Текст книги "Вперед, безумцы! (сборник)"

Автор книги: Леонид Сергеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 34 страниц)

– Так, но ты сама себе противоречишь. Час назад говорила, что нельзя останавливаться, – усмехнулся я.

Дочь погрустнела, и до меня запоздало дошло, что я выбрал слишком неравноценного соперника. Пожиная горькие плоды победы, я лихорадочно перебирал способы взбодрить дочь. «Идиот, – мелькнуло в голове. – Ее непримиримость, беспокойный дух и есть самое прекрасное в молодости. Ведь я и сам был таким, да, собственно, таким и остался. А ее призываю к трезвости и практичности. Нет, чтобы все свести к шутке или терпеливо все объяснить, завелся как мальчишка!»

– Противоречия свойственны всем талантливым натурам, – попытался я поправить дело.

– Хм! Не говори со мной как с дурой. Я прекрасно знаю, что не талантлива. Просто способная. В тебя, кстати.

– Спасибо.

– А почему я всегда спешу, могу сказать, – дочь окончательно повеселела. – Потому что второй жизни-то не будет.

– Это точно, – серьезно согласился я, и мы продолжили работу.

Закончив стены, мы установили стропила, сколотили каркас крыши и натянули на него полиэтиленовую пленку. Наше жилище все больше обрастало необходимыми атрибутами, шаг за шагом мы шли к своей цели.

К исходу третьего дня мы уже расставили в доме чурбаны-мебель, перенесли вещи и по случаю новоселья закатили пир. Дочь наловила рыбы и запекла ее в тесте, а из ягод приготовила отличный кисель. Впервые мы ужинали не на поляне, а в собственной обители, почти законченном доме – оставалось только обтесать половые жерди, забить фронтоны, вставить окно и навесить дверь. Уплетая ужин, я подумал: «главное в нашем строении – крыша – уже есть и теперь нам никакие дожди не страшны, хотя, похоже, они и не предвидятся – погода стоит сухая, жаркая, за все время не появилось ни одной тучки». Точно угадав мои мысли, дочь сказала:

– Нам удивительно повезло с погодой. Посмотри, как я загорела! Да и ты тоже… Говорят, что загар вреден, ну и пусть. Зато красиво, правда?.. У нас в Строгановке есть одна девица, она круглый год ходит смуглая. Лето проводит на юге, а зимой катается в горах. У нее папаша туз какой-то… Эта Катька, ее Катькой зовут, живет отдельно от родителей. У нее квартира обставлена заграничной мебелью, в институт она приезжает на собственном «Москвиче»… Она такая красотка! Когда идет по институту, все бросают работу… «По утрам, – говорит, – у меня на лице косметические изменения». Это так она называет припухлости под глазами. Она все вечера праздно проводит. Она ветреница. И голос у нее бесчувственный. А художник – вообще никакой. И вкусик у нее того – чересчур продуманная одежда, а надо одеваться скромнее. Ее украшения так и говорят: «Взгляните на меня, полюбуйтесь!». И как не понимает, для каждой женщины есть свое украшение, ведь верно?

Я поддакнул. Мы уже закончили ужин, и, откинувшись, я закурил.

– Катька прямо не знаю какая рациональная, – продолжала дочь. – «У меня, – говорит, – все есть, мне надо просто мужчину работягу. Лишь бы любил меня и не был пьяницей. У кого есть такой знакомый?». Представляешь? Не понимает, что истинное счастье не построишь на богатстве, верно?

Я кивнул.

– Наш натурщик взял на себя миссию сводника, решил ее познакомить с приятелем, скромным инженером. «Только не вздумай говорить ему, как я живу, – предупредила Катька. – Вообще обо мне ничего не говори, понял?» Они встретились в каком-то сквере. Натурщик с приятелем пришли вовремя, Катька чуть опоздала. Нарочно… И явилась… в драном пальто и сбитых туфлях. Представляешь? Натурщик возмутился, отвел ее в сторону: «Под кого ты замаскировалась? – спрашивает. – Под дворника, что ли? Тебе что, надеть нечего?» «Молчи, ничего не понимаешь», – нахмурилась Катька. Вот хитрюга! Ну в общем, они прошлись, натурщик поговорил с ними немного для приличия, потом ушел. А Катька, что ты думаешь, вдруг и говорит этому инженеру: «Знаете что, здесь недалеко живет моя тетя. Сейчас она ушла в театр. Мы можем у нее посидеть». Инженер вошел в Катькину квартиру и ахнул. Увидел китайский фарфор, дорогую стереоустановку и растерялся. А тут еще Катька открыла бар, достала виски, поставила модную пластинку. Ну в общем, больше они не встречались. Как ты думаешь, почему?

