Текст книги "Вперед, безумцы! (сборник)"

Автор книги: Леонид Сергеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 34 страниц)

Спустя две недели в деревне умерла старуха, и в ее гроб Иван Алексеевич положил новое платье и туфли, «чтоб передала жене на том свете». Этот жест у некоторых (из числа молодежи) вызвал усмешки и шутки, которые как-то сразу охватили всех провожавших покойницу, и похороны на время превратились в забавный спектакль. «Ничего страшного, – решил про себя художник Филатов. – Это от перенапряжения, людям нужна сбивка. Кстати, стоило б и мне черкануть пару писем умершим родителям и положить к старушке».

В конце лета в той же деревне Филатов покупал яблоки. Как-то в одном дворе увидел девчушку подростка, она грызла огромное ярко-красное яблоко и слизывала сок, стекавший по пальцам; рядом с девчушкой стояла корзина, полная не менее живописных яблок – они так и просились на холст… Девчушка доела яблоко, запустила сердцевину в траву и, согнув подсолнух, начала гадать: «Любит – не любит, любит не надолго, на одно лето»…

– Неужели у тебя уже есть жених? – поинтересовался Филатов, облокотившись на штакетник.

Девчушка смутилась, пробормотала: «Здрастье!» и побежала к старухе, которая что-то готовила под навесом. Неожиданно Филатов услышал, что девчушка назвала старуху «мамой», а вышедшего на крыльцо деда – «папой».

Филатов купил у стариков яблоки вместе с корзиной – для натюрморта, и позднее еще несколько раз наведывался – за яблоками и подсолнухами, одалживал кухонную утварь для большей красочности натюрмортов, и все удивлялся, как глубокие старики умудрились родить дочь? А потом узнал, что старики – приемные родители, что несколько лет назад в деревне произошла трагедия.

В то лето у стариков сняли комнату отдыхающие с Украины – молодая супружеская пара с ребенком. Женщина оказалась легкомысленной, завела с кем-то роман и с каждым днем все чаще куда-то исчезала, а однажды вообще не пришла ночевать. Муж этой особы целую неделю молча переносил измену, но после той ночи его рассудок помутнел: он купил в сельмаге хозяйственный нож и, как только блудница появилась во дворе, убил ее на глазах стариков и дочери.

Суд состоялся в райцентре. Многочисленные свидетели подтвердили непристойное поведение убитой (свидетельницы даже описывали ее порочный вид), долгое терпение мужа и его невменяемость в тот роковой день. На суд оказали немалое давление члены исполкома и «непотопляемый авианосец» Корнаухов (так чрезвычайно удачно его окрестил художник Филатов и был абсолютно прав). Суд приговорил обвиняемого к семи годам лишения свободы; осиротевшую девчушку оставили у себя старики. Отбыв заключение, отец приехал за дочерью, но она не захотела с ним уезжать, потому что «он убил маму».

Как и все жители деревни, приемные родители девчушки (ее звали Зиной), несмотря на преклонный возраст, тоже выпивали, но только «лекарственные» домашние наливки собственного изготовления. Выпив, дед со старухой припоминали какие-то давнишние обиды и ссорились, и Зине приходилось их примирять. В праздники старики устраивали обильные выпивки, которые, соответственно, переходили в обильные ссоры, но вновь, благодаря девчушке, завершались мирно, даже с повышенным излиянием нежности (опять-таки соответственно накалу ссоры). Часто, после таких праздничных событий, старики, в знак семейного торжества, провозглашали «день раздачи вещей», когда дарили односельчанам часть урожая, семена. Этим «днем» старики хотели показать, что главное в жизни – любовь к ближнему и доброта.

В конце концов Зина призналась Филатову, что жениха у нее нет, что она гадала подружке, но если жених и появится, она все равно больше будет любить «маму и папу», и что еще она любит свою собаку Русю, у которой «басистый лай», и мечтает съездить в город, «чтобы сходить в театр». В ответ на эти откровения, Филатов написал портрет девчушки, изобразил ее неким романтическим корабликом в море пьяного буйства и неимоверных страстей.

