Текст книги "Вперед, безумцы! (сборник)"

Автор книги: Леонид Сергеев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 34 страниц)

– Неплохо бы подзаправиться, а, чертенок? – спросил я, и пес закрутился у моих ног.

Мы пошли на запах и уткнулись в столовую железнодорожных рабочих. Помещение было пустым, только за столом в углу сидели двое железнодорожников в промасленных кителях. Я подошел к посудомойке.

– Понимаете, – говорю, – такое дело. Безденежье у нас, – я кивнул на чертенка (он топтался у порога, заглядывал в приоткрытую дверь, принюхивался, но войти боялся).

Женщина все поняла и вынесла тарелку борща и котлету с вермишелью. Я подозвал чертенка, он прижал уши и подполз к моим ногам.

Мы наелись как следует; я согрелся и от усталости чуть не задремал. Чертенок с осоловелой мордахой тоже клевал носом. «Вперед!» – по привычке бросил я ему, вставая из-за стола, и тут же усмехнулся: «А ведь откатываюсь назад». Но выйдя из столовой, все же оправдал себя: «Откатываюсь не надолго, на неделю-другую, чтобы накопить силы и сделать мощный рывок вперед. Главное – не отчаиваться».

Минуя вокзал, я свернул в проулок – решил выйти на окраину, скоротать где-нибудь остаток ночи, а утром на попутном грузовике отъехать от Шатуры и сесть в скорый на какой-нибудь маленькой станции.

Пес плелся за мной – было похоже, он настроился сопровождать меня до Казани. Я решил его прогнать: цыкнул, топнул ногой. Он остановился и недоуменно вскинул глаза. «Такой же бродяга, как я», – подумалось.

– Ну куда я тебя возьму? – говорю ему, а он знай себе виляет хвостом.

Дождь и снег посыпали сильнее, мы с собачонкой спустились в канаву и спрятались под деревянным мостом. Невдалеке я заметил лист фанеры, подтащил его под бревна и улегся; поскуливая, пес доверчиво ткнулся рядом, начал зализывать ссадины на моих руках. Так мы и задремали, вернее, загрустили под дождем и снегом, прижавшись друг к другу.

Дождь лил, снег валил всю ночь; рано утром я погладил спящего чертенка и, не оборачиваясь, двинул по переулкам в сторону шоссе; уже вышел на дорогу и стал голосовать, как вдруг вижу, от дома к дому мечется мой чертенок, растерянно вертит головой, торопливо принюхивается, скулит, в глазах тревога, паника. Заметил меня, взвизгнул, подбежал, уселся и сразу успокоился.

– Не могу тебя взять, дружище, – говорю ему. – Никак не могу. Хотел бы, да не могу.

Когда я забирался в грузовик, он отчаянно лаял и подпрыгивал и смотрел на меня, как на предателя. Грузовик покатил, а он еще долго бежал за машиной, пока не превратился в черную точку. Только и смог пожелать ему – найти себе хозяина. Так и остался он темным пятнышком на моей совести. Никто так быстро ко мне не привязывался. И что я в сущности для него сделал? Подумаешь, покормил, укрыл от дождя, а надо же!

На следующей станции мне удалось войти в скорый поезд. Около Мурома появились ревизоры – меня предупредил парень попутчик, тоже безбилетник, и мы вдвоем ушли в конец состава. В Муроме парень исчез, а я докатил до Арзамаса на подножке почтового вагона, и в полной мере оценил, что означает выражение «надует глаза»; об отвлеченных понятиях «заложенные уши», «затекшие суставы», «сиплый голос» не говорю.

В Арзамасе перед рассветом заметил притормаживающий товарняк, направляющийся на восток; пролез под вагонами, подбежал к составу и забрался в открытый тамбур. Раздались свистки, послышался тяжелый бег по насыпи. Выглянув, я увидел солдата охранника с ружьем. Спрыгнув на обратную сторону вагона, я помчался к сараям, черневшим за полотном.

– Стой! – заорал солдат.

Я пригнулся и припустился изо всех сил.

– Стой! – орал охранник, и вдруг как пальнет!

Вроде в воздух, а может, и в меня! Кто знает, что ему втемяшилось в башку.