– Наверняка инженер понял, что попал в Катькину квартиру, и подумал, что не сможет удовлетворить ее запросы. Видимо, он ищет женщину, для которой существуют другие ценности.

– Я тоже так думаю, – заключила дочь и продолжила: – У нас в институте полно смешных девиц. Одна, Тамара, работает на кафедре рисунка. Ей тридцать лет, у нее есть ребенок, но с ним сидит ее мать пенсионерка. Тамаре все время звонят поклонники. Как-то целый месяц звонил один, но Тамара извела его дурацкими вопросами. Где они познакомились, никто не знает. Он был журналист… Все началось с первого звонка, когда Тамара спросила в трубку: «А скажите, вы знаете журналиста?» и назвала какую-то фамилию, но мужчине, видимо, эта фамилия ничего не говорила. Тогда Тамара назвала еще одну. «Вспомнила, – прямо кричит. – Уж этого вы должны знать, его все знают». Вот дуреха, да? Ну, в общем, она все же нашла общих знакомых и потом по телефону сообщила журналисту: «Ваш приятель хорошо о вас отзывался». И тут же спросила: «А какие статьи вы написали? Назовите и оставьте ваш телефон, я сама позвоню». И не поленилась, пошла копаться в библиотеку, представляешь? Потом звонит ему: «Вы знаете, мне понравились ваши работы. А скажите, под каким созвездием вы родились?». Умора! Совсем спятила – и как ей не надоело все вычислять? Короче, журналист больше не звонил. И правильно! Что за унизительные проверки, верно?

Дочь говорила без умолку, но внезапно притихла. Было нетрудно догадаться, о чем она задумалась, и я спросил напрямую:

– Ты мне не говорила, но, наверно, у тебя тоже есть ухажер?

– Нет, – быстро ответила дочь, точно ожидая этого вопроса. – Я вообще не собираюсь замуж. Не хочу, чтобы кто-то вникал в мою жизнь. Надо перестраивать себя и быт… И с матерью жить не хочу. Вот бы жить отдельно, как Катька…

«Все-таки она еще ребенок. Большой ребенок», – подумал я, забираясь в спальник.

Весь следующий день я занимался оконной рамой и дверью: делал бруски, замерял и прилаживал их друг к другу, сбивал гвоздями. Дочь плела корзины, изгибала туески, делала из глины горшки, которые мы позднее намеревались обжечь на костре и использовать как подсобную посуду. Дочь была задумчивой. Судя по ее припухшему лицу, она плохо спала. Несколько раз она тревожно посматривала в мою сторону, и я чувствовал, ей не терпится о чем-то поговорить, но она никак не решится.

А над островом все стоял зной. Затяжной, сухой и резкий – до звона в ушах.

На обед дочь приготовила новое блюдо – кашу из клевера с запеченными грибами. Каша получилась не ахти какая, но я все равно похвалил дочь, чтобы немного ее встряхнуть. После предыдущего вечернего разговора между нами уже было полное взаимопонимание, оставалась какая-то маленькая недомолвка, какая именно, я и сам не мог понять. Дом наших отношений был почти готов, ему не хватало только двух-трех деталей, которые придали бы жилью тепло и уют.

– А к вечеру, если хочешь, я приготовлю пирог с ягодами. На том конце острова я обнаружила большой малинник… Сварю еще варенье. Будем пить заваренную череду и есть пирог с вареньем и… – она осеклась, но я понял – «и разговаривать».

Дочь сделала все, как обещала, и я похвалил ее еще раз, заметив, что как бы она ни ругала мать, а кулинарные способности все же унаследовала от нее, поскольку я единственно что умею – это жарить картошку.

Дочь вздохнула и прижалась к шершавой коре «стола».

– Отец, я давно хотела тебя спросить…

– Давай, спрашивай. Я уже вполне могу выступать в роли всезнающего мудреца, – шутливым тоном я попытался снять тяжеловесную атмосферу ужина.