Вполне естественно, что в нездоровой деревенской атмосфере (имеется ввиду не земная атмосфера вокруг деревень – эта как раз была здоровой, даже лечебной, имеется ввиду атмосфера внутри деревень, дикие пристрастия жителей), так вот, в этой атмосфере Филатов не благодушествовал; он ходил по деревням, делал зарисовки, но постоянно был начеку, в ожидании чьей-либо выходки и последующего мордобоя. Нешуточные деревенские страсти растеребили художественную душу Филатова и в него вселились разного рода мученичества. Вначале это были мелкие безобидные страстишки: по вечерам он стал яростно сражаться в шашки с соседом «академиком теоретиком», а после баталий, нервно курил и долго не мог заснуть. Потом страстишки усилились и превратились в безотчетные страсти. Ни с того ни с сего Филатов влюбился в одну из дачниц, глупую, но очень красивую, которую сам же называл «не женщиной, а изображением»; влюбился, да так безудержно, что предложил дачнице расписаться, а когда получил отказ, решил немедленно уехать в город.

Его провожали Зина и ее собака Руся.

Спустя некоторое время, уже поздней осенью, Зина прислала Филатову письмо, в котором сообщала, что «мама с папой» купили ей новый портфель, а Руся «научилась считать до трех»; сообщала также, что сторожу Ивану Алексеевичу поставили новую избу и он устроил новоселье, но так много выпил, что его увезли в больницу и там он умер… А его корову Глашку отдали в районное стадо, но она каждый вечер подходила к своему дому, пыталась открыть рогами уже заколоченные ворота. А потом Глашка пропала. Целую неделю ее искали и обнаружили на кладбище… она паслась у могилы своих хозяев. В конце письма Зина передавала привет от «мамы с папой» и просила Филатова приехать зимой, потому что у них «зимой очень красиво»…

Туманы

Как известно, нас окружают сотни примет, которые безошибочно указывают на предстоящие события. К примеру, животные испытывают беспокойство, предчувствуя стихийные бедствия, и чем сильнее их беспокойство, тем разрушительней будет стихия. Или народная примета: если вечером спокойный закат и в низинах стелется туман, это явный признак хорошей погоды назавтра.

Но немало вполне достойных людей, для которых существуют и другие приметы – имеющие тайный смысл. Некоторые уверены, что вообще вся наша жизнь состоит из мистических предзнаменований, просто не всем дано их разгадать. Особо суеверные и мнительные люди крайне серьезно относятся к каждому своему сну – да что там! – каждое дуновение ветерка истолковывают, как предвестник удачи или беды. По моим наблюдениям, эти чувствительные люди частенько накручивают себя до галлюцинаций – попросту видят то, что хотят видеть.

Сам я, будучи от природы толстокожим, начисто лишенным способности улавливать невидимые нити мироздания, к загадочным приметам отношусь с усмешкой. За всю жизнь я ни разу не сталкивался ни с «божьим», ни с «дьявольским», и не встречал нечистой силы и привидений, и, что, конечно, обидно, – не видел никаких чудес. Но все же был свидетелем нескольких странных совпадений, причем все они произошли в тумане.

В подростковом возрасте мы с приятелями часто ходили в лес за орехами. Обычно рано утром, пока не наступала жара. Однажды забрели в какую-то глухомань и, поплутав, вышли в незнакомом месте – перед нами открылся широкий луг, со всех сторон обрамленный молодым березняком. Весь луг тонким слоем покрывал белый туман.

– Сейчас по лугу пробегут лошади, – ни с того ни с сего брякнул я. Не знаю, что на меня нашло. С таким же успехом я мог ляпнуть: «Сейчас на луг приземлится воздушный шар».

Но внезапно из березняка на самом деле выскочил табун лошадей. Животные пересекли луг и исчезли в лесу. Мои дружки разинули рты и посмотрели на меня, как на немыслимого ясновидца. А я немного сдрейфил от своего предвидения и так разволновался, что на обратном пути споткнулся о корягу и, шмякнувшись на землю, сильно ободрался.

