Текст книги "Вперед, безумцы! (сборник)"

Автор книги: Леонид Сергеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)

– Не мешает это зарисовать, – Сашка кивнул на дальние холмы с разбросанными поселками, как бы подчеркивая разницу между тем, что нас окружало, и тем, о чем я мечтаю.

Мы не поленились достать папки, и, черкая карандашом, Сашка усмехнулся:

– Говорят, творчество – это общение с возвышенным. Но возьмем меня. Я иногда беру карандаш и думаю о том, что я всего лишь ремесленник. Мне главное – все сделать ясно. Не просто, а ясно. И ничего не упустить из вида. Ведь мы, художники, причастны ко всему, что происходит на земле. А без искусства людей губит вещизм, пассивность, равнодушие. Бесспорный аргумент.

Сашка, прищурившись, смотрел то вдаль, то на бумагу, делал сочные объемные штрихи. И если у меня получалась простая фиксация увиденного, какое-то остановившееся мгновение, то у него – все в движении и время прямо-таки текло. Мы видели одно и то же, а изображали увиденное по-разному, и я вдруг задумался – а ведь каждый не только по-своему воспринимает окружающий мир, но и совершенно неповторима его судьба. И похожих на нас с Сашкой полно, но именно таких – двойников на свете никогда не было и не будет. Почему-то раньше об этих простых вещах, лежащих на поверхности, я не задумывался.

К вечеру нас все-таки подбросил порожний грузовик, довез почти до самого Кишинева; во всяком случае, когда мы улеглись спать в скирде, на горизонте виднелись пригородные огни, и в том месте на небе светилось зарево.

После проведенной накануне беспокойной ночи на этот раз выспались с удобствами: на мягкой, сладко пахнущей подстилке, среди увядших васильков, стрекочущих кузнечиков и шуршащих полевых мышат. Ночь была теплой, и спали долго – проснулись, когда по шоссе вовсю сновали машины.

– Вставай! – приказал Сашка, энергично массируя бицепсы. – Я знаю немало людей, которые любят поспать, но ты переплюнул всех. Между тем, жизнь содержательней и ярче снов.

Не успели мы вступить в предместья города, как к ночному истинному удовольствию получили дополнительную порцию – познакомились с красивой пожилой румынкой, которая продавала пакетики с лечебными травами. Узнав, что мы приезжие художники, женщина пригласила нас к себе на чай с вареньем.

Она жила в доме, окруженном цветниками; комнаты были хорошо обставлены, на стенах в тщательно продуманном порядке висели написанные маслом молдавские пейзажи.

– Мой муж был художник, – с акцентом пояснила женщина. – Я люблю художников. Картины меня приводят в трепет. Располагайтесь, можете остаться ночевать. Места у меня много. Заодно забор почините.

Два дня прошли в жизнерадостном ритме: мы починили забор и крышу сарая, вели с хозяйкой захватывающие беседы (известное дело, людей объединяет не столько национальность и возраст, сколько духовные интересы) и, естественно, осмотрели весь город и что бросалось в глаза, так это чистые улочки, покрашенные фонари и урны (не то, что у нас при российской безалаберности) и множество цветов (у нас такое трудно представить – их давно бы потоптали и вырвали) и, конечно, улыбающиеся лица (в нашей толпе преобладают сумрачные – незнакомые люди никогда не улыбаются друг другу).

Ну, и само собой, мы сделали кучу акварелей и с десяток портретов нашей благодетельницы. Портреты подарили румынке на память, а из рисунков устроили выставку-продажу, развесив их на заборе перед домом, и – кто бы мог подумать! Разгорелись исключительные страсти – рисунки моментально раскупили соседи хозяйки. Тогда нам был непонятен столь ошеломляющий спрос на далеко не профессиональные поделки, только позднее дошло – румынка просто уговорила соседей поддержать молодых художников.

Отъевшиеся и разбогатевшие, на третий день мы, с чувством прекрасного в душе, покинули Кишинев, причем выехали с комфортом – на междугородном автобусе (при ослабевшей жаре и легкой облачности), и вскоре прикатили на Дунай в старинный городок Измаил.

