Текст книги "Израненные альфы (ЛП)"
Автор книги: Ленор Роузвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)
– Ох, – выдыхаю я; мои руки взлетают к его волосам. Золотистые пряди как шелк между моими пальцами, пока я удерживаю его там, покачивая бедрами навстречу его лицу.
Он стонет мне в киску, и вибрация посылает искры по моему позвоночнику. Его руки сжимают мои бедра, раздвигая меня шире, и я чувствую, как он теряет себя в этом. Во мне.
Именно тогда я замечаю Николая позади него, устраивающегося на кровати с хищной сосредоточенностью. Он избавился от джинсов; член торчит гордо и толсто между его ног. В том, как он изучает нас, есть что-то почти клиническое, словно он планирует свой подход.
Затем его рука ныряет между моих ног, туда, где Ворон все еще пожирает меня; пальцы собирают смазку, которую язык другого альфы размазал повсюду. Ворон скулит, прижимаясь к моей пизде, явно понимая, что грядет.
– Расслабься, – бормочу я, поглаживая Ворона по волосам, пока покрытые смазкой пальцы Николая исчезают из виду. – Ты так хорошо справляешься. Такой хороший мальчик.
Ворон вскрикивает, приглушенно, но отчаянно. Его язык на мгновение запинается, когда пальцы Николая проникают в него, но затем он вылизывает меня с новой страстью, словно ему нужно отвлечься.
– Вот так, – рычит Николай; его свободная рука сжимает бедро Ворона. – Принимай. Хочешь трахнуть ее – должен это заслужить.
Я смотрю, как завороженная, как Николай разрабатывает его. Один палец сменяется двумя, они двигаются ножницами и растягивают. Все тело Ворона дрожит, зажатое между моими ногами и вторжением Николая.
– Блядь, – стонет он, содрогаясь. В его голосе в равной степени звучат напряжение и удовольствие, и я понимаю, что он не делал этого уже какое-то время.
Вероятно, с тех пор, как нашел меня, осознаю я.
– Смотри на меня, – командую я, и остекленевшие глаза Ворона немедленно впиваются в мои. – Расслабься и сосредоточься. Ты заставишь меня кончить, пока Николай готовит тебя для себя.
Его дыхание горячо обдает мою пизду в ответ на мои слова, а глаза затуманиваются похотью. Он удваивает усилия; язык быстро-быстро проходится по моему клитору, отчего мои бедра дрожат. Николай добавляет третий палец, и крик Ворона вибрирует сквозь меня.
– Блядь, – выдыхаю я; моя голова откидывается назад, когда удовольствие тугой спиралью скручивается в животе. – Именно так. Не останавливайся, не…
Оргазм бьет как молния, ослепительно-белый и разрушительный. Я кончаю с резким вскриком, бедра бьются о лицо Ворона, пока он вылизывает меня сквозь это, вытягивая каждый отголосок наслаждения, пока я не обмякаю, дергая его за волосы.
Когда я снова могу сфокусироваться, обе руки Николая лежат на бедрах Ворона, а другой альфа тяжело дышит, уткнувшись мне в бедро; его лицо мокрое от моей смазки и его собственной слюны.
– Хороший мальчик, – бормочу я, поглаживая его волосы. – Такой хороший для нас.
Он скулит, тычась носом мне в руку, словно изголодался по прикосновениям. И, может быть, так оно и есть. Может быть, мы все изголодались. Мы – ходячая катастрофа, крадущая эти моменты нормальности там, где можем.
– В нее, – командует Николай; его рука направляет бедра Ворона вперед. – Сейчас.
Ворону не нужно повторять дважды. Он устраивается у моего входа; толстая головка его члена тычется в меня. Его член стройнее, чем у Николая, но такой же длинный и изогнут в идеальной, легкой дуге. Его глаза находят мои, ища разрешения, хотя я его уже дала.
Я киваю, и он медленно входит, дюйм за осторожным дюймом. Растяжение идеальное, как раз на грани того, чтобы быть слишком сильным. Он заполняет меня полностью, до самого узла, и когда он полностью погружается, мы оба шумно выдыхаем.
– Не двигайся, маленькая птичка, – предупреждает Николай, и я вижу, как он устраивается позади Ворона. Прозвище, кажется, вырывается свободно, он даже не замечает этого. Как и того, что Ворон вздрагивает от него. – Пока я не скажу.
Ворон замирает, дрожа от усилия оставаться неподвижным. Я чувствую, как его член дергается внутри меня, вижу напряжение на его лице, когда он борется с желанием двигаться.
Затем Николай входит, и все тело Ворона деревенеет.
– Ах… – звук вырывается из его горла, хриплый и отчаянный.
Я тяну его вниз, захватывая его рот своим, чтобы проглотить крик. Он исступленно целует меня в ответ, это сплошные языки и зубы. Я чувствую собственный вкус на его губах, чувствую, как его тело трясет, когда Николай погружается глубже.
– Дыши, – шепчу я ему в губы, пропуская пальцы сквозь его золотые волосы. – Просто дыши.