– Почему вы с матерью все-таки разошлись? Я знаю, что ты ее любил. Она сама не раз об этом говорила.

Такого вопроса я не ожидал и вновь попытался отшутиться, но получилось неуклюже.

– О, да! Это была любовь на небесах. Но мы слишком высоко взлетели, потому сильно грохнулись.

– Я серьезно. Ведь настоящая любовь не умирает. Значит, ты любишь ее до сих пор.

Я понял, дочь знает только половину моей жизни с ее матерью. Мои юмористические запасы сразу иссякли, и я твердо ответил:

– Нет, не люблю. Ты права: «Настоящая любовь не умирает», и раз я не люблю ее – а это мне совершенно ясно, – значит, и все у нас было ненастоящее…

Дочь недоверчиво посмотрела на меня. Я закурил.

– Видимо, наш брак был недоразумением, ошибкой, – я усмехнулся. – Правда, в результате этой ошибки появилась ты. Но если честно, то мы были зациклены друг на друге, хотели переделать друг друга, но все наши старания шли впустую. Мы просто слишком разные…

– Я на твоем месте разошлась бы с ней еще раньше. Она меня раздражает. Особенно когда устраивает приемы… У них все так искусственно, фальшиво… И чего ты с ними дружишь?

– Из-за тебя. И потом, не дружу, а поддерживаю товарищеские отношения. Мы действительно разные, но почему все должны быть такими, как мы с тобой?!

– А почему ты не женишься снова?

Тут уж я вздохнул и, затянувшись, выпустил длинную струю дыма.

– В жизни каждого мужчины бывают увлечения, которые не меняют его жизнь, только, ну, скрашивают ее или, наоборот, доставляют огорчения. Но однажды мужчина встречает свою главную женщину. И она, эта женщина, для него как озарение. Она наполняет всю его жизнь каким-то новым смыслом, что ли… Я еще не встретил такой женщины.

– Вот и я не встретила своего главного мужчину, – тихо проговорила дочь.

– Но у меня еще есть время впереди, – без всякой игры сказал я. – А у тебя вообще жизнь только начинается. Я уверен, у тебя все сложится гораздо удачней, чем у меня. Ведь ты хорошая девушка. Способная, добрая и… красивая.

Дочь вся зарделась.

– Ты действительно так считаешь? Ведь я так вовсе не считаю. И характер у меня поганый.

– Ты станешь помягче… когда влюбишься.

Рассвет был прямо-таки ликующий. В ветвях громко кричали птицы. Как всегда, наш остров затопляло солнце, но впервые за все дни из лугов тянул прохладный ветер. Он стелился по земле, как бы подкрадывался к нашей хижине и робко влетал в проем двери и, описав полукруг, исчезал в окне.

– Какой сегодня приятный ветерок, – потягиваясь, праздничным голосом пропела дочь. – И как дивно пахнет! Эти запахи мне напоминают детство. Странно, ведь я выросла в городе.

– Когда ты была маленькой, мы каждое лето снимали комнату в Купавне, – подал я голос, вылезая из спальника и растирая небритое, заспанное лицо.

– Ах да, помню. Там было много всяких цветов и трав. Не так много, как здесь, но все же. Видимо во мне говорит память запахов. Бывает такое?

– Еще как! Иногда по одному незначительному запаху встают целые картины. Ведь у человека не только зрительная память… У всех пяти чувств своя память. И еще генетическая, как у животных. Некоторые, особо чувствительные люди, возможно видят то, что происходило не с ними, а с их предками. Вполне возможно и такое.

– Как интересно!

Дочь побежала в глубину острова, и вскоре я услышал ее возглас:

– Отец, иди скорее сюда! Ахнешь, что я нашла!

Когда я подошел, она протянула мне несколько мелких яблок.

– Смотри, дикая яблоня! – она показала в сторону, где стояло низкорослое плодовое дерево-дичок. – Как же она сюда попала?!

– Выросла из семечка, – не очень умно сказал я, покусывая желто-зеленый кислый плод с вяжущей мякотью. – Ну вот, теперь у нас есть свой сад: малинник, орешник, яблоня.

– А давай потом еще посадим здесь груши и сливы. Ведь мы теперь сюда будем приезжать каждое лето, верно?

После легкого немудреного завтрака из чая с яблоками и ягодами, мы некоторое время бездельничали: бродили по острову, подробней знакомились со своими владениями. Из вылазки принесли ежа и ящерицу и поселили их около дома.

