Текст книги "Вперед, безумцы! (сборник)"

Автор книги: Леонид Сергеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 34 страниц)

Смешные и глупые фантазии

Известность художника-постановщика Леонида Андреева шумно носилась по Москве, а в прикладном училище, где он преподавал и где готовили гримеров, бутафоров и костюмеров – попросту сотрясала воздух. Естественность, романтическая вспыхивающая приподнятость и насмешливая доброта – все эти живописные достоинства притягивали к нему людей – студенты и вовсе в нем души не чаяли. Он был знаменитым, а я всего-навсего считался надежным исполнителем, но это не мешало нам дружить.

Однажды он прибежал ко мне в театр.

– Давай выручай! Мне надо срочно ехать в Воронеж – там делаю спектакль. Пойдем в училище, прочитаешь за меня лекцию студентам.

– Какую лекцию? – забеспокоился я. – О чем? Я никогда не читал никаких лекций, здесь у меня голова не варит.

– Выручай, говорю. Ничего и варить не надо. Два часа поболтаешь о театре, и все. Лепи что хочешь.

В общем, он уговорил меня, и я поплелся с ним на это мероприятие.

Надо сказать, что некоторых студентов того училища в наш театр уже присылали на практику, то есть кое-какой навык общения с ними я имел и шел на лекцию без особого волнения (не настраивался на жадный интерес к себе, просто – на элементарное внимание), но все же допустил промах – забыл, кто учился в том заведении. А студентами там были в основном сыновья и дочери актеров, не прошедшие по конкурсу в театральные институты и рассматривающие училище, как временную вспомогательную труппу, как некий трамплин, с которого рано или поздно прыгнут на сцену.

Андреев представил меня и удалился. Студенты немного поулюлюкали, затем небрежно развалились на стульях, всем своим видом давая понять, что театр знают не хуже «лектора» и готовы, ради осмеяния, задать ему забористые вопросы. Одни из них взирали на меня с едкими улыбочками, другие тускло, с унылым безразличием, третьи откровенно позевывали, притворно изображая уставших от всякой учебы.

«Им объяснять, что такое театр бесполезно, лучше поговорить о том, что обычно волнует в их возрасте», – подумал я, усаживаясь за стол и чувствуя прилив уверенности, словно меня назначили капитаном корабля, отправляющегося в плавание по жизни, а в команду набрали избалованных юнцов.

– Я никогда не читал лекций, поэтому давайте просто побеседуем. Спрашивайте, что вас интересует, – начал я очень воодушевленно, прямо-таки ощущая в руках штурвал корабля, и, выдержав паузу, шутливо (или нагло) добавил, уже совсем зримо выводя корабль из бухты:

– Я как раз в том возрасте, когда знают ответы на все вопросы.

– Так вы из театра Маяковского? Актер, да? – явно дурачась, в качестве разогрева, спросил один парень. – Я вас видел в каком-то фильме.

Корабль явно подстерегали подводные рифы, но я не потерял самообладания и начал умело лавировать:

– Где и кем я работаю, вам сказал ваш преподаватель и мой друг. И в кино я никогда не снимался. Актер из меня не вышел бы. Для этого нужно иметь призвание, а не только наследственность (я намекал вполне определенно).

Мои галсы выглядели неплохо; дальше я привел в пример великих актеров (Щепкина, Сандунову), выходцев из простой среды, и несколько сбил спесь с именитых отпрысков.

– Как по-вашему, каким должен быть актер? – уже вполне серьезно спросил вихрастый парень.

Похоже, мне удалось вывести судно из опасной зоны, и я взял курс в открытое море.

– Думаю, главное в искусстве – это искренность, – в форме рассуждения проговорил я и дальше повторил рецепты своих наставников по художественному училищу; потом заключил: – Работа актера должна, как говорится, зацепить сердце зрителей, чтобы им стали близки и понятны переживания героев…

Я нес шаблонный набор, но студенты притихли – я понял, что поймал попутный ветер и подумал: «Как здорово у меня все получается и почему раньше Андрееву не приходило в голову приглашать меня?».

Довольный своим настроем, я стал рассказывать о мастерах сцены, с которыми работал, но вскоре по усмешкам слушателей понял, что взял не совсем верное направление и вот-вот попаду в полосу шторма. Пришлось чуть повернуть штурвал.

– Вообще, актер – самая зависимая профессия, у него вечный экзамен. Нам, художникам, легче. Никто не мешает делать работу для себя. А, как известно, быть независимым – огромное счастье.