На следующий день слух о моих сверхчеловеческих способностях пронесся по всему нашему поселку, и ребята засыпали меня вопросами: «Какая завтра будет погода?» «Какую я получу отметку?». Я направо-налево вещал предсказания, но, понятно, ни одно из них не сбылось.

Другой случай произошел, когда я уже стал взрослым, жил в Москве и работал декоратором в театре. В те годы у меня появился друг – художник Валерий Дмитрюк. Он и летом и зимой жил на даче в Снегирях и являлся приверженцем здорового образа жизни – ежедневно по утрам совершал пробежки вокруг поселка и круглый год купался в Истре, мелководной речке с быстрым течением. И пробежки и купания он проделывал с маленьким веселым существом – своей дворняжкой Толикой.

Однажды зимой Валерий привычно обколол пешней «ванную», как называл широкую прорубь, и бултыхнулся в воду. Отважная Толика, как всегда, прыгнула за ним. Обычно Валерий сразу хватал собачонку и они быстро вылезали на лед; он обтирался, его лохматая подружка отряхивалась и они бежали в дом – пить горячий час с вареньем. Но в тот злополучный день, когда Толика прыгнула в прорубь за хозяином, Валерий промахнулся – не успел схватить собачонку и ее моментально затянуло под толщу льда. В тот день я гостил у Валерия и когда он, в жутком состоянии, вернулся с реки, мне и без всяких слов сразу стало ясно – что-то произошло с Толикой. Весь день мы сильно переживали гибель собачонки, а к вечеру сходили на станцию, купили водку и помянули беднягу.

– Надо тебе завести новую собаку, – сказал я своему другу. – Тогда легче будет пережить потерю Толики. И хорошо бы, похожую на нее.

Что удивительно – утром, когда мы выглянули в окно, на участке лежала густая пелена тумана, но и сквозь него мы разглядели, что перед дачей появилась копия Толики – точно такая же собачонка, только чуть моложе.

В двадцать четыре года приятель познакомил меня с женщиной, моложе меня на два года, но уже побывавшей замужем. Она была манекенщицей, помешанной на своей внешности: постоянно смотрела в зеркало на свою неземную красоту, часами рассматривала свои фотографии и меняла одежды по пять раз в день. Ясно, жениться на глупой красотке я не собирался, поскольку мечтал о «тургеневской» девушке. И не имел права, поскольку ни хорошей специальности, ни своего жилья у меня еще не было. Но манекенщица сразу предложила жить вместе и сняла комнату у дворничихи в Новодевичьем монастыре – естественно, «необыкновенная» женщина, каковой себя считала манекенщица, могла жить только в необыкновенном месте.

В монастыре мы прожили полгода, но когда манекенщица неожиданно забеременела и мне пришлось с ней расписаться, мы переехали к ее матери. Кроме основной «малярной» работы (декоратором в театре), я начал подрабатывать везде, где придется, и вскоре заработал на кооперативную квартиру. Но прожил я в той квартире недолго. После рождения дочери жена отдала ее «нянчить» матери, а сама все чаще стала проводить время в своей прежней компании «золотой молодежи». Я терпеть не мог ее знакомых – самоуверенных девиц и парней, отпрысков известных людей, которые раскатывали на «иномарках» и веселились на роскошных дачах. Мне, который в Москве всего добивался самостоятельно, это не могло нравиться. Жена, дуреха, считала, что я просто им завидую.

Однажды в конце лета моя благоверная сказала:

– Отвези мою мать и дочь на дачу. У меня начинается отпуск, я должна отдохнуть. Мы с нашими манекенками решили отдохнуть на озерах под Вильнюсом. Там живет тетка одной манекенки.

Накануне отъезда жена привела к нам «свою компанию»: двух своих подруг и трех молодых мужчин (один из них – амбал в темных очках, как я узнал позднее, раньше был ее любовником).

– Мои старые друзья, – заявила мне жена. – Нам надо кое о чем поговорить.