Часа два отсиживался в какой-то канаве среди палой промороженной листвы и увядших шершавых трав, и чувствовал себя беглым каторжником. Потом заметил – невдалеке около трактора чадит костерчик; рядом на корточках сидит мужчина в ватнике; подошел обогреться, стрельнуть курево.

– Не помешаю?

– Нормалек. Садись, чего там, – мужчина подбросил в костер веток, и сразу вспыхнули тугие, жгучие языки пламени. – Картошку будешь? – он пошуровал палкой в золе и, выкатив печеную картошку, протянул мне.

– Вон соль, хлеб, порубай… Как сам-то? Приезжий, небось? Местных вроде всех знаю.

Я рассказал, куда двигаюсь.

– Доберешься помаленьку. Вот днем пойдут машины по большаку. Стой, голосуй. До Канаша подбросят, а там и до Волги рукой подать. Доберешься. Все будет нормалек.

Так и добрался. На попутных. Сутки трясся в кузовах среди досок и железных бочек. В Канаше с туристами вошел в поезд. Мне повезло – один проводник отсыпался после ночной смены, другой сидел у начальника поезда. Забравшись на верхнюю полку, я спокойно доехал до Казани.

Измученный и голодный, подходил к поселку; навстречу катили телеги, забрызганные красной глиной. Было стыдно возвращаться домой, потерпев поражение, но я твердо знал – это только отсрочка, оттяжка времени, коррективы в первоначальный план, и вскоре снова поеду завоевывать Москву, даже дал себе клятву: «Только вперед!».

…Случилось иначе – вторично я очутился в столице только после того, как демобилизовался из армии, и что странно, попал примерно в ту же ситуацию, что и два года назад. Стояла промозглая смутная весна, погода не радовала, дожди с утра портили настроение, но я был неплохо упакован – в бушлат и сапоги, так что сражаться с непогодой не приходилось, да и мой организм уже был закален более тяжкими невзгодами – армейскими. Еще в поезде сведущие люди посоветовали снять комнату за городом; не заезжая к тетке, я двинул в Мытищи к античному герою Станиславу Исаеву.

Мы встретились прекрасно – распили две бутылки портвейна, накурились и наговорились до хрипоты. Станислав показал свои последние холсты, сказал, что серьезно занимается живописью, собирается жениться и пишет афиши в местном кинотеатре.

– …Но в основном живу за счет того, что даю советы, – сообщил мой давний приятель. – Пора открывать бюро всяких услуг.

– Какие советы? – удивился я.

– Всякие. Я ведь здесь слыву мудрецом. Это в Москве меня не ценят, а здесь ценят, и еще как! За мной гоняются все девчонки и женщины… Уже устроили две выставки. Хотели избрать в исполком, но, ты же знаешь, я презираю власть… В благодарность за советы тащат подарки. Кто тес для террасы, кто продукты. Умора! Таково мое дорогостоящее внимание. Беру только у богатых… Тебе тоже дам совет. Жми в Подлипки – это рядом, там запросто снимешь комнату с пропиской. Там же полно всякой работенки. Выберешь что-нибудь попроще, чтоб не ломать голову, а все силы на живопись. И обязательно заведи постоянную подружку. Для декоративного обрамления и вообще. Кстати, в Подлипках самые красивые девчонки по нашей ветке.

– Сколько возьмешь за совет? – засмеялся я.

– Бутылку портвейна. Когда станешь известным, когда в твоей комнате будет валятся не мусор, а деньги. А пока угощаю я. Посиди, просмотри еще раз холсты, прочувствуй их как следует. В Москве ведь живопись конъюнктурная, построена на расчете, одним словом – бедность души, а у меня искренняя. Они создают хаос, а я гармонию. У меня все красиво, как православное пение. Их вклад в искусство и мой – существенная разница. Я ставлю перед собой серьезные задачи. Посиди, я сбегаю еще за одной бутылкой. Давно так душевно не выпивал, что значит стариннейший друг, – он легонько двинул мне кулаком в плечо.