«Голубой Дунай» оказался далеко не голубым, а желто-глинистым, с перегруженным судовым ходом: нескончаемой чередой проходили баржи, буксиры, катера. С одной стороны порта виднелись причал и флотилия частных «комариных» судов, с другой – пляж, запруженный пестрой толпой отдыхающих – и все это под щедрыми лучами солнца.

Мы подошли к пятаку белого сыпучего песка, искупались и легли позагорать. Задрав голову, Сашка принюхался.

– Смотри, до моря еще полсотни километров – предположительно, а уже угадывается его запах. И ветер явно морской. Улавливаешь, он доносит былые времена, грохот морских сражений, крики пиратов?.. Ветер дает ощущение пространства. Когда дует ветер, мне просторно, разыгрывается воображение, в голове появляются светлые мысли. Такой мягкий аргумент.

Я думал, мой друг просто закладывает основы хорошего настроения, а он вдруг глубоко вздохнул и обрушил на меня настоящую исповедь.

– И как там мои старики без меня? Двоюродная сестра обещала заходить, но она такая необязательная, кукла… Понимаешь, мои старики – беспомощные люди. У матери склероз, она рассеянна – дальше некуда, а у отца больные ноги… Мать всегда была не от мира сего. Еще когда я учился в школе, она вечно забывала, в каком я классе. И ни разу не была в школе… Нет, однажды пришла, когда меня обвинили в воровстве. У кого-то шапка пропала, а уборщица последним видела меня. Потом-то шапку нашли. Ну а мать пришла в школу, накричала на всех, но оказалось, перепутала школы. Зашла в соседнюю, женскую…

Сашка засмеялся, потянулся и, чтобы загореть равномерно, перевернулся.

– И отец мой чудак. Все мечтает разбогатеть. Мы жили-то всегда в нужде… Отец говорит, что он из княжеского рода. Будто бы когда-то Петр Первый выписал из Англии Гамильтонов лить пушки, те женились на княжнах, родственниках отца, а впоследствии все умотали во Францию.

– Ладно заливать-то, – грубо оборвал я Сашку.

– Представь себе. Именно так. А муниципалитеты городов, которые стоят на земле Гамильтонов, выплачивают огромную пошлину; раз в столетие потомкам Гамильтонов в Англии, а раз потомкам отца в России. Но в России-то остался только отец. И надо же! Именно в наше столетие ему должны подвалить миллионы. Отец уже потирал руки, но вдруг его вызывают в Большой дом и сообщают: «Вряд ли получите. Недавно была аналогичная история. У одних в Америке кто-то умер, и послали целый пароход наследства, но пришла депеша: „Пароход затонул недалеко от берегов Европы… кое-что удалось спасти“. Им дали мотоцикл с коляской. Вот такая история…»

Сашка снова засмеялся и принял прежнюю позу.

– Но может, отец все придумал. Он любит поюморить… Отец вообще чудик – перед пенсией заведовал одной технической конторой… и не брал на работу женщин. «Женщины хороши только после работы», – говорил. Даже если ему рекомендовали очень талантливую женщину, он вместо нее брал посредственного мужчину.

– Правильно, женщинам в технике делать нечего, – вставил я.

– Да не скажи. У нас на факультете есть очень способные девчонки, сто очков вперед некоторым парням дадут. Или вот, пожалуйста, Наташа. Она филолог, но здорово разбирается в технике, у нее нестандартное мышление… Она лучше всех, а ее красота – страшная сила. И это железный аргумент, честно. Она красивая, но знает как себя вести, чтобы мужчины ее не боялись.

– Что ж, кстати, она не поможет твоим старикам? – съязвил я, давно испытывающий к Наталье стойкую неприязнь.

– Приведу веский аргумент – она очень занята, – улыбка исчезла с лица Сашки. – Понимаешь, Наташа личность. Она твердо знает, чего хочет, и упорно идет к цели. Обычно девчонки какие-то слабые, беззащитные, а она твердая и властная. Я знаю, ты к ней плохо относишься, но не будь циником, не превращай мою чистую любовь в грязную связь.