– Теперь у нас и своя живность, – сказал я. – А когда окончательно обживем остров, разведем и крупнорогатый скот.

– А террасу, террасу мы будем строить? Для нее я сделаю плетеную мебель. Скажи, ведь корзины получились вполне приличные?

– Отличные корзины! Ты у меня молодчина, рукодельница что надо! И террасу поставим, и туалет, и душ, и выкопаем погреб и смастрячим сарай – все будет, дай только срок. Но вначале надо доделать окно и дверь, а главное – чердачные фронтоны, а то косой дождь зальет наши апартаменты. Смотри, ветер-то все поднимается. Как бы тучи не нагнал.

Ветер и в самом деле становился все порывистей. Ближе к полудню уже вовсю шумела листва, по воде бежала зыбь. Мы в спешном порядке стали заделывать чердак, но когда сделали половину работы, со стороны обрывистого берега из-за леса показалось нагромождение туч и послышались далекие раскаты грома.

– Ты прямо сглазил, – усмехнулась дочь. – Но это даже неплохо. У нас есть возможность проверить прочность нашего дома.

– Так-то оно так, но одного денька нам явно не хватило. Поди-ка завесь окно и дверь полиэтиленом, а то еще зальет. Я здесь и один управлюсь.

Во второй половине дня небо полностью затянуло тучами, налетел шквальный ветер, все чаще с треском полыхала молния, гремел гром и на землю падали тяжелые капли дождя. Но внезапно все стихло, и остров окутали предгрозовые сгустки тьмы, а в воздухе появилась удушливая влажность. Наступила долгая, тягостная тишина; листва замерла, смолкли птицы, вода стала темной, какой-то чернильной – на острове воцарилось напряженное ожидание. И вдруг послышался нарастающий шум – и с оглушительным грохотом на поляну обрушился затяжной ливень… Он лил весь вечер и всю ночь. Мы с дочерью молча лежали в спальных мешках, но ни я, ни она не могли уснуть – все прислушивались к происходящему на крыше, где неистово хлопал полиэтилен и скрипели жерди – наше сооружение явно еле выдерживало натиск проливного дождя. Изредка сверкала молния, высвечивая провалы во тьме, и я видел настороженный взгляд дочери.

– Наш дом, как крепость, выдержит любую стихию, – стараясь казаться беспечным, сказал я, но вдруг под полом услышал бульканье и тут же почувствовал, как над еще не обтесанными жердями выступила вода.

Дочь вскочила раньше меня. Схватив спальники, вслепую шлепая по воде, мы выбрались из дома наружу. Вся поляна уже была затоплена, стойки нашего дома шатались под напором течения, мимо несло сорванные ветви. Дождь стихал, светлело, но вода все прибывала с невероятной скоростью. Я ступил за порог дома, но сразу очутился по пояс в черной жиже.

– Давай забирайся на чердак! – скомандовал дочери и подсадил ее к верхним поперечинам. Потом влез сам.

В дом то и дело ударяли поваленные деревья, он весь содрогался, трещал, но не разваливался. Постепенно небо совсем посветлело и на востоке появилась розовая полоса, а вода все поднималась. Мутная, глинистая, с искромсанной листвой и древесной трухой. Сквозь разодранный полиэтилен мы отчетливо видели только один возвышенный берег; второй, низменный, где еще днем были луга, исчез под разлившейся рекой. Над огромным водным пространством одиноко торчали сосны и крыша дома – нашего последнего прибежища. Это было все, что осталось от острова.

Первой рухнула стена с дверным проемом. Потом, ломая ветви, повалилась одна из сосен; ее макушка зацепила вторую стену дома, и неожиданно образовалась своеобразная плотина, за которой прямо у нас на глазах скапливалась масса воды. Я попытался сдвинуть дерево в сторону, но вдруг услышал за спиной крик дочери:

– Смотри!

Обернувшись, я увидел ее глаза, наполненные страхом. Она остекленело уставилась на противоположную стену, от которой медленно отделялись верхние жерди – невесомо, точно прутья, они падали в воду, увлекая за собой чердачное перекрытие.

– К деревьям! – крикнул я, и мы бросились вплавь к стоящим в воде соснам.

В это время лавина воды снесла остатки нашего строения. Когда мы доплыли до сосен и, вцепившись в ветви, обернулись, на месте дома уже бурлили пенистые водовороты.

