Текст книги "Вперед, безумцы! (сборник)"

Автор книги: Леонид Сергеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Он пожал плечами, и на ее лице появилась победоносная улыбка.

– Вот именно! Здесь нечего отвечать… И вообще, почему человек должен умирать там, где он родился? В западных странах уже давно нет границ, а здесь все огораживаются. Там люди живут где хотят… Конечно, Западный мир заставляет человека постоянно быть собранным, испытывать напряжение, нагрузки, но это мобилизует, заставляет проявлять лучшее в себе, совершенствоваться, добиваться успеха… Только так и можно полностью реализовать свои способности. Там много работают, но и получают в десять раз больше, чем здесь. Во всяком случае, кто талантлив и трудолюбив, имеет собственный коттедж, машину, даже яхту… И мы все это будем иметь!.. – ее улыбка снова стала радостной, лицо посветлело – будущее перед ней уже почти материализовалось. – Мы будем жить в Калифорнии, там много выходцев отсюда… Там потрясающе!.. Там даже небо не такое, как здесь. Представляете, в Калифорнии триста шестьдесят солнечных дней в году! – она засмеялась и с прежней брызжущей радостью широко раскинула руки, готовая объять все калифорнийское небо.

Отличный денек

В ту осень погодка не баловала, дни стояли дождливые с густыми туманами. В шесть утра я просыпался, оттого что приезжал на своей колымаге мусорщик и, яростно громыхая, убирал помойные ящики, «облагораживал убежище грязи и мрака», как выражалась моя мать. Потом дворничиха начинала скрежетать метлой – заметать опавшую листву и во всю глотку что-то обсуждать с напарницей из дома напротив. Я чертыхался, залезал с головой под одеяло и никак не мог взять в толк: почему этим надо заниматься, когда все еще спят? Какой идиот распорядился приводить улицы в порядок, когда у людей самый сон?! Крепкий предрассветный сон?! В полудреме я слышал, как гремят будильники у соседей, шарканье и кашель на кухне, слышал, как мать хлопала дверью, уходя на работу. В общем, вставал невыспавшись, без особого аппетита проглатывал завтрак и в неважнецком настроении плелся на работу.

Но потом, наконец, выдался отличный денек. Во-первых, не приехал мусорщик и дворничиха молча орудовала метлой – видимо, куда-то запропастилась ее напарница. Во-вторых, когда я вышел на улицу, прямо по-летнему сверкало солнце и по небу плыли белые облака.

А затем началась непрерывная полоса везения. В газетном киоске мне достался журнал «Советское фото» – «сад искусства», как его называла мать, склонная к высоким чувствованиям. В табачном киоске я купил пачку заграничных сигарет. Подошел к ларьку, смотрю – продавщица беззастенчиво достает из-под прилавка целый блок и протягивает какому-то тузу в шляпе:

– Пожалуйста! Заходите, всегда вам рады.

Я скорчил простодушную гримасу и сунул деньги в окошко:

– И мне пачку таких же!

Продавщица посмотрела на меня враждебно, поморщилась, но все-таки сигареты отпустила.

Обычно в автобус я садился довольно спокойно: по его ходу точно рассчитывал место, где он притормозит (глаз на подобные вещи у меня наметанный), и втискивался в дверь одним из первых. Бывало, получал в спину кулаком за такую прыть, но это уже не имело значения. А в тот отличный солнечный денек мне особенно повезло: автобуса долго не было и на остановке скопилась огромная толпа, причем каждый старался протиснуться поближе к бровке тротуара. И вдруг замечаю – мимо катит левый, заблудший «рафик». Не очень рассчитывая на удачу, я махнул рукой; шофер прореагировал и взял к обочине. Пока народ соображал, что к чему, я уже был в салоне. Так меня и еще нескольких расторопных пассажиров шофер и подбросил до метро. Тариф на десять копеек больше, зато быстрее и с удобствами, и никто не отдавил ноги, не толкнул, не нахамил, как обычно в переполненном автобусе. И кстати, участок ремонта мы проскочили без задержки – в то утро асфальт на бульваре не клали. Дней десять именно в час пик рабочие ремонтировали дорогу. Перекроют одну полосу и гоняют каток взад-вперед, а транспорт, естественно, простаивает. В автобусе, бывало, все ругаются. Еще бы! Люди на службу опаздывают, а рабочие знай себе неторопливо машут лопатами.