Сашка продолжал расточать неуемные похвалы Наталье (под прессом безумной любви рассматривал никчемную Наталью как источник своих жизненных сил, хотя было ясно – в этом отравленном источнике погибнет), но я помалкивал – щадил его уязвимость и вообще свернул на тропу счастья к Моей Идеальной Девушке.

Кстати о Наталье я забыл сказать еще одну вещь: она всех Сашкиных друзей (и меня в первую очередь) встречала с улыбкой (фальшивой), но стоило человеку отойти, склоняла его на все лады; она в каждом выискивала изъян, и вообще во всем старалась увидеть плохое, потому и не умела радоваться жизни. Рядом с доброжелательным Сашкой эта ее червоточина проглядывала особенно зримо.

Итак, я пошел к Своей Девушке. Она-то была настоящим другом, единомышленницей. Большинство знакомых жили сложно, многослойно: думали одно, говорили другое, поступали и вовсе непредсказуемо, а у Моей Девушки все эмоции и поступки были естественны и искренни и, кстати, к моим родным она проявляла необыкновенную чуткость, не то, что Сашкина Наталья. «И как странно, – думал я. – Сейчас, в это время, когда я лежу на пляже в далекой Молдавии, она где-то живет и еще не знает, что предназначена мне судьбой, что рождена для встречи со мной, эта Девушка без имени». Я представлял нашу семейную жизнь в подмосковном поселке в уютном домике со стеклянной крышей (комнаты затопляло солнце, по потолку плыли тонкие облака), из окон открывался вид на лужок с живностью; разумеется, поселок с городом связывала прекрасная автотрасса, и у нас была машина. Вернее, две машины. Одна гоночная, в которой я ездил на работу, а вторая вместительная, типа «лендровера», для поездок всей семьей – а я планировал иметь никак не меньше трех-четырех детей. В этом смысле передо мой всегда стоял пример родителей – и не только в количестве детей, но и в той любви и преданности, которые их отличали – нечто подобное, и даже более возвышенное, без нужды и тягостного быта, которые омрачали жизнь родителей, я и громоздил в своей наивной голове, рисовал красочные пасторальные картинки.

Мне было всего двадцать два года, но странное дело – эти совершенные выдумки (довольно слюнтяйские) с небольшими изменениями (в сторону трезвой реальности) я пронес через всю жизнь и так и не смог осуществить – возможно, в результате постоянной борьбы за свою свободу. Теперь-то, в зрелости, мне не стыдно в этом признаться, поскольку на многое смотрю иначе. Например, не вижу ничего унизительного первым набрать телефон приятеля и взять вину на себя за ссору накануне, или сказать другу, что сильно соскучился по нему, если мы давно не виделись (давай, мол, встретимся, обнимемся, разопьем бутылочку, поговорим – жизнь-то короткая штука, а общение – самое ценное, что у нас есть)… Или, не колеблясь, объявить женщине, которой увлекся, что из-за нее у меня все валится из рук… И конечно, теперь могу признаться, что не встретил Идеальную Девушку. Впрочем, может быть и встречал, но не разглядел.

Само собой, я давно понял, что нет идеальных людей, но попробуй откажись от идеалов! К тому же я уже настолько сжился с образом этой Своей Девушки, привык к ее нравственному совершенству, к ее горячей безоглядной любви (ее любовь я чувствовал даже на таком огромном расстоянии), пронзительной страсти, к нашему вечному неземному счастью – именно вечному, чем оно и отличается от счастья земного, которое не было бы счастьем, если б было бесконечным, – что и сейчас время от времени живу как бы двойной жизнью (реальной и воображаемой, последней мечтой). При этом забываю, дуралей, о том, что по всем законам природы Моя Девушка, то невинное существо взрослело вместе со мной и давно превратилось в старую деву, которая, устав от долгого ожидания, потеряла всякую надежду на личное счастье и теперь занимается вышиванием слоников или разводит цветы на нашей воображаемой даче.