Они расположились на кухне, открыли бутылки вина. В общем, я работал в комнате (ради денег выполнял какой-то оформительский заказ), а компания на кухне пила вино и что-то обсуждала. В какой-то момент одна из подруг жены, подвыпив, вошла в комнату и сказала мне:

– Если сможешь, приезжай к нам. Мы будем у моей тетки, – и назвала адрес, где они собирались остановиться. (Позднее выяснилось – все это она сказала не без умысла, ведь в их Доме моделей все только при общении не скупились на комплименты и признавались в любви, на самом деле тайно ненавидели друг друга).

После отъезда жены я по-прежнему днем работал в театре, а по вечерам, часто до полуночи корпел над оформительской «халтурой». Дней через десять у меня вдруг появилось свободное «окно» – театр уехал на гастроли, а я сдал очередную «халтуру». И вот, получив за «халтуру» неплохие деньги, я вышел на улицу – был солнечный денек – и мне подумалось: «А ведь сейчас все, кто свободен от работы, на дачах, у моря, на озерах… Почему бы и мне не отдохнуть несколько дней на озерах?». Дома я положил в сумку полотенце и плавки, и на такси помчал в аэропорт.

Мне повезло – на последний рейс Москва-Вильнюс был один свободный билет.

В столице Литвы мне опять повезло – на вокзале через полчаса отходила электричка в сторону поселка, где жила тетка манекенщицы. Уже вечерело, я сидел на привокзальной площади, покуривал; в предвкушении встречи с женой настроение у меня было приподнятое – несмотря ни на что, я сроднился с ней, нас связывала дочь, да и за прошедшие два года у нас было и хорошее – пусть немного, но все-таки было. Например, когда однажды я простудился, она массировала мне спину, приклеивала перцовые пластыри, а накануне Нового года принесла маленькую елку и мы вместе ее украшали игрушками, а потом под ней, на полу, выпили шампанское.

Электричка остановилась на платформе, за которой была площадка с автобусами – на одном из них мне предстояло еще полтора часа добираться до поселка.

Когда автобус прибыл в озерный край, уже стемнело. За домами виднелась обширная водная гладь, над ней стоял голубой туман. Разыскав нужный дом, я постучал в окно. На крыльцо вышла пожилая женщина, приветливо поздоровалась, но на мой вопрос: «У вас живут манекенщицы из Москвы?», удивленно раскинула руки:

– Так они всего день прожили у меня. Переночевали и поехали к морю в Палангу. Все три… с мужьями.

Я вздрогнул:

– С каким мужьями?

– Со своими, какими же еще?

Меня всего затрясло.

Всю обратную дорогу до станции в автобусе я не мог унять дрожь, чего только в голове не вертелось! «Что за мужья?! Уж не те ли, что выпивали у нас на кухне?!» Я решил разыскать «семейные парочки», хотя и догадывался, что в незнакомом курортном городке это будет нелегко.

В электричке до Вильнюса я беспрестанно курил в тамбуре и прямо задыхался от ревности и злости.

В Вильнюсе везение от меня отвернулось. Последний состав до Кретинги (местечко недалеко от Паланги) давно ушел, был только рейс до Каунаса (сто километров) и тот шел через час. Между тем, каждая лишняя минута доставляла мне лишнее страдание. Я ходил взад-вперед по пустынной платформе и непрестанно курил: «С кем жена?! Что за предательство?! Все врала! Говорила: „Отдохнем на озерах, но сразу поехали на курорт!“».

От Каунаса до Клайпеды (более двухсот километров) уже в полной темноте я добирался на попутных машинах – вначале в кабине с дальнобойщиком, потом в пикапе с водителем, плохо говорящим по-русски, потом в кузове грузовика, среди грохочущих бочек, где меня подкидывало, швыряло и било, и продуло так, что я охрип. От усталости злость во мне притупилась, я вдруг почувствовал какое-то безразличие ко всему происходящему, у меня даже мелькнула мысль – а не послать ли куда подальше жену с манекенками и их «мужей»? Но до Паланги оставалось всего ничего – двадцать пять километров, и я решил довести дело до конца.