– Вопиющее неуважение к людям, – говорила мать про подобное издевательство.

Именно в тот осенний солнечный денек на работе я получил премиальные, а после работы подал заявление на курсы фотографов. И сразу мне стало как-то радостно; я шел по вечерним многолюдным улицам и впереди уже вырисовывалось мое прекрасное будущее: я покупаю заграничную фотокамеру, делаю потрясающие снимки, становлюсь великим фотографом. Чтобы продлить свой радостный настрой, я решил поужинать с портвейном и заглянул в какое-то кафе. И вновь мне удивительно повезло – швейцар без уговоров пропустил меня всего за рубль, а гардеробщик раздел и вовсе за полтинник, и официант ко мне сразу подошел, а не, как обычно, через полчаса. Что и говорить, тот денек был отличным во всех отношениях.

И вот только официант принес заказ – как ко мне подбежала Светлана. С ней я познакомился полгода назад на вечере в клубе закрытого НИИ. Она заканчивала Ленинградскую консерваторию и приехала в Москву на каникулы. Там, в НИИ, мы столкнулись у вешалки, она приветливо улыбнулась, что-то спросила, я что-то ответил. Как-то незаметно мы очутились за столом в углу, разговорились. Она была маленькой, черноглазой, проворной.

– …Господи, как здесь хорошо! – проговорила, радостно запрокинув голову. – Вы, москвичи, такие раскованные, не то что мы, ленинградцы. Я вам благодарна, что вы скрасили мое одиночество. Вы мне сразу понравились. А я? Я вам нравлюсь?

– Очень! – еле сдерживая волнение, выдавил я.

– Пойдемте танцевать, – вскочила она. – И давайте на «ты», надоели эти условности!

Во время танца она прижалась ко мне, и я чувствовал ее сбивчивое дыхание. Потом она отстранилась.

– Ты мне не просто нравишься, кажется, я уже в тебя влюбилась. А ты?

– Я тоже, – только и смог пробормотать я.

Она остановилась у подруги и, когда я ее провожал, мы целовались в каждом укромном местечке и она шептала:

– Я тебя люблю. А ты меня? Если хочешь, я могу переехать к тебе в Москву. Только, конечно, надо будет зарегистрироваться. Мама с папой просто так не отпустят. Они строгие. Но мы завтра увидимся, да? И обо всем поговорим. Я тебя очень люблю и всю ночь буду о тебе думать.

Домой я шел нетвердыми шагами – меня пошатывало от счастья. Все случилось так неожиданно, я ничего не мог понять, но был уверен, что до Светланы в моей жизни ничего значительного не происходило. Будущее уже рисовалось не просто прекрасным, а ликующе прекрасным, прямо-таки триумфальным – великий фотограф был и в «сердечных делах» (выражение матери) счастлив по уши.

На следующий день она прямо бежала ко мне навстречу. Подбежала, обняла, поцеловала в щеку:

– Я ужасно по тебе соскучилась!

Вечером я посадил ее на поезд «Москва – Ленинград», и она долго посылала мне поцелуи через стекло.

Наутро я получил телеграмму: «Люблю. Не могу без тебя». И на следующий день: «Очень люблю». И через день: «Ужасно люблю, если мы не встретимся, не знаю, что будет со мной!». Она совершенно не умела сдерживать свои чувства и, как ни странно, мне это нравилось. Да и чего ж здесь странного – кому не приятно слышать такое, особенно если тебе всего-то чуть больше двадцати?! Любой потеряет голову.

Понятно, до этого я не задумывался о браке – и потому что еще не достиг славы великого фотографа, и по материальным соображениям: куда мог привести жену, если мы с матерью жили в четырнадцатиметровой комнате?! И вдруг Светлана! Из-за нее я начал страдать бессонницей.

Через неделю она приехала снова, с тортом и цветами, сказала, что хочет познакомиться с моей матерью. За чаем она без умолку рассказывала матери о консерватории, о дипломе, который вот-вот получит, о том, что ее уже приглашают во многие места, но теперь, встретив меня, просто не знает, как быть.