У платформы Подлипки я встретил почтальоншу, которая согласилась прописать на несколько месяцев. Почтальонша (ее звали Марья Ивановна), одинокая старушка с писклявым, как сверло, голосом, выделила мне маленькую комнату, поставила раскладушку, я набил в стену гвоздей – получилась вешалка.

Через два дня оформился грузчиком на Москва-товарную, где разгружали вагоны с арматурой, сухой штукатуркой, железной сеткой, подшипниками и «птичками» – дощатыми ящиками, внутри которых находились приборы растянутые на пружинах. Новеньких в свой клан грузчики принимали неохотно и меня долго ощупывали взглядами, потом кивнули, пошли, мол, посмотрим тебя в деле, потянешь или нет.

Мы работали не жалея живота, без перекуров – простой вагонов лишал премиальных. Ко мне не присматривались, меня откровенно принимали за некий измерительный прибор: громоздкую штукатурку клали на спину неровно, хотя все работяги были с немалым стажем и глаз имели наметанный. Делалось это нарочно, чтобы меня «заносило» – устою или нет? И рулоны сетки мне выбирались потяжелее и тоже клались, чтобы одно плечо перетягивало.

– Дня два, солдат, выдержишь, тогда сработаемся, примем в свои, – шепнул мне пожилой грузчик с платком, завязанным вокруг шеи.

Надо сказать, что, несмотря на худобу, я не был слабаком и уже имел навык погрузки, потому и выдержал испытательный срок. Ну а когда грузчики увидели, что я и «козла забиваю» не хуже их, меня окрестили «десятником» (девять наваливай, десятый тащи).

Первые дни, пока ехал в электричке к почтальонше, жутко болели руки и ноги, и спину не мог разогнуть, а по утрам еле вставал. Потом втянулся. До зарплаты жил скромно: покупал рыбу, картошку и лук и варил большую кастрюлю супа на два дня. Деньги тратил только на хлеб и «Приму».

Дальше все пошло как по накатанной дороге: работал, ездил в электричках, завтракал и ужинал в привокзальных забегаловках, читал газеты и слушал радио (наступила бурная хрущевская эпоха); в выходные дни помогал почтальонше по хозяйству: вскапывал участок, ходил с ее списком по магазинам, отстаивал очереди (наши вечные унизительные очереди!) за семенами, удобрениями – на живопись совершенно не оставалось времени. И никаких романов не подворачивалось, никаких изменений в моем одиноком положении не происходило, ни в лучшую, ни в худшую сторону, другими словами – романтические чувства обходили меня стороной; только и оставалось мечтать о «постоянной подружке» да сдерживать сексуальные фантазии.

Как-то с утра сыпал весенний прозрачный дождь: стучал по тротуару, грохотал в водосточных трубах, булькал в канавах, беззвучно стекал по стенам домов, но на лицах москвичей не виделось уныния. «В дождь хорошо работается», – подмигнул один мужчина другому у ларька. В троллейбусе мальчишка что-то выводил пальцем по запотевшему стеклу – «красиво!» – похвалила его мать.

После работы в ожидании электрички я сидел в «стекляшке» на Каланчевке, промокший, продрогший, пил кофе чашку за чашкой, чтобы согреться, и смотрел за окно на прохожих под дождем. Дверь в кафе открылась – с улицы донесся плещущий шум и запах сырости – отряхиваясь, к стойке подошла темноволосая девушка в черной шляпе и черном плаще. «Что за монахиня?» – необычное одеяние незнакомки немного развеселило меня. Девушка взяла чашку кофе и неожиданно села за мой стол, хотя было еще немало свободных мест.

– Какой горячий кофе, – монахиня посмотрела на меня в упор и улыбнулась.

– Почему вы в трауре? Кто-нибудь умер? – я попытался шутить, чтобы не выглядеть самым скучным на свете.

– Это мой стиль. Вам не нравится? – девушка торжествующе улыбнулась и расстегнула плащ, обнажив короткую юбку и прямо-таки точеные колени.

Монахиня моментально превратилась в беспутницу. Меня снова залихорадило, но уже не от озноба, а от ее внешности.