Корабль на всех парусах благополучно пересекал водное пространство. Небо было синее, погода теплая.

Кто-то с последнего ряда спросил, каких художников я люблю. Я ответил с бесшабашной смелостью и добавил, что привязанности и убеждения человека меняются.

– Вспомните себя подростками. Наверняка теперь у вас другие кумиры, а над некоторыми своими увлечениями просто смеетесь, – мой голос звучал спокойно и ровно. – И теперешние ваши взгляды изменятся, вот увидите…

– Поспорю! – выкрикнул парень в очках. – Как раз первые открытия, первые увлечения самые ценные и стойкие. И первые впечатления о человеке самые верные.

Я тяжело вздохнул. Беззаботное плавание, каким представлялась беседа, превращалось в мучительную болтанку среди коварных волн, но я все-таки выбрался на спокойную воду.

– Так-то оно так, но все же только с годами складываются четкие взгляды, убеждения…

– Талант надо поддерживать или нет? – спросил кто-то.

– Да редко у каких талантов тепличные условия. Многие с трудом пробиваются, – изрек я банальность, и добавил: – Куинджи два раза не принимали в академию, Ван Гог за всю жизнь продал одну картину…

Потом, вспомнив как Снегур натаскивал меня, слово в слово скопировал его изречения:

– Где, когда таланту сразу везло? Но в борьбе за свое «я» закаляется дух. Талантливый и в неудачах черпает материал для работы… Было бы что-нибудь в голове, а работать в любых условиях можно. Главное, не унывать, – с улыбкой, как и подобает всезнающему морскому волку, вещал я. – Наши вечные враги – унынье и скука, – выпятив грудь, я пропел: «Жил отважный капитан…».

Но аудитория не оценила моей морской души и протестующе завизжала, послышались реплики:

– Забавный пират! Хохмач! Пудрит нам мозги!..

Несмотря ни на что, я достаточно уверенно вел корабль к цели, и погода была как по заказу. Лицо обдувал легкий бриз. Но внезапно на горизонте сгустились тучи.

– У меня вопрос, – руку подняла сидящая в царственной позе блондинка, холодная красавица. – А как вы относитесь к этой, как ее? К любви?

Студенты зашумели, вокруг потемнело, налетел шквальный ветер. Я привстал и усмехнулся, изображая многоопытного скитальца морей, отмеченного блеском былых побед.

– Замечательно отношусь!

– А что такое счастье? – пискнула рыжая девица.

– Вы женаты? – выпалил кто-то.

– Был. Так что в отношении семейной жизни могу открыть бюро полезных советов, – я еще пытался шутить, но корабль уже попал в десятибалльную передрягу, и палуба под ногами ходила ходуном.

– Не увиливайте от ответа! – воспламенилась рыжая девица.

Еле сохраняя равновесие от качки, я пробормотал:

– Счастье в том, чтобы делать свое дело. Ну и, как говорили древние, посадить дерево, построить дом, воспитать ребенка…

– И это называется счастьем?

– Пожалуй, – не слыша своих слов от грохота, буркнул я. – Ведь, если знаешь, чего хочешь и идешь к цели. Это тоже счастье. Сам путь…

Я бестолково выдавливал слова, чувствуя, что обшивка корабля трещит по всем швам.

– Ну и счастье встретить своего человека, единомышленника, друга… настоящего друга, – я бормотал бессвязно – корабль дал течь и, получив крен, беспомощно рыскал среди пенистой, вздымающейся массы.

Парень в очках махнул рукой.

– Вот я не совсем ясно представляю свои желания и планы, но точно знаю, чего не хочу.

– Хочется побывать за границей, – пропела соседка парня.

– Еще побываете, – я попытался изобразить широкую капитанскую улыбку. – Но все мы и без путешествий так или иначе причастны ко всему, что происходит в мире. Как сказал немецкий поэт: «Трещина, которая раздирает весь мир, проходит через твое сердце».

Я уже почти выровнял корабль, как вдруг рядом пронесся смерч, обрушив на палубу лавину воды; судно губительно завалилось набок.

– Так что вообще такое любовь? – послышался девичий голос. – Есть она или есть только секс и привязанность?

– Приходи вечером, объясню! – громко объявил какой-то парень.

– Какая такая любовь?! О чем ты?! Сказанула тоже! – поднялся невероятный шум – моя команда взбунтовалась, я завел корабль черт-те куда.