Когда мы вышли прогуляться, Светлана стиснула мой локоть.

– У вас в Москве так весело, так много интересного. А у нас не город, а музей. Я тебя ужасно люблю. А ты? Ты любишь меня?

– Люблю, – не очень уверенно выдавил я. – Но, понимаешь… у меня впереди слава великого фотографа. А сейчас затруднения. Сейчас я в воздухе… И комната у нас с матерью одна, и с деньгами туговато…

Глаза Светланы загорелись:

– Я помогу тебе стать великим фотографом. Самым великим. А деньги это ерунда, – она поморщилась. – У моих родителей их полно, а я у них одна, и если мы будем вместе, они купят нам кооператив. У папы есть связи, и нам дадут вне очереди. А потом, я на учениках знаешь сколько зарабатываю?! Я знаешь, что решила? Тебе нужно приехать в Ленинград, я познакомлю тебя с папой и мамой. Приезжай! Я буду тебя ждать.

После ее отъезда мать сказала:

– Девушка она неплохая, но уж очень все скоропалительно. В наше время… Конечно, никто не гарантирует счастья… Не знаю, смотри сам. Вот только уж слишком много она говорит о любви, и это наводит меня на мысль – любит ли она вообще?

– Она-то меня любит точно, – уверенно заявил я и в субботу укатил в Ленинград.

…Они встретили меня, словно богатого зарубежного родственника: и слушать не захотели о гостинице, отвели комнату в своей шикарной квартире, накрыли стол с шампанским, жареной птицей, икрой. Отец Светланы, полковник в отставке, здоровяк с безумными глазами навыкате, крепко пожал мне руку, усадил за стол и сразу начал деловой разговор.

– …Значит так, сколько ты зарабатываешь?.. Так, все понял. Ничего, поможем. У меня везде свои люди. Ну а квартира?.. Только комната?! В общем, картина ясна… Должен тебе сказать – Светочка у нас одна. Она золотая девушка. Для нее ни я, ни мать ничего не пожалеем. Ты мне подходишь.

Так и сказал: «Мне подходишь», и придирчиво осмотрел блюда на столе – под его взглядом все прямо-таки плавилось, потом бухнул на мою тарелку огромный кусок мяса и продолжил:

– У нынешнего поколения нет нравственных понятий. Одни развлечения в голове. Ничего не ценят и небрежно относятся к вещам. А Светочке мы дали правильное воспитание.

В Москве Светлана говорила, что ее мать еще недавно танцевала в театре, но я, как ни силился, не мог представить полную, рыхлую женщину, сидевшую напротив меня, бывшей танцовщицей. Узкое платье подчеркивало ее фигуру – вернее, отсутствие фигуры. Точно новогодняя елка, она была увешана украшениями, они висели на руках, на шее, в ушах – только что не в носу.

– Вы не думайте, что этот стол ради вас, – сказала мать Светланы, поглаживая дочь. – У нас всегда так. Наш папуля любит, чтобы в доме было все… Продукты мы покупаем по спецзаказу, а веши – в «Березке»… Я поднимаю тост за вас со Светиком… Сейчас пообедаем и поедем к нам на дачу в Репино. У нас есть «Москвич», а я хороший водитель… Сейчас, зимой, там, конечно, не так красиво, как летом, но все же… просто посмотрим.

В машине она ни на минуту не умолкала:

– Светик очень одаренная девочка, у нее блестящее будущее… И в музыкальном мире у нас есть знакомые… Светик девочка с повышенной чувствительностью… Светик будет прекрасной женой…

А Светик на заднем сиденье не выпускала моей руки из своих рук и обжигала дыханием мое ухо:

– Я такая счастливая. Очень тебя люблю, просто жить не могу без тебя… А ты, мучитель, деревянный какой-то, не видишь, что со мной творится. Учти, если мы не поженимся, я просто не знаю, что сделаю. И, пожалуйста, давай все решим поскорее…

Я непроизвольно кивнул. Почувствовав мою слабинку, Светлана оживилась еще больше и усилила натиск:

– Да! А ты будешь меня фотографировать? Я всегда тебе буду позировать. Только со мной ты станешь великим фотографом!