– Прям не дождусь теплых дней, хочется походить в платье, – она отпила кофе. – Когда у меня плохое настроение, я надеваю лучшие вещи, пройду по улицам, все разглядывают, пристают… и у меня снова поднимается настроение.

Она назвалась Сильвой, произнесла фамилию, какую-то чрезмерно красивую, как павлиний хвост, – и пояснила, что ее отец крупный начальник, а мама «конечно, не работает. Зачем? У нас и так всего полно».

За окном продолжал лить дождь; стекла помутнели, и прохожие превратились в призраки из влаги. Мы пили кофе, и она без умолку тараторила:

– …До замужества меня прям замучили молодые люди: дарили цветы, звали в гости. А меня легко уговорить. Я такая дурочка, прям не знаю, – накаляя интерес к себе, она снова улыбнулась и с преувеличенной откровенностью добавила: – Выпью вина – и на все готова, уже в разобранном виде, – она положила ногу на ногу, оттянула юбку и замерла, точно восковая кукла.

Мне показалось – началось землетрясение, я боялся встретиться с ней взглядом.

– …Чтоб не делали предложений, я носила мамино кольцо. Все равно прохода не давали, – она снова заелозила – кукла из восковой превратилась в заводную. – А когда вышла замуж, оборвали телефон, все стали делать предложения…

Я таращился на ее колени, меня бросало то в жар, то в холод.

– Мужа я не люблю. Он-то без ума от меня. Его посылают в Париж. Говорит, без меня не поедет. А мне не хочется. Кстати, извините, мне надо позвонить – приглашали на дачу, но я откажусь.

Виляющей походкой она направилась к вестибюлю по середине зала. Сквозь стеклянную дверь я видел – в трубку она не говорила, но, вернувшись, без зазрения совести объявила, что отказалась от поездки и усмехнулась:

– Я люблю авантюры. Если хотите, пригласите меня к себе. Я ведь так просто возьму и поеду. А у вас соседей нет? Нам никто не будет мешать?

– Есть хозяйка, но она ко мне не заходит, – еле сдерживая волнение, с мужланским простодушием я взял ее за локоть.

– Ой! Не дотрагивайтесь до меня. Я такая чувствительная… Обычно я мужчинам говорю: «Вы мне нравитесь, но спать я с вами не буду». А потом они меня уговаривают… Ну хорошо, я сейчас позвоню еще в одно место, и потом мы что-нибудь придумаем.

Виляя бедрами, она снова вышла в вестибюль, и мне померещилось: вот сейчас выбежит за дверь, перелетит на другую сторону улицы и исчезнет – от нее всего можно было ожидать.

Она снова опустила монету и опять ни с кем не разговаривала. Потом стремительно подошла.

– К сожалению, должна вас покинуть. Меня ждут.

– Давайте встретимся попозже?

– Нет! Я не смогу. Я занята. И не уговаривайте меня.

Мы вышли в вестибюль, и она в третий раз набрала номер.

– Максим, где же ты ходишь? Который раз звоню. Прошу тебя, умоляю, подожди меня… ну пожалуйста! Я возьму такси…

Она выбежала из кафе не попрощавшись и побежала через улицу под проливным дождем. Бежала долго, придерживая шляпу, пока не исчезла за дождевой сеткой. А я стоял на месте, снедаемый ревностью и отчаянием, не в силах понять, для чего она корчила из себя роковую женщину.

Два раза звонил Чернышеву и он назначал мне встречи в пивбаре. В первую встречу коллекционер «левой» живописи и психиатр (он закончил институт и работал в больнице) разразился руганью, отчитал меня за то, что из армии не писал «как последний свинтус», что очутившись в Москве, первым делом не позвонил «как неблагодарный поросенок», что забросил живопись и таскаю «железки», «превратился в порядочную свинью».

– …Ты не для этого родился! Потом будешь жалеть, называть эти годы – годами упущенных возможностей! – Чернышев топал на меня и вновь рисовал мое «удачливое будущее».

При повторной встрече Чернышев олицетворял доброту:

– Сейчас в живописи образовалась пустующая ниша, – доверительно сообщил мне, – ты один из тех, кто должен ее заполнить. Во всю мощь. То есть, стать мощным живописцем. И вот еще что: за одной хорошей мыслью у меня обычно следует другая – тебе надо завести роман с какой-нибудь классной девчонкой (легко сказать «надо завести!» да еще с «классной»!). Без романа твоя жизнь носит бессмысленный характер. Думаю, ты и в этом деле продвинешься далеко.