Во второй половине дня мы бродили по лабиринту узких улочек, где всюду, куда ни посмотри – красовались законченные композиции. Мы зарисовывали колоритные дома, разрушенную турецкую крепость, Покровский собор… Разумеется, в работы вносили что-то свое, то есть наше изображение в некоторых компонентах превосходило оригиналы, и понятно, мы были обеспечены зрителями – как же без них? – ведь должен быть критерий оценки. Мало что-то нарисовать или установить рекорд, или еще выкинуть что-нибудь из ряда вон выходящее, надо чтобы это кто-то видел и оценил. Без зрителей нет искусства.

В одном из скверов к нам на скамью подсел небритый мужчина, по виду – интеллигентный алкаш. Соблюдая местный этикет, мужчина осторожно заговорил с нами, и, пока мы объясняли, что путешествуем в поисках интересной натуры и приключений, улыбался, кивал; затем вздохнул и поджал губы.

– Завидую вам. Я в молодости тоже скитался. Непоседа был тот еще! А потом подумал: «Нельзя все время бегать от неустроенности, попусту тратить силы, надо приостановиться, разобраться в себе». И женился… На славной, в общем-то, женщине. Но все изменилось. Уткнулся в одну улочку и забыл про просторы. Теперь и на Дунай редко выбираюсь, хотя вон он, рукой подать. Такой поганец. Местные вообще на Дунай не ходят. Одни приезжие. Все некогда… Безусловно, все это некрасивые слова… Позвольте представиться – Виктор Легентов, литератор.

Мы тоже назвались и я переспросил:

– Вы сказали «попусту тратить силы»? По-моему, художнику и надо тратить силы на путешествия, впечатления.

– Мы, понимаете ли, совершенно неправильные люди, все делаем неправильно, – развил мою мысль Сашка.

– Зато делаем что хотим, а не что нужно, – я продемонстрировал еще больший взлет своей и без того высокой мысли.

Сашка переключился на нашего собеседника – стал делать его портрет, одновременно ударился в многочисленные варианты моей основной мысли:

– Есть люди, которые всюду ищут инструкции: как разобраться в себе, как стать счастливым? Или еще хуже – ищут беспроигрышную технологию: как за три сеанса стать здоровым, за месяц разбогатеть? А мы живем, как дети природы – что Бог пошлет, то и к лучшему…

– Красивые слова, безусловно, – вздохнул литератор. – Но художнику рано или поздно приходится выбирать: или чистое белье, добротная еда, налаженный быт – одним словом, женитьба и связанные с ней обязанности и душевное беспокойство или холостяцкий быт, но свобода и прочее. Такая путаница.

– Все это можно совместить, – твердо заявил я. (Моя Девушка и Наш Дом предстали передо мной во всей своей красе).

– Хотелось бы посмотреть, как вам это удастся, – усмехнулся литератор. – Готов пожать руку такому человеку.

Сашка встал.

– Это вам портрет на память, и пока пожмите мою руку.

Вот так, в спокойном рисовании и пустой болтовне мы и провели вторую половину дня и закончили вечер как нельзя лучше – по предложению литератора скинулись на бутылку водки и распили ее там же, в сквере, среди порхающих птиц, и закусили яблоками, которые насобирали по пути к Кишиневу. Литератор оказался блистательным собутыльником: прочитал нам пару кусков из авторской книги об истории Измаила (книгу, разумеется, таскал с собой, в расчете на таких случайных собеседников, как мы), затем подтрунивал над своей «законсервированной» жизнью, под конец встречи выдал несколько бессмертных афоризмов, их воспроизведу:

– Алкоголь необходимая штука для общения. Пить надо не для того, чтобы забуреть, а чтобы острее воспринимать жизнь… С водкой ничто не сравнится, разве что самогон.

Ночевать мы отправились на пляж, где еще днем приметили уютный навес – хранилище лежаков.

В тот предзакатный час на пляже было пустынно. Не успели устроиться на лежаках, как явился сторож – тип с грубым лицом; он враждебно, с ядовитой улыбочкой пробасил:

– Я сейчас схожу домой, попью чайку, вернусь, чтобы вашего духу здесь не было.