Вечером, после обильного ужина, мать Светланы сказала:

– А теперь, Светик, поиграй нам что-нибудь, что тебе самой больше нравится.

– Я буду играть только для тебя, – шепнула мне Светлана и подошла к роялю.

Моя невеста играла сложную классику, в которой я ничего не смыслил. Я смотрел, как ее руки выделывали разные пассажи, и представлял нашу будущую совместную жизнь. Она мне представлялась внезапно раздувшимся мыльным пузырем в музыкальном обрамлении, и это останавливало меня от последнего шага, но под сокрушительным напором Светланы и ее родных все складывалось так, что отступать уже было как-то неудобно да и поздно, дело зашло слишком далеко.

Когда Светлана закончила играть, родители бурно похвалили ее и удалились в соседнюю комнату к телевизору. Светлана порывисто обняла меня, поцеловала и снова села за инструмент.

– Хочешь, я еще поиграю тебе популярные песни?

Она стала играть знакомые мелодии, негромко петь. Надо сказать, что от матери ко мне перешел неплохой слух, и в какой-то момент я уловил, что Светлана фальшивит. Вначале я подумал, что мне показалось, но когда она во второй раз спела неправильно, я взял и ляпнул про ошибку, да еще пропел, как надо, – это прямо само вылетело из меня.

– Ничего подобного, дорогой, – возразила Светлана. – Это ты неправильно напел. Сейчас достанем ноты, посмотрим.

Я оказался прав, и на минуту Светлана сникла. «Ну вот и первая семейная сцена», – мелькнуло в голове.

– А знаешь, исполнителю не обязательно иметь абсолютный слух, – всплеснула руками Светлана. – Спроси у кого угодно. Но ты все равно меня любишь, ведь правда? Я тебя безумно люблю!

В этот момент раздался звонок и в квартире объявилась подруга Светланы, сокурсница по консерватории Таня.

– Тань, познакомься, – Светлана вскочила со стула. – Мой будущий муж! А ты будешь свидетельницей на нашей свадьбе.

Таня удивленно вскинула глаза и посмотрела на меня с каким-то горьким сожалением.

Возвращаясь в Москву, в поезде я решал сложнейшую проблему: жениться или не жениться? С мыслью о том, что уже не один умник сломал над этим голову, я и заснул.

Дома, придя в себя и все взвесив, я написал Светлане письмо: «Дорогая Светлана! Скоро у меня будет отпуск. Давай махнем куда-нибудь, отдохнем недельку. У тебя все равно каникулы».

В ответ пришла телеграмма: «Вначале распишемся, потом поедем. Целую».

Я написал снова: «Светланка, милая, ну что за спешка! Ведь мы и виделись-то в общей сложности пять дней. А на отдыхе поближе узнаем друг друга и все решим».

Почтальон принес ответ: «Не думала, что ты такой трус! Из тебя никогда не получится великий фотограф. Или сейчас, или никогда!».

«Это уже просто глупо», – подумал я, разозлившись и почувствовал неприязнь к чрезмерно настойчивой невесте. Несколько дней ходил сам не свой – мать решила, что я подхватил какой-то вирус, который разрушает весь мой организм, но потом начались занятия на курсах фотографов и образ Светланы отошел на дальний план.

…И вот, спустя полгода, в отличный солнечный денек мы встретились в кафе. Светлана подбежала ко мне и выпалила срывающимся голосом:

– Можешь меня поздравить, я уже москвичка… Вышла замуж, все чудесно. Вон мой муж. Он физик. Великий. Ужасно его люблю.

Она упорхнула к столу в середине зала, где веселилась дюжина молодых людей. И сразу же от той компании отделилась… Таня, ленинградская подруга Светланы; она была прилично пьяненькой – схватила меня за руку, потащила танцевать.

– Ты тоже стала москвичкой? – спросил я.

– Нет. Приехала к Светке в гости, – Таня пристально посмотрела на меня, усмехнулась. – Завидуешь ее счастью?

Я неопределенно пожал плечами.