Исаев и особенно Чернышев подстегнули мое честолюбие – я выполнил первую часть их заповеди: с получки купил грунтованный картон, кисти, краски и стал выкраивать время для живописи; писал этюды, натюрморты, но то и дело бился над элементарными вещами и часто заходил в тупик – мне явно не хватало учителя, только где его было взять? Со второй частью заповеди моих наставников дело обстояло сложнее.

Несколько раз заходил к тетке, но теперь она встречала меня менее приветливо, а частенько ставила удручающий диагноз:

– Вроде повзрослел, а все болтаешься. Жениться тебе надо! Парень ты видный. Вон у нас на фабрике девки, все как на подбор. Таньку взять. И хороша собой, и работящая. Чем не жена? Уж кто-кто, а я умею разбираться в людях. Прописался бы у нее, а там, глядишь, и комнату получите… Раньше люди боролись с трудностями, а сейчас сами себе устраивают…

Теткину критику я воспринимал спокойно – точнее, не брал во внимание – был уверен, рано или поздно выйду на солнечную дорогу и наступят благодатные времена. Как и прежде, тетка посылала меня на кухню, посмотреть супчик (или чайник), и пока я ходил, выпивала у шкафа. Когда я возвращался, она уже кряхтя укладывалась на кровать, морщилась, потирала виски.

– А любовь это сказки одни… Я вон с Федором уже скоро как тридцать лет живу… без всякой любви… И ничего, слава богу…

Она снова посылала меня на кухню, опрокидывала очередную рюмку, ложилась, закрывала глаза – проспиртованный организм быстро сдавался под натиском сна, но тетка продолжала сбивчиво бормотать:

– …И специальность тебе надо заиметь. Иди к Федору в ученики. Хорошо платят. Сам знаешь, все упирается в деньги…

В те дни произошло важнейшее событие. Как-то после работы я направился к тетке. Была середина мая, но столбик термометра уже зашкаливал за двадцать, и на небе – никаких признаков дождя. Я вышел из метро и внезапно увидел – навстречу вышагивает стройная девушка, в одной руке несет торт, в другой – цветы. Она шла необыкновенно: летящей походкой, пританцовывая, раскачивая коробку с тортом, устремив взгляд в небо, и при этом что-то напевала. Сердце у меня сильно застучало. «Романтическая мечтательница», – подумалось и, когда девушка прошла, я двинул за ней. Через Крымскую площадь, мимо ИНЯЗа на Метростроевской ковылял за «мечтательницей» и трусил подойти и заговорить. На троллейбусной остановке она обернулась и, увидев меня, улыбнулась, просто и приветливо. Казалось бы, ее улыбка должна была придать мне смелости, но я, чудило, почувствовал обратное – что трусость переходит в страх.

«Мечтательница» вошла в троллейбус и села в середину салона. Я тоже вошел. Место рядом с ней было свободным, но предательская слабость парализовала меня – «надо было подойти на остановке, а теперь все, упустил момент».

Она вышла на Тверском бульваре, взглянула на меня, нахмурилась и быстро направилась в сторону Пушкинской. Я шел за ней медленно, делая вид, что нам случайно по пути, – даже перешел в сквер, чтобы она не подумала, что выслеживаю ее. Мы шли параллельно друг другу, я чуть позади. «Мечтательница» по-прежнему посматривала в мою сторону, но вдруг вошла в подъезд и скрылась. «Все! – мелькнуло в голове. – Потерял навсегда». Остановившись в сквере напротив подъезда, я растерянно смотрел на окна дома. И внезапно… она появилась в окне третьего этажа с какой-то девушкой, показала на меня, и они засмеялись.