А судьба мне подкидывала все новые трудности – в сторону городка никакого транспорта не было. Час стоял на шоссе – все бестолку. Наконец показался парень-мотоциклист. Я поднял руку, объяснил, куда мне надо. Парень был выпивши, русский не знал вообще, но уловил слово «Паланга» и кивнул на место за собой.

В Палангу мы въехали, когда уже было за полночь. Дома освещали тусклые фонари, с моря наползал мутный туман. На улицах было пустынно, только изредка попадались парочки. Куда идти? Где искать отдыхающих красоток и их «муженьков»? Но внезапно передо мной вполне зримо возникла отдельная постройка в саду за синим домом и там, в освещенной комнате, на полу компания москвичей, они пили вино, из магнитофона доносились какие-то звуки. Не знаю, с чего я увидел именно эту картину – возможно, мои нервы были так напряжены, что сработало шестое чувство и произошло невероятное…

Как-то само собой я направился к противоположной стороне городка, миновал костел, несколько строений с освещенными витринами и вскоре увидел синий дом; за ним в саду, укутанным туманом, виднелась постройка, из ее полуоткрытой двери падала полоса света и доносилась музыка. Мое сердце чуть не оборвалось. Миновав несколько яблонь, надувную лодку, скамью, на которой сохли купальники, я подошел к пристройке и открыл дверь – на паласе в расслабленных позах лежали манекенщицы и мужчины, выпивавшие у нас на кухне – и те и другие были в пляжных халатах, в руках держали бокалы с вином. Жену небрежно обнимал амбал в темных очках. Увидев меня, жена прищурилась – не могла понять, я это или ей мерещится; поднялась, нетвердо подошла к двери и, переступив порог, расширила глаза:

– Ты?! – от нее сильно разило вином.

– Дрянь! – пробормотал я, дал ей пощечину и, повернувшись, направился к выходу из сада.

От усталости я валился с ног. Внезапно вспомнил, что за весь день не выпил и чашки кофе – не до этого было. Но что странно, когда какие-то русские матросы на «газике» подбросили меня до Клайпеды и на вокзале я, наконец, взял стакан кофе, то не смог его выпить – так расклеился. Только утром, уже в самолете, взял себя в руки, а прилетев в Москву, сразу подал заявление на развод.

Что касается видения в Паланге – это было мое высшее достижение, как экстрасенса. Ничего подобного больше со мной не случалось, хотя, бывало, я прикладывал огромные усилия, чтобы узнать простые вещи, но каждый раз попадал впросак. Видимо, у каждого в жизни найдется необъяснимый случай – один на сто, вполне объяснимых.

Радость величиной с небо

От нее прямо хлестала неприкрытая радость, радость огромной силы, которая все сметала на своем пути. Она так заразительно смеялась, что было ясно – на нее свалилась блистательная удача, она достигла полного счастья или, по крайней мере, на подступах к нему. И вдруг этот мужчина с потухшим взглядом и свинцовой усталостью в движеньях. Он и раньше не отличался лучезарностью, а в этот раз выглядел особенно мрачным. Они были соседями и встретились во дворе, когда она прощалась с подругой.

– Что развеселилась красавица? – спросил он хрипло и тускло улыбнулся.

– Поздравьте меня! Мы, наконец, получили разрешение на выезд! После стольких мучений и унижений! Летим в Рим, потом в Штаты. Все! Начнем новую жизнь в цивилизованном мире! – ей так хотелось поделиться своей безудержной радостью, окрылить ею других, и в том числе этого пожилого мужчину, который всегда ей был симпатичен, несмотря на всегдашнюю угрюмую замкнутость.

– Значит, все-таки решили уехать? Навсегда покинуть родину?

– Хм! – она поежилась, словно попала под отрезвляющий душ. – Сколько можно ждать, когда здесь будет нормальная жизнь?! Я хочу сейчас, пока молода, жить по-человечески, а под старость мне ничего не надо. Да и неизвестно, что будет под старость. Светлого будущего ждали мои дед и бабка, мои родители… Не дождались. А я не желаю ждать. Уже прожила здесь почти тридцать лет. Хватит!.. – радость на ее лице несколько уступила место горечи. – И чего здесь можно ждать? Смерти?!