– И не завидуй! – Таня хитро прищурилась. – Не проболтаешься?.. Светка родила ребенка. Ему уже полгода. Теперь понимаешь, почему она спешила замуж?

– Не-ет, – протянул я, в самом деле ничего не понимая.

– Фу, какой ты глупый! – засмеялась Таня. – Светка была в положении, когда вы встретились.

…Когда я вышел из кафе, солнце уже давно скрылось за домами, но в окнах верхних этажей еще горел его отсвет – остатки золотого дня.

Не долго, но счастливо

Закат полыхал, как гигантский пожар; казалось, там, на дальнем холме, солнце сжигает верхушки деревьев и крыши домов; в лугах стелился не туман, а знойное марево. Наш раскаленный за день остров напоминал духовку – воздух стоял густой, липкий, тягучий. И соседство воды не спасало; даже наоборот – испарения от рукавов реки создавали определенный занавес, который, точно некий стеклянный колокол, превращал наш клочок земли в удушливый парник. Только когда начало темнеть, от воды потянуло прохладой и мы наконец смогли передохнуть.

Искупавшись, дочь собрала на поляне щепу, развела костер и стала готовить ужин. Я некоторое время любовался фундаментом нашего будущего жилья, который мы сложили из отполированных водой камней, потом подтащил к нему несколько небольших сосен (из числа топляка).

– Как ты думаешь, мать разыщет нас? – спросила дочь. – И к ее приезду мы успеем все закончить?

– Сегодня мы хорошо поработали. Если так пойдет и дальше, то дней за пять закончим. Главное – поставить стены и навесить крышу, а остальное доделаем быстро.

– Вот она ахнет. А то говорила, у нас ничего не получится.

– Она нас недооценивает.

– Это точно.

Мы выбрали исключительно удачное пристанище. Остров лежал посередине речного русла; с южной стороны, меж каменистых уступов, открывался пляж, с северной – течение нанесло груду топляка, отличного строительного материала – то, что нам было нужно. Кусок суши выглядел достаточно внушительно: имел в длину не меньше двухсот метров, на нем стояло с десяток берез и сосен, местами рос орешник, а среди цветов и трав виднелось множество грибов и ягод.

Утром, когда мы прибыли в деревню, которая теперь еле виднелась на горизонте, местные советовали остановиться выше по течению, где, по их словам, были обширные лесистые склоны, но нам сразу понравился этот заброшенный остров. Первой его увидела дочь. Мы пробирались с тяжелыми рюкзаками и этюдниками среди прибрежных зарослей и вдруг она крикнула, показывая в сторону излучины:

– Отец, смотри! Райский уголок! Какая выразительная колоритная листва! Вот с этой точки надо написать этюд.

Издали остров, действительно, отлично смотрелся: светлое мелководье, солнечная поляна и шапка зелени над ней.

– Этюды будем писать потом. Вначале надо застолбить место и обжиться.

В городе мы с дочерью решили провести отпуск как робинзоны: взять минимум необходимых вещей и попробовать пожить в экстремальных обстоятельствах. До этого мы примыкали к доблестному племени туристов и не раз ходили на байдарках по всяким рекам, жили в палатках, питались продуктами, которых всегда брали с избытком, купались, загорали, занимались живописью. Но в это лето решили поставить эксперимент, проверить себя, доказать самим себе, что мы что-то можем, что не зря каждое лето проводим на природе. Нас влекла опасность; мы хотели рискнуть, побывать на шаткой грани между возможным и невозможным.

– Ничего у вас не получится, – заявила моя бывшая жена. – Через три дня как миленькие придете в деревню. Да и к чему обрекать себя на такие мучения, не понимаю?! Вы едете отдыхать, писать картины или мучиться?! Просто смешно! Смешно и глупо! Ну ладно отец, но от тебя, Олеся, я этого не ожидала.

– Тебе, конечно, не понять, – сказала дочь и заговорщицки улыбнулась мне.