Я отошел и некоторое время кружил за деревьями, но не спускал глаз с окна и подъезда. Торчал в сквере, пока не стемнело. В том окне зажегся свет, но сквозь шторы ничего не было видно. По моим подсчетам она и ее подруга уже выпили не один чайник чая. «А может, у них день рождения? Но и ему пора закончиться – такие девушки не могут поздно возвращаться – наверняка у нее строгие родители», – в голову лезла всякая чепуха; сердце уже успокоилось, я продрог, устал и ужасно проголодался, но продолжал ходить взад-вперед, точно часовой, потерявший надежду на смену караула. Я сел в последний троллейбус и, когда он отъезжал, все посматривал на подъезд.

Ночевал у тетки, но уснуть долго не мог – все казалось, как только отъехал от сквера, «мечтательница» вышла из подъезда.

В тот беспокойный день, когда во мне бушевал опустошительный пожар влюбленности, я написал первое письмо девушке – как теперь понимаю, бездарное (а может, как раз наоборот, замечательное), в конце которого назначал свидание.

На следующее утро приехал на Тверской бульвар, по окну вычислил квартиру и позвонил.

Дверь открыла девушка, которая накануне выглядывала с ней из окна. Она была в халате, непричесанная.

– Вам кого?

– Понимаете… вчера к вам зашла девушка… с тортом…

– Ирка Квашевская, что ли?

– Я не знаю ее имя… Вы не могли бы передать ей письмо…

Девушка взяла конверт.

– Да она здесь. Ирк! Это к тебе!

И тут я увидел ее… в переднике, с тарелками – она направлялась, видимо, на кухню; за ней вышагивали двое парней.

Сломя голову я бросился вниз по лестнице; сделав крюк, забежал в сквер и впился в окно – она стояла с подругой у окна, они читали мое письмо и смеялись. Это выглядело предательством и было не похоже на «романтическую мечтательницу».

Предательство всегда неожиданно, и, ясное дело, оно нешуточно подкосило меня, тем не менее я настроился на свидание и подготовился к нему как нельзя лучше: чтобы изменить свой пресноватый вид, съездил к Исаеву и одолжил у него костюм и ботинки; брюки были коротки, но я ослабил ремень и приспустил их; ботинки оказались тесноватыми, но терпимо. После этих манипуляций взглянул в зеркало и отметил – мой внешний вид облагородился, в гражданской одежде я выглядел получше, чем в солдатской форме.

Затем на рынке купил большой букет пионов (мне казалось, что большой букет говорит о щедрости поклонника). Цветы купил утром, и в течение дня они вяли один за другим. Что только я ни делал: ставил их в бидон с водой и бросал туда таблетки пирамидона, срезал увядшие лепестки, но к вечеру от букета осталась половина, и все равно он выглядел внушительно.

К месту встречи я пришел раньше времени и курил одну сигарету за другой. Погода вновь стояла как по заказу.

Это было мое первое свидание. В преддверии романтической встречи сердце чуть не выскакивало из груди. Я просматривал улицу от одного выхода из метро до другого, но она опаздывала. И вдруг я увидел ее и замер от напряжения – меня охватила тревожная радость. Она подошла, поздоровалась. Я протянул букет и предложил «погулять в Парке Горького» (заранее запланировал – где ж как не в парке гулять с «романтической мечтательницей»? Кажется, мои планы простирались еще дальше – как она в моих объятиях забывает обо всем). Мое предложение не вызвало энтузиазма, она усмехнулась, взглянула на меня, как на дуралея, но пошла.

Я медленно переступал рядом с ней, вдыхал запах ее духов, и никак не мог унять дрожь в теле, и, как назло, не мог выдавить ни слова. Потом собрался и, не слыша собственного голоса, вякнул что-то о «прекрасной погодке» и «прекрасных спортивных лодках» на Москва-реке, попросил ее рассказать о себе.

– Модный вопрос. Вам что, прямо всю анкету?

От этой резкости сразу набежала облачность.

– Нет, что-нибудь. Что хотите.

Закатив глаза к небу, и как бы окружая свою жизнь непроглядным туманом, она произнесла несколько фраз:

– Учусь в институте… Послезавтра уезжаю на юг… А сегодня не знаю, куда себя деть.

«Уезжает на юг!» – тучи сгустились, потемнело; на меня накатил пронзительный приступ тоски. Я-то настроился видеться каждый день, настроился на ослепительный роман, а она уезжает!