Известное дело, сторожа (в массе своей) – зловредное сословие. Короче, мы только и успели прихватить по вобле, которая висела на стене хранилища, и не посчитали это постыдным поступком.

– Старый осел, – с глухим раздражением буркнул Сашка. – Завел людоедские порядки, он оставит о себе мрачную память. Ничего, это легкая капитуляция. А ты уж, наверняка подумал – все, нам крышка, тюрьма обеспечена, ха-ха! В такие моменты может показаться – вокруг отчуждение, разобщенность, вот-вот наступит конец света. Чепуха! Это единичный случай. Конец света наступит, когда все люди перестанут понимать друг друга. А такое вряд ли случится.

Через час шатаний по берегу (в настроении средней паршивости) набрели на лощину, в которой расположился цыганский табор. К нам подбежал сорванец и с неслыханной наглостью стал хватать за руки, виснуть:

– Дай деньги! Дай деньги!

За сорванцом возник волосатый амбал и заулыбался, сверкая двумя рядами золотых зубов (и это нищие!). Подошли цыганки, заговорили таинственными словами, подвели к костру – ярко полыхавшему валежнику и… выудили у нас, развесивших уши, оставшиеся деньги, да еще блокнот и ручку; правда, как компенсацию, нагадали «счастливую дорогу». Понятно, мы споткнулись на ровном месте. Вопреки Сашкиным прогнозам; похоже, конец света все-таки приближался.

К полуночи очутились в порту; встретили пару развязных полуночниц – виляя крутыми бедрами, они крутились перед нами, называли «грандиозными, обалденными парнишками», куда-то тянули, говорили, что они «глубокие девственницы, честные девушки» и смеялись квакающим смехом. Я был не прочь провести с ними время, но пуританин Сашка оттащил меня в сторону…

Потом подвернулся из ряда вон выходящий случай; мы столкнулись с матросом (в темноте разглядели только тельняшку) – он колобродил по пирсу и хрипловато напевал в стиле Утесова.

– Ребята, курево есть? – обратился к нам матрос (для полной точности – Тельняшка, ведь мы общались вслепую). – Чертов городишко. Десять мужиков остановил, все некурящие.

Мы достали сигареты, закурили, разговорились. Тельняшка сообщил, что он с буксира «Альфа», который через полчаса пойдет в Вилково, поселок в устье Дуная.

– Хотите, подбросим, – запросто, как глоток воды, неслась скороговорка Тельняшки. – Спрячу вас в машинном отделении, но чтоб носа не показывали. Наш кэп мужик строгий.

Это был неимоверный подарок, вспышка в темноте яркого света – мы попали в число везучих. Настроение сразу подскочило за сотню процентов, о конце света не могло быть и речи.

Матросом оказался парень нашего возраста. По пути к буксиру он рассказал, что служил на крейсере.

– …Раз на крейсер прихилял женский ансамбль. Ну, чтоб попеть нам. А командир не усек, что они уже вошли по трапу и по громкоговорящей связи предупредил: «Пока эти б…и на судне, чтоб ни одного матерного слова». Ну, а артистки услыхали. Развернулись и покинул крейсер. Матросы тихо присели.

Через полчаса мы уже были на «Альфе», дремали около грохочущего двигателя, и я, как всегда в минуты расслабления, перенесся к Своей Девушке – она так соскучилась по мне, что громко плакала – это и понятно, до сих пор, как я уже сказал, мы не расставались даже на пару часов, и вдруг – уже почти неделю. В какой-то момент я представил безумную картину: мы с Сашкой тонем на «Альфе» и исчезаем в пучине навсегда (вот садист! чтобы Моя Девушка печалилась и страдала всю оставшуюся жизнь!). Но потом все-таки сжалился над Своей Возлюбленной, да и над самим собой и всплыл на поверхность.

Раза два к нам за куревом заглядывал Боб (Борис Злотник – так звали матроса) и нам, полусонным, рассказывал очередную матросскую байку. Под утро механик, угрюмый толстяк в татуировках, сбавил обороты двигателя, за бортом послышался шум от лопастей, разрезающих воду, наш дредноут развернулся и ударился кранцами о причал.