Дочери двадцать два года, она студентка Строгановки, одаренный художник; в ее работах все отмечают яркий, неуемный цвет, искреннее веселье. Она и в жизни такая: восторженная, нетерпеливая, непоседливая, немного взбалмошная, со склонностью к разного рода авантюрам. Говорят, она в меня и внешне, и по характеру. Возможно. Не случайно же ее тянет ко мне?! И она не скрывает, что я «ближе всех по духу». Наверно, это происходит оттого, что ее мать занимается неприметными будничными делами, а я веду пространные рассуждения о смысле жизни. Так или иначе, но дочь считает свою мать мещанкой, которая, правда, имеет хороший вкус и умело ведет хозяйство, а я, по понятиям дочери, – некий носитель возвышенных идей. Я не обольщаюсь на этот счет, знаю – такое разграничение во многих семьях. Дети до подросткового возраста всегда с матерью – срабатывает связь с телом, а позднее тянутся к отцу, который для них выполняет духовную функцию, как бы осуществляет связь с миром. Но главное, моя дочь общается с матерью ежедневно, а меня видит раз в месяц, а то и реже.

Мы с ее матерью развелись вот уже более десяти лет назад. Это не мешает нам оставаться друзьями; известное дело – дети в любом случае связывают родителей чуть ли не на всю жизнь. А у нас с бывшей женой за давностью времени давно притупились всякие обиды. Порой кажется, и не было никаких разногласий и ссор; просто мы пожили вместе, а когда надоели друг другу, тихо и мирно разошлись по взаимному согласию.

У меня неплохие отношения и с теперешним отчимом дочери, инженером Анатолием. При случае я помогаю Анатолию ремонтировать его «Жигули», он делает мне магнитофонные записи – у него заграничная аппаратура и отличная фонотека. Вообще, мы с ним одного возраста, у Анатолия есть сын от первого брака, ровесник моей дочери, – так что нам есть о чем поговорить. Дочь считает отчима «слишком правильным», но я думаю, в ней говорит резкачество, непримиримость ко всему упорядоченному. К тому же, у дочери непростой характер, и я догадываюсь, что Анатолию с ней несладко.

Когда мы готовились к поездке и я приехал к ним, чтобы проверить амуницию дочери, Анатолий сказал;

– Я тоже не одобряю вашу затею. Да и опасно это. Хотя бы не забирайтесь в глухомань. Остановитесь недалеко от деревни. В случае чего, дадите знать, я приеду, привезу, что надо.

– Ничего нам не понадобится! – вспыхнула дочь. – Что вы, в самом деле, паникуете?! Надоели эти разговоры!

Анатолий подбросил нас на машине к вокзалу и тепло попрощался.

– Ну что ж, благополучного вам отдыха. Через неделю мы поедем в Крым. Будем проезжать мимо и обязательно заглянем. Но, думаю, к этому времени вы уже вернетесь. Не выдержите.

– Посмотрим! – торжествующе заявила дочь; она была уверена в нашей победе.

Все, что мы взяли непосредственно для себя, уместилось в рюкзаке дочери: спальники, надувные матрацы, плащи, котелки, кружки, ложки, рыболовные снасти, спички, соль, сахар и пакет муки. Мой рюкзак был забит строительным инструментом, рулоном полиэтилена, проволокой и веревками, гвоздями, и скобами. Мы решили обосноваться на природе обстоятельно, то есть строить не какой-нибудь шалаш, а настоящий дом-времянку. Этот воображаемый дом не давал нам покоя, мы только и говорили о нем.

Рюкзаки и этюдники составляли не такой уж большой вес, но все же, добравшись до реки, мы порядком устали.

Остров от коренного берега отделяла широкая, неглубокая протока. За два перехода вброд мы перенесли все наши вещи и легли отдышаться на поляне под деревьями. День был безветренный, солнечный. Уже в десять часов утра небо прямо дышало жаром, а горячая трава так и обжигала тело.

Прежде всего мы натаскали плоских камней для фундамента, потом разметили на поляне квадрат два на три метра, вбили в землю колья, натянули бечевку, и дочь начала складывать из каменных плит основание будущего дома. Я выбирал в прибрежном завале строительный материал: стволы небольших деревьев, более-менее прямые и толстые ветви.

