а потом я услышу, как крадется по ступеням вниз. Чтобы накрепко запереть входную дверь на все засовы. Если она не укараулит меня в этом доме – жестоко поплатится. Она это понимала. Но завтра ее надзору конец, может выдыхать.

Я никогда не любила тетку Марикиту. Она меня – тоже. Называла приблудной, потому что когда-то давно мама явилась к родной сестре с младенцем на руках. И просила приюта. Маму я помнила плохо, она умерла, когда мне было семь. И весь ее образ со временем подернулся дымкой, как бы я не пыталась воскресить в памяти черты.

Только повзрослев, я начала понимать, почему тетка не выставила меня на улицу. Уже тогда она лелеяла мысль подороже продать меня. Даже не имело особого значения, насколько красивой я вырасту. Было вполне достаточно признаков чистой расы, которая так ценилась на «той» стороне. Белой кожи, рыжих волос и голубых глаз. Для трущоб это было штучной редкостью – здесь почти все давным-давно крепко перемешались, образовав свой особенный генотип. За редким случайным исключением. Наверняка и в нашей семье отыщется много интересного, если копнуть. Просто изредка может случиться генетический сбой, как у меня… Все считали это везением, будто я вытянула счастливый билет. Я же – проклятием. Мечтала хотя бы покрасить волосы, чтобы не отличаться от остальных, но Марко никогда не позволит, скорее, обреет налысо.

Трущобные всегда каким-то чутьем понимали, что лучше меня не трогать. Парни обходили стороной, только жадно глазели. Девчонки не хотели со мной знаться. Даже в школе сидеть за одной партой. Джинни говорила, что они просто завидовали. Боялись показаться рядом со мной уродинами. А Джинни не боялась – у нее не было никаких иллюзий по поводу своей внешности. Мелкая, очень смуглая, с раскосыми азиатскими глазами и несоразмерно маленьким носом, похожим на пуговицу. Зато у нее была шикарная гладкая коса до пояса, толщиной с мою руку. С Джинни не водились из-за ее отца. Из-за работы на скотобойне. Он резал скотину, а не людей… как здесь считалось – в этом было слишком мало геройства.

Тогда, три года назад, Марко был правой рукой старого хозяина Кампанилы, его преемником. Меня выбрали ему в жены, когда мне было восемнадцать – такая жена повышала его престиж. Но, к счастью, этот брак тогда не состоялся. Люди из Черной скалы пристрелили старого хозяина. Марко принял власть и дал публичный обет не касаться меня до тех пор, пока не отомстит. Кровавые стычки длились почти три года, но два месяца назад все, к сожалению, закончилось – он получил контроль над Черной скалой. Сколько раз за это время я надеялась, что это чудовище попросту не вернется…

Я услышала, как тетка Марикита, наконец, уходила. Ступени стонали под ее немалым весом. Разожралась на продуктах, которые все эти три года привозили по приказу Марко. Ему было нужно, чтобы я оставалась здорова и хорошо выглядела. Нет, эта забота была не обо мне – о его престиже. Марко не способен на какие-то человеческие чувства. Я была бы полной идиоткой, если бы надеялась на это.

Теткины шаги, наконец, затихли. Я была рада, что она убралась. Я задыхалась, будто Марикита воровала кислород. Я порывисто кинулась к окну, распахнула створу, видя толстые черные решетки. Тетка все время боялась, что я выпрыгну и сверну себе шею. Дура… Будто при желании я не смогу этого сделать за пределами дома. Я ткнулась лбом в прутья, глубоко дышала. Посмотрела вниз. Под окном был обрыв, образованной неглубокой расщелиной. Сейчас он казался просто непроглядной бездной, над которой виднелись огни домов, лепившихся друг к другу выше в гору.

Тетка не знала, что я боюсь высоты. Я еще как-то могла смотреть из окна вниз, но спрыгнуть никогда бы не решилась. Просто не сумею, это было выше меня. Наверное, сердце разорвется раньше, чем я разобьюсь о камни. Не знаю, что должно случиться, чтобы я правда прыгнула.

Я отошла от окна, включила, наконец, лампу, и тут же опустила голову, не в силах смотреть на подвенечное платье, висящее на вешалке. Тетка выгладила его, и тяжелый дорогой атлас струился идеальными складками. Я не выбирала это платье – выбирала тетка из каталога, привезенного с «той» стороны. А может и вовсе не она. Платье было слишком хорошим для ее безобразного вкуса. Предельно простое и одновременно безупречное. Приталенное, с длинными узкими рукавами по самую кисть и скромным вырезом, украшенным крошечными круглыми перламутровыми пуговицами. К платью полагалась длинная тончайшая вуаль и венок из живых апельсиновых цветов, законсервированных каким-то мудреным способом. Кажется, он назывался флердоранж. Символ невинности. Говорят, такие венки были очень древней традицией. Древней уже тогда, до катастрофы.

Я ненавидела это платье. Сердце кольнуло от желания сорвать его с вешалки, бросить под ноги, истоптать, порвать… но моя проблема не решалась так просто. Всего лишь не будет платья, но это не отсрочит свадьбу.

Я выключила лампу, чтобы не видеть. Легла на кровать. Слез не было – кажется, я уже выплакала все, что могла. Внутри осталась лишь гулкая пустота. И холод. Будто я была уже не живой. Я бы хотела уснуть и не проснуться, навечно окунуться в спокойную спасительную темноту, тишину. И падать, падать бесконечно. Но даже в непроглядной черной мгле до ушей доносился навязчивый стук. Тетка… Чего ей еще?

Я с трудом открыла глаза и даже подскочила на постели: за открытым окном было уже утро. Я с ужасом посмотрела на дверь, слыша теткин крик:

– Софи! Софи! Отопри! Иначе я ломаю дверь!