Остаток ночи мы провели в шалаше неизвестного происхождения, на потрескавшемся илистом берегу, среди чаек. В полудреме сквозь остов шалаша я видел, как по реке шли наши и румынские самоходки. Сашка крепко спал и, судя по избытку радостных гримас, во сне разговаривал с дурехой Натальей.

Вилково оказалось поселком, стоящим на иле, где вместо улиц пролегали каналы. Точно в половодье, меж домов сновали лодки; мужчины шли на узких килевых, отталкиваясь шестами о дно – спешили на работу, женщины на весельных лодках везли фрукты на базар, ребята на плоскодонках катили в школу – мы попали в Венецию с упрощенной архитектурой.

Ил являлся плодородной почвой, и Вилково прямо-таки утопало в зелени; палисадники ломились от цветников, в садах виднелось такое множество фруктов, что пестрело в глазах. И воздух, несмотря на раннее утро, был горячим и вязким – какая-то сладкая, липкая влага, в которой шумно носились отяжелевшие пчелы; некоторые от своей тяжелой ноши не долетали до улья и падали в воду.

Сделав по паре набросков, мы двинули по тропам вдоль каналов и канав с быстрыми струями; миновали несколько домов и очутились на базаре, где нам сразу предложили разгружать машины с виноградом. Недостатка в грузчиках не было, но нас все же окликнули:

– Ребята, не желаете потаскать ящички, подзаработать?

День начинался чересчур жаркий – какая-то несусветная парильня – чувствовалось, солнце всерьез взялось за дело; взмокшие, осоловелые от терпких запахов и липкого сока, мы два часа, как заведенные таскали ящики от кузова до прилавка, от прилавка к навесу, и только и думали, как бы передохнуть – не от работы – от жары, и конечно, тучи встретили бы с радостью. Даже Сашка, при своей чудовищной физической силе, выдохся, обо мне и говорить нечего.

После разгрузки один из торговцев, сопровождавших грузовики – худой, жилистый мужик, который по нашим наблюдениям, пользовался авторитетом среди окружающих, сунул нам по пятерке и кивнул на ящики:

– Выбирайте, ребята! Некоторые грозди затуманились, попадаются и битые, но найдете и первый сорт. Такого винограда нигде нет. Наша вилковская лоза растет только здесь, на иле. Пытались ее и в Крыму, и в Средней Азии прививать – не растет.

Мы уминали сочные гроздья до тех пор, пока не прихватило животы, потом набили отборными ветками рюкзак, узнали дорогу на Одессу и под неослабевающую жару вышли из поселка.

Вдоль дороги фруктовых деревьев оказалось не меньше, чем в поселке, с них так и сыпались перезрелые плоды, но мы уже были не в силах их собирать. Кстати, в последующие дни мы все реже ели фрукты; виноград и персики еще пробовали, а на разные там яблоки и сливы даже и не смотрели, и были уверены – впредь не будем смотреть никогда.

Вышагивая по шоссе, я задумался о том, как много замечательных поселков, самобытных людских уголков разбросано на просторах нашей страны, и мне вдруг впервые пришла в голову очередная глубокая мысль, что подобные Вилкову, реальные местечки намного лучше моего придуманного подмосковного рая. «С Моей Девушкой мы вполне могли бы жить и в солнечном Вилкове», – чуть ли не вслух сказал я. И еще подумал о том, как много дают путешествия – всего за несколько дней, пусть поверхностно, но я увидел больше, чем за всю предыдущую жизнь; новые города и новые люди расширили мое представление о мире и даже перевернули некоторые из взглядов.