– А вы работаете, учитесь? – вдруг спросила она и, не дождавшись ответа, что-то запела.

Я почувствовал духоту и снял пиджак.

– Для чего вы раздеваетесь, вы ж не Аполлон?! – хмыкнула «мечтательница».

Тучи рухнули на землю. Ее «остроумное» замечание сразило меня наповал, я снова напялил пиджак и надолго умолк. Еще с полчаса мы бродили по набережной в парке, наконец она вздохнула:

– Здесь холодно. И вообще мне пора домой, – она поежилась, давая понять, что является хрупким капризным созданием.

Я предложил встретиться на следующий день. Она согласилась – солнце пробило облачность, – но… не пришла. Я ждал ее полтора часа, думал, перепутала время. Вечером подошел к дому подруги в надежде встретить ее или увидеть в окне…

В последующие дни у меня постоянно болела голова, щемило сердце, и я уже не надеялся на скорое выздоровление, и никак не мог понять причину своего поражения, почему эта Ира Квашевская жестоко отвергла меня? Понадобилось несколько лет, пока до меня дошло, что столичной девице нравились современные молодые люди, а с неуверенным в себе дремучим провинциалом попросту было скучно. Что и говорить, с сердечными делами обстояло плоховато. Светлана, Сильва, Ира Квашевская – одни поражения, а мне уже шел двадцать второй год и девушки все больше занимали мои мысли, временами вообще не выходили из головы. Несмотря на чувствительные поражения, я не сломался и убедил себя, что эти поражения – ничто в сравнении с целью – стать художником. «Вперед!» – твердил я и представлял, как все эти девицы сбегаются на мою выставку и просят прощения, умоляют о встрече, но я даже не подаю им руки.

Как-то в начале июня я застал у тетки маленькую худую девушку с кудряшками; они с теткой пили чай. На кофте девушки висели бусы, брошь, значок и еще какие-то причиндалы. Я спокойно относился к женским украшениям, но в тот момент они ослепили меня, а еще больше ослепила короткая юбка, из-под которой выглядывали отличные колени (такие юбки входили в моду и тогда, как и сейчас, девушки в коротких юбках пользовались огромным успехом).

– Вот, познакомься – Таня, – сказала тетка. – Я тебе говорила о ней. Посиди с нами.

Девушка ласково улыбнулась, тряхнув кудряшками, всячески показывая, какая она милая. Тетка налила мне чаю и пошла на кухню делать бутерброды. Наступила неловкая пауза. Таня хитро посматривала на меня и улыбалась, а я молчал, как дурак, чувствуя, что степень моего стеснения подходит к идиотизму. Наконец, брякнул:

– Давайте выпьем… за знакомство.

– Чаю? Это вы так шутите? – Таня поджала губы и пододвинула ко мне сахарницу, как эмблему встречи и выпивки.

Пришла тетка с котлетами и, пока я ел, завела говорильню:

– Вот зашли после работы. Таня ни разу у меня это… не была… а работаем вместе пять лет, да, Тань?

– Ага.

– Таня – передовица, – тетка настойчиво расхваливала Таню, а мне было невдомек, что все идет по четкому плану, что тетка просто подбила Таню заняться безмозглым племянником.

В конце концов тетка нас выпроводила:

– Ну вы это… идите погуляйте. Я прилягу, что-то давление… Съездите к Тане.

– Ко мне-то нельзя, – сказала Таня, когда мы вышли на улицу. – Ксения Федоровна забыла, я живу с сестрой и соседей у нас – жуть. Сейчас позвоню подружке. У тебя монетка есть?

Это «тебя» мне сразу понравилось. Я настолько осмелел, что в телефонной будке обнял Таню и поцеловал. Она ответила, потом усмехнулась:

– Это ты так шутишь?

Подруги не оказалось дома. А вечер был теплый, парочки спешили в Парк Горького. Я вспомнил, что в Нескучном саду полно укромных уголков.

– Пойдем в конец парка, – буркнул.