Под утро вода стала спадать, постепенно обнажая стволы сосен, верхушки берез и елей, прибрежные бугры. С восходом солнца показались основные очертания острова и почти весь низменный берег. Кругом лежали поваленные деревья, вырванные с корнями кусты; на них, как бахрома, висела тина.

А день опять начинался безветренный, жаркий, и все, что произошло, казалось нелепой, глупой случайностью, против которой мы оказались бессильны. Снова засверкали позолотой сосны, распрямились березы и ели; снова на острове появились птицы, вот только вместо пышной растительности на поляне зияли комья грязи, но вскоре и они просохли, рассыпались, и один за другим, как из небытия, появились цветы… А потом мы вдруг увидели… ежа!

– Непостижимо! Неужели это наш?! – воскликнула дочь, подбегая к зверьку. – Как он уцелел?!

«Ну что ты? Этого просто принесло течением», – чуть было не брякнул я, но вовремя спохватился и сказал:

– Конечно, наш. В норе отсиделся… Жизнь продолжается!

Мы рассматривали ежа, как вдруг услышали сигналы автомашины. Поднявшись, увидели на обрывистом берегу сверкающие лаком и никелем «Жигули» и рядом красиво одетых мужчину и женщину. Они махали нам руками и что-то кричали.

– Мать с Толей прикатили, – хмыкнула дочь. – Прощай дружище! – дочь с грустью кивнула ежу и пошла по мелководью к берегу. Я поплелся за ней.

Увидев нас, ободранных, Анатолий и моя бывшая жена рассмеялись.

– О господи, ну и видок у вас! Мы знали, что у вас ничего не получится. Хорошо еще, что не умерли с голода… Мы все предвидели, и взяли вам палатку и десять банок тушенки.

Мы с дочерью переглянулись и она, уставшая после бессонной ночи и всего пережитого, широко улыбнулась мне. Мы оба подумали о том, что выжили, победили. И пусть чуть-чуть не успели достроить дом, зато выстроили свои отношения.

Полоумная

И кому она мешала, эта хромоногая старушенция Анна Ивановна? Собак своих выгуливала на рассвете, когда все еще спали, или поздно ночью, чтоб лишний раз не попадаться на глаза; телевизор включала тихо, в магазин ходила раз в два дня и по пути ни с кем не судачила, никого не осуждала, только раскланивалась с благожелательной улыбкой. Сдаст бутылки из-под кефира, купит собакам кости, кошкам – дешевой рыбы и ковыляет, опираясь на палку, к дому. С пенсии Анна Ивановна исправно платила квартплату и содержала свою крохотную квартирку в чистоте, несмотря на то, что имела семь кошек и три собаки.

И кому мешали ее животные, беспородные тихие существа, которых она подобрала на улице? Ну иногда затевали возню котята или играл с палкой старый пес Руслан, или гавкнет Алиса, заслышав на улице крики мальчишек. Но остальные-то кошки целыми днями мирно дремали на шкафу и тахте, а кобелек инвалид Трезор и вовсе редко вставал.

Жила Анна Ивановна одиноко, никому не досаждала, ни в чью жизнь не вмешивалась. По вечерам разговаривала со своими питомцами, рассказывала им про железнодорожный полустанок под Смоленском, где прошло ее детство.

…Там были синие ларьки, горячая дорожная пыль, цветущая вода, светящиеся гнилушки и одуванчики, похожие на стеклянные шарики.

Рассказывала, как подростком упала с ясеня, сломала ногу, долго лежала в больнице.

…Потом в девичестве стеснялась хромоты, даже редко выходила на улицу… И надо же, полюбила женатого… мастера ремонтных путей… С первого свиданья вернулась ночью. Вошла в дом на цыпочках, а наутро мать оттаскала за косу… Родила от мастера сына, и от позора и стыда мать выгнала из дома, но потом сжалилась… Ждала, ждала мастера, но этот жестокий человек ни разу не навестил ее, не принес ни одного подарка и еще всем говорил: «Пусть скажет спасибо, что имеет от меня сына».

Анна Ивановна вспоминала войну и эвакуацию в Казахстан.

…Поселок с битым кирпичом и чахлыми колючими кустами, фанерный сарай-общежитие, пожарную бочку и ящик с песком, змей-медянок, колонии термитов, продуктовые карточки, скудные пайки, жмых и чечевичные похлебки.