До Одессы было всего двести километров, но, чтобы их преодолеть, нам понадобился весь оставшийся день. Оживленная автострада начиналась в сорока километрах от поселка, а до нее на дороге местного значения машин совсем не было; так что часть пути мы, изнемогая от жары и мечтая о дожде (природа удивляла своим постоянством), отмахали пешком. Затем пять километров проехали на телеге совхозного бухгалтера, смешного старикана, который сжалился над «запыленными путниками», а пока тряслись на телеге, потешался над нашей бесцельной «практически бессмысленной поездкой»; для него, работяги, наши головы были набиты глупостями. Потом мы снова топали по шоссе среди холмов, заросших можжевельником, и все время оглядывались – не покажется ли попутный грузовик. Но машин не было; прокатил только один парень на мотоцикле с наклейками.

Когда мы уже вдрызг измочалились и онемели от усталости, Сашка вспомнил про свой сен-сен, посыпал его на дорогу, и действительно через некоторое время показалась «Победа». За ее рулем царственно восседал круглолицый усатый мужчина. Около нас усатый притормозил и широким жестом пригласил на заднее сиденье машины.

Усатый оказался невероятным говоруном. Возбужденно рассказал о своей жене-красавице и труженице:

– …У нее характер, понимаете ли, стремительный, энергичный. Походка упругая – идет, так искры из-под сапожек летят, не то что некоторые – идут и спят на ходу.

Рассказал о дочке, которой восемь лет, но он доверяет ей готовить завтрак, и девчушка встает раньше всех, старается все сделать повкусней; о своей собачонке, которую они приютили после того, как ее хозяева попали в автокатастрофу:

– …Собачка ехала с ними и уцелела. А они, бедняги, насмерть. И куда люди спешат, не понимаю? Как говорится, тише едешь…

Сам усатый вел машину не так уж тихо, и, главное, то и дело жестикулируя, вообще бросал руль, и эта его небрежность вселяла в нас некоторое беспокойство. Похоже, рискуя жизнью, усатый получал удовольствие, щекотал себе нервы – о наших нервах, понятно, он не думал.

– …Я что хочу сказать? Они, эти хозяева собачки, были нашими соседями, – продолжал усатый. – И дачу имели. Я им эту дачу и устроил. У нас на работе есть одна женщина. Классная женщина, скажу вам. Так вот, ей дача досталась по наследству. Она ей была не нужна. Ну, сами понимаете, для нее, одинокой женщины, а она разведенная, это хлопотное дело. Ну а сосед подумывал о даче. Я их и свел на предмет приобретения дачи.

Усатый повернулся, расплылся и подмигнул нам.

– Почему не сделать доброе дело, верно?.. И что вы думаете? Он поехал на дачу, день его нет, два. Его жена приходит ко мне – «куда ты его дел?». Я-то знал, она его заполучит не скоро. Я ж вам говорю, та женщина, самый смак!.. Ну а потом вот эта печальная история приключилась…

Выехав на автостраду, шофер остановился, взял с нас два рубля, «тариф единый для всех уважаемых клиентов», – сказал и, немного отъехав, посадил новых пассажиров. А мы, ошалевшие от скорости, неожиданно попали в исключительные обстоятельства – на свадьбу.

На перекрестке стояло несколько ярко разукрашенных домов; около одного из них развеселые парни и девушки окружили нас и начали хороводить.

– У этой местности творческая аура, – бросил Сашка, – чувствую, мы попали в свою среду.

Молодые люди, узнав, что перед ними странствующие художники, потащили нас в дом «поздравлять жениха и невесту», при этом продемонстрировали совершенное нападение, а мы – несовершенную защиту.

Как почетных гостей нас усадили рядом с тамадой, волосатым толстяком с высоким голосом (большинство южан отличаются повышенной голосистостью), налили вина, пододвинули закуски. Мы встали и, обращаясь к новобрачным (они неподвижно сидели в конце стола, бледные, с застывшими улыбками, как обелиски), поочередно произнесли художественные тосты.

Во время застолья мы заметили, что новобрачным дарили только золото: золотые цепочки, кольца, ложки.

– А мы как бы золотые парни, – шепнул мне Сашка. – Все-таки наш народ в подпитии не имеет себе равных во вселенской любви, готов все простить и целовать даже врагов. Это говорит о душевной щедрости, верно? Давай-ка нажмем на еду, надо наесться про запас. Второго такого случая не предвидится.