Таня кивнула и взяла меня под руку. В нетерпеливом возбуждении я шел быстро; Таня, держась за мою руку, почти бежала, но не просила идти помедленней, только усмехалась:

– Это ты так шутишь? Я стану чемпионкой по бегу.

В «Нескучке» на скамье мы начали жадно целоваться, а когда стемнело, направились к Воробьевым горам (я их так называл на старый манер, как тетка и все коренные москвичи), нашли глухое место и плюхнулись на землю.

– Это ты так шутишь? – шептала Таня.

А я тупо подбирался к ее телу – совсем обалдел от ее кудряшек с откровенным запахом дешевых духов, от украшений и коленок. Там, на Воробьевых горах, я и стал мужчиной. Запоздало, уже отслужив в армии. Было тепло, сухо, тихо – все, что называется летним вечером. Почему-то погода запомнилась больше всего.

С того дня я с невероятной готовностью, без всяких нравственных сомнений, забросил тургеневские идеалы и каждый вечер простаивал около проходной фабрики «Ударница». Таня выходила с подругами, и те хихикали:

– Вон твой солдатик-грузчик стоит.

Она усмехалась и направлялась ко мне. Мы заходили в какую-нибудь столовку, потом катили на Воробьевы горы.

Однажды весь вечер лил дождь и до часа ночи мы с Таней стояли в ее подъезде, потом она тихонько провела меня в коридор своей коммуналки, и под храп соседей мы легли на сундук…

Кажется, тогда впервые, возвращаясь домой, я чувствовал себя каким-то опустошенным, точно меня обокрали. Непроизвольно вспомнилась «мечтательница» с тортом (только прогулка в парке, а не загульная компания у ее подруги). Это было серьезным открытием в моей жизни: я смутно догадывался о существовании физической и духовной близости одновременно, и что это и называется любовью.

Но наутро меня снова потянуло к Тане. Я сильно к ней привязался, и ее не испугал мой натиск – ей просто надоело встречаться с бездомным мужланом.

– Это ты так шутишь? – спросила она после того, как я снова предложил пойти к ней. – Ты меня всю растерзал. Больше эти номера не пройдут!

Больше никаких номеров не было – она бросила меня.

– Эх ты, разиня! – сказала тетка. – Такую девушку потерял!

В конце июля я уволился с работы и подал документы на режиссерский факультет института кинематографии (за прошедшие месяцы мои безумные устремления изменились в сторону еще большего безумия – я вообразил себя режиссером и решил поступать в один из самых престижных вузов, опять-таки без должной подготовки. Вот бестолочь! Предыдущий опыт меня не вразумил). В приемную комиссию представил папку рисунков и две инсценировки рассказов Джека Лондона. Работы приняли; я распрощался с почтальоншей и перебрался в общежитие института, которое находилось на платформе Яуза в пятнадцати минутах езды на электричке от Каланчевской площади. Комендантша прописала меня на месяц, выдала ключи от комнаты, одеяло, подушку.

В общежитии было множество запахов: запах масляной краски от дощатых полов, затхлый запах на черной лестнице, где стояли помойные ведра, бутылки из-под дешевого вина, ящики, в которых хирели какие-то растения, запахи жареной картошки и сохнущего белья на кухне, запах пара в душевой, запах хлорки в туалете – эти запахи много лет преследовали меня.

В нашей комнате стояло пять кроватей, пять тумбочек; над каждой кроватью висели фотографии и картинки, которые обозначали интересы владельца, говорили о его определенной системе ценностей.

Кровать у шкафа занимал Алеша Чухин, «коренной ярославец», поступавший на художественно-оформительский факультет. Среднего роста, светловолосый, с затуманенным взглядом (от сильной светочувствительности глаз), он находился в постоянном напряжении, в нем шла непрерывная работа по запоминанию и дорисовке всего увиденного. С утра вместо гимнастики Алеша делал карандашные наброски; после завтрака писал наши портреты маслом; днем не расставался с блокнотом: идет по улице, заметит сукастое дерево или изысканный балкон, или колоритного старика – сразу брался за карандаш; рисовал в метро, в трамвае, в библиотеке.

– Не могу не работать, – говорил. – Хорошо или плохо получается, пусть судят другие, но я все делаю по-своему.