– Любовь есть бесспорно! – стараясь перекричать гвалт, бросил я, но мои матросы уже прыгали в шлюпки, покидая тонущее судно. Вслед за ними и я нырнул в пучину, а вынырнув, стал озираться в поисках своей посудины, но она уже ушла на дно.

– Есть настоящая любовь, – захлебываясь, бормотал я. – Недавно встретил одного приятеля. Они с женой сильно любят друг друга, хотя прожили вместе уже одиннадцать лет. «Счастливчик ты», – говорю. А он мне: «Так это мы друг друга сделали, построили наши отношения, лепили друг друга, как скульпторы. А вначале все было сложно, несколько раз даже порывались разводиться».

Меня уже не слушали – я произносил слова в свирепое морское пространство. Покинутый, опозоренный, я плыл в волнах, но спасительного берега не видел.

– Теоретик! Слабая база! – крикнул кто-то со шлюпки и до меня донесся насмешливый хохот.

– Я практик. Бывалый капитан… И скажу вот что: неверно, что любовь бывает только раз. Бывает и вторая, и третья любовь… И они не менее достойны первой… Даже более… Поскольку с годами повышается избирательность, так я думаю. Ну, хватит об этом, совсем разболтался. Последнее время я что-то стал страшным болтуном… Дайте передохнуть, доплыть до суши…

– Крепче всего запирают свои души те, у кого в них ничего нет. Это, кажется, изречение Виконта де Лилля, – внезапно сказала темноволосая девушка с бледным лицом.

До этого она молча сидела у окна и не спускала с меня благожелательного взгляда. Я посмотрел в ее сторону и увидел залитую ярким солнцем безмятежно-спокойную полосу земли.

– Спасибо за поддержку, – только и смог пробормотать, подплывая к берегу.

В этот момент в других аудиториях закончились занятия, в коридоре захлопали двери, послышался топот. Мои слушатели вскочили с мест, но тут же потребовали, чтобы после перерыва я продолжил «лекцию», поскольку у них по расписанию еще один свободный час, а со мной «клево сачковать».

– Хорошо, – согласился я, почувствовав под ногами твердую почву. – Конечно, на вашей стороне абсолютный численный перевес, но ладно… только где у вас буфет? Нужно выпить кофе, а то так наглотался воды, что голова кружится.

Окруженный студентами, пошатываясь, я направился в буфет, но меня вдруг вызвали в деканат. Кто-то донес, что я читаю «безнравственную лекцию», и декан, хмуро оглядев меня, пообещал сообщить о моей «безответственности» в дирекцию театра.

Это была моя первая и последняя лекция, бесславное, изнурительное плавание.

Через несколько дней, выходя из театра, я заметил темноволосую девушку с бледным лицом; она стояла, прижавшись к водостоку, и настороженно смотрела на меня.

– Здравствуйте! – не услышал, а догадался я по ее шевелящимся губам.

Я подошел, поздоровался и сразу узнал свою спасительницу, девушку, которая сидела в аудитории у окна и сказала мне, тонущему, ободряющие слова.

– Ты кого-нибудь ждешь?

– Да. Вас, – она серьезно посмотрела мне прямо в глаза, и до меня все дошло.

Я вспомнил ее тревожный взгляд во время лекции, вспомнил, как она нервничала, когда меня атаковали вопросами ее сокурсники, как протянула руку помощи. «Она влюбилась, – мелькнуло в голове. – И решила признаться».

– Ты хочешь еще задать мне парочку вопросов? – я неуклюже попытался пошутить.

– Нет. Я к вам с просьбой. Вы сказали, что наш преподаватель ваш друг. Пригласите меня как-нибудь к нему в гости… Мне наскучила роль студентки-отличницы, пусть он увидит во мне женщину…

«Веселые картинки»

После театров я окунулся в потрясающий мир художников юмористов, клан неиссякаемых выдумщиков и едких насмешников. Этот клан можно представить в виде облака с электрическим полем юмора, попадая в которое, невольно трясешься от смеха. Назывался клан: журнал «Веселые картинки», а возглавлял его бородач с едкой ухмылкой – Виталий Стацинский, который рисовал «штампами», имел неважнецкий характер, но был пробивным организатором.