– Ну, уж! В любой системе можно создать свою микросреду, как бы свое жизненное пространство.

– Как можно нормально жить в ненормальной среде? О чем вы говорите?! В ненормальной среде человек вынужден совершать ненормальные поступки. Люди загнаны обстоятельствами, находятся под постоянным прессом, потому и рушатся семьи, многие спиваются. Вон и вы постоянно мрачный. И это понятно. Здесь только и думаешь, как бы выжить, а чтобы выжить, нужно стать примитивом, считать копейки от зарплаты до зарплаты, или замкнуться в своем мирке, как вы предлагаете. То есть жить ограниченно, не так, как хочешь, как достоин, – радость окончательно покинула ее; в глазах появились непримиримость и злость. – Здесь условия меняют человека. Из талантливого делают посредственного, из доброго – злого. Потому и столько озлобленных людей. А там, на Западе, на улицах незнакомые люди улыбаются друг другу. Все приветливые, вежливые. Да, что говорить! – она махнула рукой. – Здесь никогда не смогут так смеяться, как американцы!..

– В благополучии, богатстве легко быть приветливым, смеяться, – он достал сигареты. – А вот у нас… Конечно, у нас надо иметь мужество, чтобы остаться самим собой, сохранить честь и достоинство. Но, согласитесь, такие люди есть, и их немало.

– Единицы! – выпалила она. – А в массе – кошмар! Тупые лица. Не лица, а рожи, – теперь от нее хлестала злость такой же огромной силы, как прежняя радость. – О чем вы говорите, когда почти не осталось порядочных, талантливых людей?! Здесь забыли, что такое гуманизм, благородство. Кругом невежество и хамство… Трагедия в том, что уничтожена интеллигенция, лучшие умы и таланты. И пройдет два-три поколения, пока интеллигенция возродиться… Впрочем, поколение, которое идет за нами, еще хуже – сплошные циники, приспособленцы.

– Все так, – закурив, кивнул он. – Но все-таки есть и другое. Надо уметь видеть и хорошее. Согласитесь, все-таки вас окружают замечательные люди. Я имею в виду ваших друзей. И, кстати, вы уезжаете не только от системы, но и от них, друзей, от привязанностей, от языка и традиций. Это все нешуточные вещи. Вас там, в Америке, замучает ностальгия. Ностальгия страшная штука.

– Знаете что?! – перебила она. – И там можно найти друзей. Зато я буду чувствовать себя свободной, – ее слова звучали решительно и твердо; казалось, ее дух – некий тугоплавкий материал, который с повышением температуры приобретает большую прочность.

– Свободной! – повторила она. – И личностью… Мы там не пропадем. Мой муж – кандидат наук, и у меня есть диплом… Да и я готова работать кем угодно: посудомойкой, уборщицей и все равно буду себя чувствовать большей личностью, чем здесь. Там никакая профессия не унизительна…

– Все так, – он затянулся и выпустил в сторону струю дыма. – Но и там жестокий мир, борьба за выживание, правда, на более высоком уровне. Там постоянная гонка за деньгами, все подчинено деньгам, при свободной демократии нет свободы от денег. И тоже полно невежд и дураков, и хамства хватает. Там все заняты бизнесом, при встрече говорят о страховке, налогах, а мы живем неважно, плоховато, но у нас можно поговорить по душам. К тому же, в Америке ценятся люди действий, поступков. Там не любят непрактичных, чудаков, мечтателей, а у нас, сами знаете… Западные женщины любят суперменов, победителей, а наши и несчастных, неудачников… Так что, наше общение – огромная ценность. Оттуда, издалека, вы увидите, что и здесь есть кое-что хорошее. Например, соловьи. Ведь соловьи только в России, – он попытался внести в разговор шутливую ноту.