Вспоминала номерной завод, промасленные станки, за которыми стояли по четырнадцать часов, и отзывчивых напарниц, которые помогали ей с сыном чем могли.

…А после войны приехала в Смоленск. Перебивалась случайными заработками, скиталась с сыном по квартирам, пока не устроилась на москательную фабрику и не получила комнату… Первый этаж старого дома, облупившаяся штукатурка, засаленные обои, дощатый пол, по которому сновали мыши, но зато свой угол, своя крыша над головой… Сын пошел в школу; смышленый мальчуган сразу выделился среди сверстников, учителя все время хвалили его… Фантазия у него была редкая: в каждом полене видел Буратино, в лужах искал водяного. «Будет ученым, не иначе», – говорили соседи.

…А как он заботился о ней, матери!.. После семилетки пошел на завод и с первой получки купил новое верблюжье одеяло. «Тебе, мама, – сказал, – чтоб зимой не мерзла»… А через год купил старенький телевизор. Вот он стоит, прикрытый кружевной накидкой, подарок сына, память о нем.

Анна Ивановна постоянно его протирает, смотрит свою любимую передачу «В мире животных», кинофильмы, театральные постановки. Другие передачи не смотрит – там все врут.

…А потом сына призвали в армию. Когда же его призвали? Ну как же! В тот день еще шел дождь и в трамвае по запотевшим стеклам текли струйки. А вечером у фонаря, точно мошкара, закружил рой снежинок; за ночь еще выпал снег – и по комнате разлилась светлая тишина. Тоскливо стало в комнате без сына.

…За зиму сын прислал всего одно письмо. А весной… Будь проклята эта весна! Ее, мать, вызвали в военкомат и сообщили, что сын «погиб при исполнении служебных обязанностей». Еле дошла до дома, заперлась в ванной, открыла газовую колонку, хотела отравиться, да соседи спасли. «Каких обязанностей?! – рыдала. – Ведь война давно кончилась?!» «Наши воюют и в других странах, только об этом в газетах не пишут», – сказали соседи, но матери трудно в это поверить… До сих пор ждет сына.

…А что было потом, как дальше было?! Ничего особенного! Так и бежали годы. День уходил во тьму, утром наступал снова, весну сменяло лето… то осень, то зима. Так и жила с незатухающей болью о сыне. Волосы поседели, зрение ухудшилось, все чаще болела нога, покалывало сердце. С трудом доработала до пенсии. Вроде бы прожила жизнь, а ничего особенного не видела. Вот все, что вспомнилось, можно рассказать за один вечер… И семьи не было… Одна радость – собачки да кошки… Смешно, но в душе так и осталась ребенком. Вон те взрослые, которые даже помоложе, у них какие-то серьезные дела, тайны, а у нее все просто, как на ладони…

Как-то по пути с работы Анна Ивановна увидела сбитую машиной собачонку.

…И какие люди бессердечные! Идут мимо. Собачка воет, просит о помощи, а у людей ни жалости нет, ни сострадания.

…Принесла собачку домой, выходила, назвала Трезором… Ходить ему, правда, трудно. Лапы болят, как моя нога. Калеки мы с ним… Но и у него есть свои радости. Печенье любит, передачу «В мире животных»… В той передаче – трудно поверить! – однажды показали другие страны, где заботятся о животных, строят приюты. Там даже есть законы об охране бездомных животных. Не то что у нас. Наши собаколовы ведь каждую неделю приезжают, вылавливают несчастных собачек и кошек на шапки… До чего же жестокие люди!

«Хм, другие страны! – усмехались соседи. – Да там по безработице людям платят больше, чем мы получаем на работе. А уж пенсия ваша – просто подачка, чтоб не умереть с голоду… Вот вы имеете стаж сорок лет, мать-одиночка, вырастила сына, а получаете пятьдесят рублей. А там пенсионеры получают в десять раз больше». В это трудно поверить.

…Те соседи были хорошие, душевные люди – Петр Кириллович, инженер, и его жена Елена Владимировна, бухгалтер. На Трезора не шикали, подкармливали… Жили мы в стесненных условиях, но дружно. А когда дом подписали на снос и нам дали по квартире, все изменилось… Я-то, старая перечница, не могла нарадоваться на квартиру… Тоже первый этаж, вон липа заглядывает в окно. Когда цветет, медом пахнет. Бабочки над ней вьются, залетают прямо в комнату, летают по комнате, кошки за ними гоняются.