Говорят, юмористы в жизни – серьезные, даже мрачные люди. Чепуха! Ответственно заявляю: юмористы, которых я знал, были приветливыми и компанейскими людьми. Стараясь не обижать других художников, скажу – находиться в кругу юмористов – праздник.

Юмористы все разные по характерам, и для одних юмор – естественное состояние духа, показатель крепкого здоровья. Ну такими они родились – со склонностью подмечать всякие нелепости. Разумеется, глядя на эти нелепости, мы догадываемся, как должно быть, как будет замечательно без этих нелепостей. Для других юмор – стремление скрасить нашу жизнь, показать, что она состоит не только из проблем и борьбы. Для третьих – своего рода защита от незащищенности. Такие художники слишком близко все принимают к сердцу, и юмор для них – некое прикрытие своей ранимости.

– По части юмора мы переплюнули многие страны, на все случаи жизни имеем анекдот, – говорил юморист Владимир Каневский, большой знаток анекдотов. – Может оттого что, у нас только на юморе и можно продержаться.

Каждый юморист имел свою манеру рисования и был наполнен отличительными богатствами.

Жуткие курильщики Анатолий Елисеев (весельчак, спортсмен и актер вспомогательного состава) и Михаил Скобелев (фантазер, вроде Мюнхаузена) черкали размашисто, точно фехтовальщики; их рисунки (порывистые линии, «мерцание контрастных пятен») выглядели небрежными; главным богатством они считали тему, то есть мысль, которую несет рисунок.

Интеллигентнейший, предельно учтивый англичанин Андрей Брей рисовал пластично и мягко, от его зверей было трудно оторвать взгляд.

Степенный ленинградец Юрий Васнецов слыл «мастером сказочных сюжетов». Смешно сказать, в детстве я воспитывался на его рисунках, а теперь работал с ним бок о бок, и мастер никогда не подчеркивал огромное расстояние между нами, держался естественно и скромно.

Олег Теслер (любитель джаза, меломан) и Рубен Варшамов (яхтсмен, перевязанный «собачьим» шарфом от радикулита) рисовали монументально, богато, в полном смысле этого слова, хотя у первого юмор был «черный» (на его рисунках вечно что-то взрывалось и рушилось), а второй слыл специалистом по динозаврам (у него аборигены соседствовали с гигантскими чудовищами, и то дружили с ними, то ссорились из-за мелких богатств). Оба художника имели четкую позицию, что-то решали раз и навсегда и больше не колебались. Например:

– Хорошая выставка, без всяких мерцаний, завихрений.

Или:

– Плохая выставка, что чудят?

Марьяна Рябиндер писала картины-обманы; писала скрупулезно и до такой фотографичности отделывала детали, что некоторые зрители пытались смахнуть нарисованных букашек и капли. Ее излюбленной темой были добрые и злые карлики – гномы и тролли. Вдобавок, Рябиндер делала прекрасные украшения и просвещала нас по части камней:

– Жемчуг – камень горя и слез, янтарь – вселяет радость, бирюза – успокоение, душевный комфорт…

Интересно рисовал Виктор Чижиков, юморист, похожий на киноактера – на него засматривались все женщины. Чижиков рисовал комиксы. Он сделал отличную серию – «Я и Наполеон», где с императором побывал на рыбалке, в бане – и все не выходя из границ приличия и такта. После этой серии Чижиков стал известен всей Москве. Затем он сделал серию «робких и зловещих» котов, и стал известен всей стране, а вскоре выдал «олимпийского медведя» и прославился на весь мир.

Из всего художнического братства «Картинок» несколько выбивался Виктор Пивоваров, самоуверенный, прямо-таки железобетонный (без нервов) «полиграфист». Он был совершенно безразличен к миру детей и животных (мог нарисовать цаплю, шагающую коленями вперед!); в журнале (и в детских издательствах) он выступал, как формалист, и являлся одним из тех, кто шел в авангарде разрушителей реализма.

Стацинский, который тоже шествовал в этом авангарде, «чтобы показать властям фигу», привлекал в журнал не только таких, как Пивоваров, но и более мощные фигуры – Илью Кабакова, Юло Соостера… Я ничего не понимал в работах этих художников, а сейчас и вовсе считаю – все, что они делали, никогда не впишется в русскую культуру.

Еще будучи студентом, Пивоваров увлекся чешскими иллюстраторами (в частности Бруновским) и в дальнейшем работал под них (в сорок лет вообще развелся с женой, женился на чешской искусствоведке и перебрался в Прагу). Он называл себя «опередившим время» и в конце концов договорился до абсурда:

– Я считаю, что «Черный квадрат» Малевича вызвал русскую революцию, а «Черный квадрат», написанный мною, вызвал революцию пражскую.