– Не увижу! – раздраженно усмехнулась она. – Здесь отвратительно все! Невыносимо больше смотреть на нищету и убожество… Грязные подъезды, кругом мусор, свалки, какой-то помоечный мир. Искусство пошлое, показушное, кругом идиотские призывы, лозунги… Если бы не дали разрешение, уехала бы в глухую деревню, чтобы ничего и никого не видеть… Здесь все держится на страхе… Мой дед вечно боялся, что его арестуют, потому что он не чисто русского происхождения. Отец на работе боялся говорить правду в глаза; говорил ее дома шепотом. И всю жизнь боялся стукачей и всех людей в форме. Мать боялась, что ее не пропишут в столице, что она не дотянет до зарплаты, не достанет лекарств, когда я болела. Муж после института боялся – отправят в «почтовый ящик», а он хотел заниматься наукой в НИИ. Я по вечерам боюсь выйти на улицу – боюсь грабителей. А днем, и в транспорте, и в магазинах боюсь грубостей и хамства. Здесь все виды страха. Да что там говорить! – гримаса боли передернула ее лицо. – Здесь никогда не будет нормальной жизни… Там, на Западе, все делается для того, чтобы человеку облегчить жизнь, а здесь – чтобы ее отравить. Здесь с детства убивается индивидуальность. Даже есть поговорка: «высокая трава первой попадает под косу». Ужас! Значит, не высовывайся, будь, как все. Вот потому и нет личностей.

– Есть! Не сгущайте.

– Единицы! Я уже говорила. Но они поставлены в жуткие условия. Согласитесь, талант, личность могут развиваться только в свободе.

– Тем больший подвиг – развиться в несвободе.

– На такие подвиги способны безумцы, а большинство просто зачахнет… Знаете что?! – она вдруг подозрительно прищурилась, – мне кажется, вы возражаете лишь бы возразить, а в душе прекрасно знаете, что я права. Это не честно. Бог накажет вас!..

Он улыбнулся, но тускло, как и в начале разговора.

– Бесспорно, вы во многом правы. Все так. И все же, понятие родины – не пустые слова. Это культура, впитанная нами с детства: язык и песни, традиции, обычаи. Там, на Западе, все другое, поверьте мне. Совсем другой мир. Цивилизованный, благополучный, но совершенно другой, и в него трудно вжиться. Там другие отношения между людьми. У нас мы можем запросто, без звонка, нагрянуть к другу в гости, а там это не принято. У нас как? Пришли гости, на кухне выпивают, говорят до часу ночи. Хозяин может уйти спать, а гости сидят, как у себя дома. В какой стране это возможно?! Тяга к общению у нас – не пустое понятие. А там каждый сам по себе, люди разобщены… Западный индивидуализм приводит человека к одиночеству, эгоизму.

– Нет, нет! – она энергично замотала головой. – Дружба везде остается дружбой. Везде есть хорошие и плохие люди, но в условиях свободы люди более открыты, они не скованы материальными заботами и дружбы между ними гораздо больше. Как раз богатые, благополучные люди больше способны на искреннюю, бескорыстную дружбу.

– А я думаю наоборот, – не сдавался он. – В наших условиях люди больше тянутся друг у другу. Чтобы выжить. И наша дружба крепче и бескорыстней. А там чаще – каждый сам по себе или люди дружат кланами. Есть даже определенные общества, куда просто так не попадешь. Там многое решают положение, деньги, а у нас духовные интересы… И вообще, обогащение не приносит счастья. Не случайно, западные общества уже заходят в тупик – не к чему стремиться, уже перепроизводство всего. Есть все. Раньше их стремление к счастью сводилось к комфорту: белый особняк, белая машина, белая яхта. Их счастье осуществилось, и теперь нет общей, объединяющей цели. От пресыщенности появляется лень, дурацкие увлечения, кое-кто даже бежит от цивилизации назад к природе, к первобытности. Так что, все имеет оборотную сторону… А у нас все-таки есть будущее. Я уверен – наша система изменится, возродиться то, что когда-то было в России, когда нашим искусством и наукой восхищался весь мир…