С запасами мы переборщили – еле вылезли из-за стола (позднее два дня отдувались), тем не менее достали рисовальные принадлежности и Сашка набросал на ватмане портрет невесты, а я зарисовал жениха; и что значит настрой! – в технике штриха почти достигли сходства с Репиным. С пожеланиями счастья мы подписали работы и протянули бледной парочке.

Потом Сашка все внимание переключил на толстозадую девицу с каким-то наворотом на голове из рыжих волос, и начисто забыл обо мне. Он изо всех сил развлекал рыжую, вел себя по-дурацки, девица хихикала до икоты, а я сидел в углу и тосковал. В какой-то момент до Сашки дошло, что он поступает как завзятый гуляка; «пора закругляться» – кивнул мне издали, попрощался с рыжей, и мы, незаметно выскользнув из комнаты, продолжили путь. Сделали всего два шага и Сашка говорит:

– Я бы не прочь здесь остаться навсегда. Жил бы хорошо, сытно… За столом девушка все время подкармливала меня, и то положит, и это. У меня почти получилась любовь с первой ложки. Святой момент. К черту столицу, искусство! Надо жить для желудочного сока, а?!

Сашка наподдал мне в бок.

– Но если серьезно – как прекрасны русские женщины! Нетребовательны, влюбчивы, так и хотят согреть, приголубить. Не то, что иностранки, с их непомерными требованиями. Ведь они все личности, им подавай и мужчину личность, да желательно преуспевающего (Сашка совершенно забыл, что и его Наталья – личность, во всяком случае таковой он ее считал). А наши любят и неудачников, и пьяниц. Для русских женщин любовь большая ценность. А для иностранок благополучие, комфорт. Для них успех в работе важнее всяких чувств.

– Ты что, с ними общался? – насмешливо заметил я. – Они тоже разные, а ты всех стрижешь под одну гребенку.

– Я говорю, в массе, – повысил голос Сашка. – Типовой формации. Ну да ладно, замнем эту тему. Главное, я не остался здесь навсегда, не женился. Хорошо, когда все страхи позади.

На глухой остановке, около какой-то поросшей травой кручи, сели в автобус и через три часа докатили до Одессы, причем почти все время ехали вдоль моря, и на наших глазах красный шар солнца опускался в сизую дымку водного пространства; наплывали тяжелые облака, но они не портили общую умиротворяющую картину. Мы могли бы приехать в Одессу и быстрее, но на середине пути в одном из поселков шофер полчаса накачивался квасом, и пассажиры безропотно, с каким-то скотским терпением, ждали наглеца в переполненном душном автобусе. Никто не посмел высказать недовольство, из чего я заключил: на тех дорогах – культ шоферов, а Сашка сказал:

– Все-таки поразительное терпение у здешних людей. То ли от лени, то ли от заниженной самооценки.

Переночевали на пыльной окраине города в недостроенном доме одиноко стоящем среди бурьяна. В темноте строение показался экзотической уютной обителью (давно известно – ночью все величественней, чем днем), но утром обнаружили, что находимся в каком-то рассаднике городских отходов (сразу узнали Россию-матушку). И все же после трудоемкого дня отдохнули неплохо (благодаря воздуху, пряному, как острый компот), хотя и без блаженства (спали-то на досках) и, понятно, не получили удовольствия от утреннего интерьера. Настроение было процентов на пятьдесят-шестьдесят; впрочем, по утрам оно редко у кого бывает выше.

На трамвае докатили до Аркадии, где в домах и в одежде прохожих были перемешаны все стили (некоторые имели шутовской вид), и вообще эта часть Одессы вырисовывала живописную картину, особенно рынок – своей разноцветной громкоголосой толпой и грудами всевозможного товара: от легкой мебели и всяких кофточек и тапочек до баклажанов и перца. У рынка неожиданно столкнулись с моим московским знакомым Анатолием Лупенко, студентом института кинематографии. Оказалось, он проходил практику на Одесской киностудии и снимал рыбацкую хибару – обшарпанное, разъеденное временем строение у моря.