Оказывается, бывают и такие идиотские упражнения, забавы самонадеянных художников. А нам остается только с содроганием ждать, какая еще блажь втемяшится им в голову.

В детской книге формализм Пивоварова выглядел занятно – неким калейдоскопом, где рисунки рассыпались на кубики, каждый из которых был насыщен цветом и имел немало привлекательных деталей, но все вместе они никак не сочетались и создавали для ребенка не гармоничный мир, а какой-то изломанный, какой-то красочный хаос. Подобные упражнения делаются для того, чтобы удивить зрителей и других художников – дети во внимание не принимаются.

Среди формалистов, работающих в детской книге, я никогда не слышал разговоров о восприятии детей и, повторюсь, большинство этих художников пришли в детские издательства только потому, что в них разрешалась некоторая условность. Детская книга для них была всего лишь ширмой, прикрытием. Ну, а для взрослого зрителя они, понятно, создавали такие дебри, к которым было страшно подходить.

Раз в месяц юмористы собирались в «Картинках» на «темные» совещания. Их называли «темными», поскольку не было известно, кто какие темы принесет. На совещания мог прийти любой человек с улицы; любому за смешную тему выписывали десять рублей. Заходили многие, но крайне редко приносили что-нибудь стоящее; чаще всего – перепев известных тем. Да и мы часто повторялись, вернее, делали импровизации на старую тему. Бывало, принесешь пачку набросков, а друзья начнут обсуждать и останется один-два. Но это обсуждение происходило замечательно: кто-то смеялся, кто-то прыскал и закатывал глаза к потолку, кто-то отпускал колкие реплики, но всегда в легкой, дружелюбной форме. Случалось, обсуждаем слабую тему, вдруг кто-то подскажет удачный ход, кто-то добавит удачную находку и тема превращается в маленький шедевр.

Иногда мы выступали в школах, устраивали для ребят викторины (заражали их бациллами смеха), и победителям дарили открытки с изображением героев нашего журнала: Карандаша, Самоделкина, Чипполино… Нас встречали как инопланетян. Еще бы! Живые художники из любимого журнала!

Некоторые из юмористов (их возглавлял громогласный здоровяк Евгений Шукаев), кроме «Картинок», сотрудничали в «Аллигаторе», как мы называли «Крокодил». Таких юмористов принимали за инопланетян и взрослые. Во всяком случае с удостоверением «Крокодила» пускали куда угодно – все боялись, что их в журнале пропесочат.

Стацинский в «Картинках» отвечал за рисунки, а главным редактором журнала был красавец мужчина Иван Максимович Семенов, бывший моряк, знаменитый карикатурист, который к своей славе относился иронично-насмешливо.

– Не хочу быть знаменитым! – похохатывал он. – Это мешает работе. На улице все пристают, журналисты лезут. Ну их в болото!

Каждого нового художника Иван Максимович встречал с отеческой теплотой:

– Ну, сынок, скажи что-нибудь умное. Или расскажи анекдот, но не из кухонного юмора. Лучше морской. А еще лучше покажи смешной рисунок на морскую тему… И чего ты такой кислый, робко-стеснительный, как мороженая треска?! Неверие в свои силенки не способствуют успеху в творчестве. И особенно успеху у женщин. Так что, соберись с духом и держи нос по курсу.

Я притащил в «Картинки» кипу рисунков про Нептуна, русалок, осьминогов (не зря работал в Институте океанографии) и Стацинский сразу пожал мне руку:

– Принимаем в наш клан.

А Иван Максимович заключил меня в крепкие «морские» объятия (в тот день у него зацвел кактус, который цветет один раз в десять лет, и он пребывал в приподнятом настроении).

Это был один из самых счастливых дней в моей жизни; гордость так сильно распирала грудную клетку, что я почувствовал себя почти памятником; мелкое себялюбие грозило перейти в опасную форму, но на следующий день я встретил художника Виктора Алешина, который нес в журнал всего две, но классные темы, и тем самым моментально отнял у меня лавры победителя. Пытаясь все же зацепиться за пьедестал, я показал Алешину свои почеркуши; он выдал снисходительный отзыв, а проводил меня и вовсе насмешкой. Счастье оказалось короткой штукой.