– Опять-таки все делали одиночки. Единицы. А вся страна была невежественной, отсталой. Всегда. И всегда догоняла Запад. Но не догнала, и никогда не догонит. Потому, что у людей рабская психология. Это в генах. И ничего здесь не изменить. И о каком будущем вы говорите?! Равенство, братство – идиотизм! Это против природы! Умный, талантливый должен жить лучше, чем глупец и бездарь, а здесь наоборот – любой рабочий получает больше профессора… И какое у меня братство с этими темными людьми, тупыми рожами?! У нас разные взгляды на жизнь… И что мы здесь имеем?! Полужилье, полупродукты… Райкомовские деятели все указывают: где жить, где работать, что читать, даже с кем жить! Вы прекрасно знаете – браки с иностранцами запрещены, если в семье что не так – выносят партвзыскание. Лезут в личную жизнь – кошмар!.. Единственно чего здесь добились – вывели новый тип человека – зависливого и злобного, – она глубоко вздохнула и с удвоенной силой обрушила на него все накопленные переживания, возмущение и злость: – Нигде в мире нет такой тупости, пьянства, мата! А сколько бандитов! Бьют стекла в электричках, в метро режут сиденья, срывают с людей меховые шапки, вырывают сумки…

– Негодяи есть в каждой стране, – хмуро вставил он.

– Есть, но там их сразу упекают в тюрьму, там с ними не церемонятся. А у нас берут на поруки… А как относятся к животным?! – ее скачущие мысли не оставляли камня на камне в мире, где она прожила почти тридцать лет. – Бездомных отстреливают, домашних крадут на шапки. Недавно читала в газете – у слепой женщины какие-то подонки увели собаку-поводыря, одинокой старушке в коммуналке соседи, чтобы напакостить, сварили суп из ее кошки. А кошка была ее единственным близким существом, единственным утешением. Вот до какой мерзости дошли! Где, в какой стране это возможно?! На Западе, знаете как к животным относятся?! Именно богатые, благополучные больше способны на гуманизм, благотворительность. Да что там говорить! А какие крепкие семьи в Америке! Америка вообще пуританская страна.

– Ну, это вы бросьте! И там полно разводов. И безработных немало, а те кто работают, откладывают деньги, чтобы на пенсии жить безбедно. А у нас обо всем заботится государство. Мы не думаем о работе, зарплате, пенсии, и можно развиваться духовно. Пожалуйста, занимайтесь искусством, спортом. Там это для одиночек и стоит ого сколько!

– Чепуха! Там духовности в сто раз больше, в каждом колледже оркестр, в сто раз больше театров…

Он махнул рукой.

– В массе искусство низкопробное, коммерческое. Возьмите фильмы – сплошь боевики, насилие, секс. И во всем стандарты, даже улыбки.

– Это здесь такие показывают, а высокое искусство замалчивают. И все достижения замалчивают. Это специально делается. Ничего вы не понимаете! Рассуждаете, как передовица в «Правде». Я думала вы другой…

Он бросил недокуренную сигарету и еле внятно прохрипел:

– Наша бедная Россия – истерзанная земля, несчастный народ – мне дороже самых процветающих стран.

– Вы просто оголтелый патриот! – ее настрой подскочил до самого высокого градуса и уже почти перешел в грубость.

Он тоже повысил тон и ответил без заминки:

– А вы эгоистка. Уезжают те, кто думают только о своем благополучии, но не о стране. Им на все наплевать, лишь бы прилично жить.

– Да, по-человечески, и среди людей, а не варваров. И не испытывать страх за судьбу близких… Я уезжаю с легким сердцем и никогда сюда не вернусь, как бы там ни устроились. Хуже, чем здесь, не бывает.

– Не зарекайтесь. Вас еще потянет сюда.

– В это болото?! – она едко хохотнула. – Никогда в жизни! Как раз оттуда я особенно отчетливо увижу, как была здесь несчастна, и будет жаль впустую потраченного времени… Ну, ответьте, почему никто из эмигрантов не возвращается? Почему?!