Во второй половине дня дочь насобирала грибов и приготовила на костре суп, а в кружках заварила чабрец – получился душистый чай. И еще испекла на углях несколько лепешек – устроила прямо-таки королевский обед. Когда я ее похвалил, она не без гордости ответила:

– Я заранее сделала выписки из книг о съедобных травах. Оказывается, можно жить на одном подножном корме. Кашу будем варить из осота и клевера – их здесь полно, а варенье – из лопуха. Он сладкий.

– Как бы не протянуть ноги от такой пищи.

– Ничего страшного, – невозмутимо хмыкнула дочь. – И вообще, не уподобляйся матери. Она только и говорит о еде и шмотках. Противно!

– Конечно, можно и поголодать немного, – сказал я. – Это даже полезно. Мне давно надо ввести разгрузочные дни.

– Мне тоже, – откликнулась дочь, уминая лепешки.

А жара все наступала: сникала листва, от цветов било такими терпкими запахами, что перехватывало дыхание.

После обеда я продолжал разбирать скопление топляка, обтесывал и распиливал то, что подходило для строительства; дочь раскладывала заготовки вдоль фундамента. К вечеру основной набор для стен и стропил был готов.

Ночевали в спальниках; на случай дождя я сделал полиэтиленовый навес, но страховался напрасно – наутро небо оставалось безоблачным. Встали с трудом – все-таки накануне взяли слишком резвый темп и изрядно наломались.

– Лучший способ размять мышцы, войти в форму – искупаться! – неунывающим голосом воскликнула дочь и, разбежавшись, плюхнулась в воду.

Я последовал ее примеру и совершил заплыв на обрывистый берег, от которого нас, островитян, отделяла бурная протока. На берегу я обнаружил поваленное дерево и, не мешкая, сплавал за пилой, а вернувшись, напилил чурбанов-кругляшей, чтобы использовать их вместо стола и стульев. Потом переправил «мебель» на остров и, пока дочь занималась завтраком, положил на фундамент самые толстые сосны, сделал некий цоколь.

День снова начинался жаркий, безветренный. Перекусив вчерашними лепешками с чаем, мы принялись возводить стены жилища. Работали увлеченно, особенно дочь; поправляя волосы и смахивая капли пота, она с неизмеримой отвагой хваталась за тяжелые, непосильные вещи. Мне все время приходилось ее останавливать.

– Ничего особенного! – горячилась она. – Я сильная, не думай!

– Я и не думаю, но к чему надрываться?! Силу надо тратить экономно, иначе быстро выдохнемся, а нам еще делать и делать. Да на такой жарище!

– Экий ты рационалист! Совсем как один студент в нашей группе, такой изнеженный, символический художник. Все подъезжает ко мне. У него слабые нервы и отсутствует характер, а на лице бесконечная усталость. И что он такое сделал, от чего устал – непонятно. Для него рисование – чисто механический процесс. Я уверена, он никогда не состоится как личность, но определенного положения добьется. Терпеть не могу таких!.. Представляешь, поехал к матери в деревню. Старушка обрадовалась – сын приехал. А он приехал не повидать ее, а написать ее портрет маслом, ему для картины портрет старухи понадобился.

– Но я-то не такой рациональный, – защищался я и, используя старый педагогический прием, добавил: – Мои деловые приятели вступают в садовые товарищества, обзаводятся дачами, машинами, а я вот с тобой строю дом на острове.

– Не хватало еще, чтобы и ты стал деловым! Хватит мне матери и Толи. Он, кстати, ужасно ограниченный. Только и знает, что меняет свои машины. Уже третью приобрел. Понаделал в ней всяких блестящих штучек-дрючек. Противно смотреть!

Я приколачивал к стойкам жерди, слушал дочь и вдруг впервые серьезно осмыслил, что до сих пор отношусь к ней как к девчонке, а она уже стала совсем взрослой, юной женщиной. Я подумал, что сейчас ее мучают противоречия, она мечется, пытается понять людей и саму себя, и что именно сейчас я особенно ей нужен. Только я могу научить ее разбираться в людях, общаться с ними, и этому самому сложному не учат в вузе, для этого нет учебников. Я подумал о том, что в последнее время мы виделись урывками и что, в сущности, только сейчас и познаем друг друга по-настоящему. У нас была чисто внешняя близость, а не глубокое внутреннее понимание. Наши отношения были сродни дому, который мы строили: в нем уже наметились стены, но не было крыши, окон и дверей – того, что придает жилью основательность и законченность.