…А грабителей мне чего бояться? У меня тащить нечего. Только разве ж телевизор, подарок сына… Квартира хорошая, слов нет. Горячая вода есть. Но какое счастье, если вокруг такие бессердечные люди?! Животных не любят… Ну взяла я кошку с котятами – окотилась в нашем подвале. Такая пушистая Мурка, белое пятно на груди и белые чулки. Да вот же она, на тахте дремлет.

…Потом дети привели Алису, по помойкам шастала. Куда же, говорю, ее взять? У меня своих хватает. А самой жалко. Ну и оставила, отмыла, накормила. Вот она, наша красавица, умница… Когда я болела, Алиса ведь меня поставила на ноги. Да-а, все подходила, вылизывала, звала гулять. Так понемногу и расходилась, отпустила болезнь.

…А Руслана… Руслана выкупила за пять рублей у собаколовов… Уже на живодерню его повели, да я упросила, отдали за пять рублей. С той поры все мне руки лижет и норовит в лицо поцеловать… А какой игрун!.. Животные показывают нам, людям, какими мы должны быть…

Тихо жила Анна Ивановна, никому не мешала, пересказывала животным свою несложившуюся жизнь, смотрела телевизор, перечитывала письмо сына, смахивала слезы, раз в месяц ходила в кинотеатр и на обратном пути брала книги в районной библиотеке. Тихо жила – радовалась и горевала в своем кошачье-собачьем мирке. Но нет предела людской зависти и злобе; так и преследуют они тех, кто живет не как все.

«Развела псарню!» – ворчали одни соседи. «Полоумная старуха, ей пора в богадельню!» – свербили другие, а третьи писали заявления в милицию: «Нет житья от всяких заразных животных».

…Серые, желчные люди! Где им было понять доброе сердце Анны Ивановны! Они простаивали в очередях за гречкой и сахаром, озабоченно сообщали, где что «выкинули»; отупенье – было их отличительной чертой, отупенье от вечных забот о вещах и продуктах. Они ползали по своим квартирам, все распихивали, отдувались… Им не мешали драки у пивного ларька, пьяная ругань дворника и визгливый голос его жены, не мешал мат доминошников во дворе – то было свое, обыденное, почти родное, а вот Анна Ивановна явно строила из себя неизвестно кого.

Однажды дождливой осенью пошла Анна Ивановна в кинотеатр, на обратном пути, как всегда, обменяла книги в библиотеке и засеменила домой. Дождь шел мелкий, холодный. Прохожие спешили укрыться в подъездах, мчались машины, разбрызгивая воду из луж.

– Вот старая перечница, – бормотала Анна Ивановна. – И что меня угораздило в такую погоду пойти в кино?! И картина так себе. А мои-то ждут меня не дождутся. Уже проголодались, да и выгуливать самое время – соседи-то по домам сидят…

Продрогшая, она долго не могла попасть ключом в замок двери, а когда наконец вошла в квартиру, увидела, что все ее животные мертвы.

На ее крик прибежал дворник, осмотрел окно, кивнул на открытую форточку. «Кто-то мясо отравленное подбросил, – буркнул. – Пойду за лопатой, закопаю за домами. Да не реви ты! Других возьмешь, бездомных собак да кошек везде полно».

Всю зиму Анна Ивановна проболела, почти не вставала с постели, только смотрела на окно и угадывала приближение весны. Вначале по стеклам ползли слепящие чешуйки и полукружки, за ними появились струйки желтого света, потом с подоконника потекли слепящие водопады… Как-то незаметно Анны Ивановны не стало.

То ли дворник, то ли еще кто постучал в окно, взломал дверь, вызвал участкового. Пока участковый ходил в участок, дозванивался до врачей, соседи вынесли телевизор, стол и стулья – «для дач». Растащили и мелочи: комнатные цветы в горшках, накидки, лекарственные травы.

…Некому было проводить Анну Ивановну в последний путь. Прах одинокой старухи покоится на загородном кладбище в общем захоронении, среди усопших, не имеющих родственников и разных неопознанных. Вокруг захоронения заросли акации, бузины, крапивы; в зарослях бродят одичавшие собаки и кошки.