– Вот видишь, мы прожили здесь всего сутки, а ты уже открыла во мне какой-то рационализм, – с горькой ухмылкой произнес я. – А поживем подольше, начнешь говорить, что я вообще недалеко ушел от этого твоего студента и Толи.

– Нет, этого не скажу, – примирительно улыбнулась дочь.

Контуры дома уже вырисовывались; в среднем за полчаса мы ставили по две жердины на каждую из трех стен. На четвертую, выходившую к песчаной косе, укладывали короткие обрезки – там я запланировал навесить дверь. Мы так увлеклись, что пропустили время обеда; только в четыре часа я отослал дочь к костру.

По-прежнему сильно пекло. На мелководье уже вскипала вода, пересохший ил трескался и вспучивался, земля обваливалась, рассыпалась; чернели листва и хвоя, в траву падали обожженные мухи. Жестоко палящее солнце искажало природу, всему живому причиняло мучительную боль. Но мы крепились, и после обеда – на этот раз ухи с лепешками (дочь поймала пару рыбешек) – принялись достраивать стены.

– Нам нельзя останавливаться, выпадем из ритма, – сказала дочь, забираясь на леса и глотая горячий воздух. – Как говорит наш педагог, «остановился, и время уже отбросило тебя назад». Самое страшное – это дни, проведенные в бездействии, правда, отец?

Став студенткой, дочь называла меня только так, на модный среди молодежи небрежно-дружеский манер.

– Верно. Но действовать надо с четкой целью и осмотрительно, а не суетиться без толку.

– О господи! Опять эта твоя осмотрительность, программа. Все же ты сильно изменился. Твой рационализм прямо выводит меня из себя!

Целый час она со мной не разговаривала. Хмурясь, молча подносила жерди, а после того, как я приколачивал их, с ожесточением запихивала в щели мох. И все время нервно покусывала травинки, а в какой-то момент отбросила стамеску и молоток и заявила, что пойдет купаться, а потом будет писать этюд.

Тут уж я не выдержал.

– Делай что хочешь, а инструмент не швыряй! Каждая вещь должна знать свое место. Все раскидаешь, а мне потом ищи!

– Зануда! – зло проговорила дочь и, нарочито громко засвистев, побежала к мелководью.

Я тоже прекратил работу и закурил – эта размолвка сразу испортила мне настроение. В наших отношениях шло какое-то смутное брожение, они все больше напоминали полупостроенный дом, в которым даже была печь, но забыли вывести трубу, и дым шел не вверх, а стелился в комнатах и ел глаза.

Покурив и успокоившись, я решил объяснить дочери разницу между рационализмом и благоразумием. Про себя я сформулировал четкую позицию, в основе которой лежали понятия о ценностях в жизни творческого человека. Я опирался на свой опыт, и на этот счет ко мне даже пришли какие-то важные мысли, но пока дочь плавала, все вылетело из головы. «А-а, ерунда! – подумал. – Важные мысли не забываются, поскольку редко приходят в голову. Раз забыл – значит, ничего стоящего».

Вода охладила агрессивный пыл дочери. Стряхивая с себя капли воды, она сказала потеплевшим голосом:

– А все-таки дом у нас получается потрясающий! Издали смотрится – невозможно передать словами. Первое, что я здесь напишу, так это именно его.

– Ты же сейчас хотела писать, – едко пробурчал я, все еще готовый защищать свои убеждения.

– Успеется! Сперва надо все почувствовать, а потом переносить на холст. Кстати, можно писать и по памяти, и если что-то сделаешь не так – не беда. Художник имеет право на поиск. И вообще, это ерунда, что надо ежедневно набивать руку! Я знаю полно людей, которые работают, как одержимые, самозабвенно, а делают посредственные вещи. А другой, посмотришь, вроде ходит раскачивается, бездельничает, а на самом деле все копит в себе, а потом – раз! И выплеснет. И сделает такое, что все ахают… Я уверена, если что-то в человеке заложено, это все равно прорвется, разве не так?!