Он пытается, но каждый вдох рваный, ломается от ощущения того, что его одновременно заполняют и что он похоронен внутри меня. Руки Николая сжимают его бедра, удерживая его на месте, когда он входит до упора.
– Блядь, – стонет Николай, его голова падает вперед и утыкается в плечо Ворона. – Забыл, какой ты тугой.
От этого признания во мне вспыхивает жар. Между ними есть история. Болезненная, свежая и незаконченная.
И я нахожусь прямо в ее центре.
– Мог бы взять побольше ее смазки, – вяло ворчит Ворон между одурманенными поцелуями.
– Переживешь, – парирует Николай, но я чувствую, как он немного выходит. Его рука скользит туда, где мы с Вороном соединены, и он погружает пальцы в мою киску, поглаживая член Ворона внутри меня.
Я вскрикиваю, когда и без того тугое растяжение усиливается, но это слишком приятно, чтобы быть болезненным. Затем он вытаскивает пальцы, предположительно покрывая свой член еще большим количеством моей смазки, и мысль о том, что он использует это, чтобы трахать Ворона, возбуждает больше, чем я могла себе представить.
Николай начинает двигаться, медленно и размеренно. Каждый толчок вгоняет Ворона глубже в меня, создавая ритм, от которого мы втроем тяжело дышим и ахаем. Я смотрю на лицо Николая поверх плеча Ворона: его выражение меняется от контролируемого к отчаянному и снова к контролируемому.
Он так, блядь, старается быть нежным.
Ради меня. Чтобы доказать, что с ним безопасно спариваться. И, полагаю, если он может трахать своего так называемого врага с такой заботой, я буду в хороших руках.
Я тянусь вверх, хватая Николая за белые волосы и притягивая его для поцелуя. Он охотно поддается; его рот встречается с моим поверх плеча Ворона. Угол неудобный, но это работает. Его язык проникает в мой рот, властно и по-собственнически, и я позволяю ему.
Ворон скулит между нами, ошеломленный ощущениями. Я разрываю поцелуй с Николаем, чтобы снова захватить рот Ворона, проглатывая его отчаянные звуки.
– Пожалуйста, – выдыхает Ворон мне в губы, вгоняя член глубже в меня. Я чувствую, как набухающий узел давит на мой вход. У меня даже нет течки, но мне нужен его узел. Нужно чувствовать, как он набухает, похороненный внутри меня, запирая нас вместе, пока Николай трахает его. – Мне нужно…
– Еще нет, – рычит Николай, его бедра бьются сильнее. – Пока она не скажет, что тебе можно кончить.
Приказ в его голосе заставляет меня сжаться вокруг Ворона. Он вскрикивает от этого ощущения, его член пульсирует внутри меня, и я понимаю, что он близок. Так близок.
Но Николай прав. Я еще не закончила с ними.
Я не получила того, за чем пришла.
Вот только… глядя на них сейчас, видя, как они двигаются вместе, словно нам всем суждено быть сплетенными вот так, то, как они оба сосредоточены на моем удовольствии, даже забываясь в собственном…
Может быть, мне уже плевать на получение информации. По крайней мере, прямо сейчас. Может быть, я просто хочу этого.
Хочу их.
– Вы так красивы вместе, – бормочу я, и я говорю это искренне. Золотые волосы Ворона на фоне белых волос Николая, то, как они подходят друг другу, словно кусочки пазла.
Ритм Николая на мгновение сбивается, его глаза находят мои. В его взгляде есть что-то неприкрытое, что-то уязвимое, что он обычно держит под замком.
– Ты можешь принять его узел? – с любопытством спрашиваю я Ворона, пропуская пальцы сквозь его волосы. Я никогда по-настоящему не спрашивала его о его… состоянии. Просто подумала, что он сам расскажет, когда будет готов, да и не то чтобы у нас было много свободного времени, чтобы обсуждать что-то, кроме военных преступлений и выживания. Но я вижу, что его стены опущены, больше, чем обычно.
Он колеблется, и я вижу конфликт в его глазах. Желание борется со страхом.
– Я не… Я так не думаю.
– Все в порядке, – успокаиваю я, понимая, что он все еще стесняется этой темы, даже в нашем интимном положении. – Тебе не обязательно…
– Только если я не в… – он замолкает, неловко смеясь. Звук надломленный, самоуничижительный, даже сквозь его тяжелое дыхание. – Ну, иногда я становлюсь странным. Как гон, но… не гон. Трудно объяснить. Как я уже говорил, я… блядь! – сломан.
Слова пробивают мою грудь, как кулак. Я беру его лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня.
– Ты не сломан.
– Козима…
– Ты идеален, – настаиваю я, и имею это в виду каждой фиброй своего существа.
Его глаза блестят, зрачки расширены от замешательства, как и в прошлый раз, когда я произнесла эти слова, словно он не может заставить себя поверить, что кто-то может говорить это всерьез. Я тянусь вверх, чтобы снова поцеловать его. На этот раз все по-другому. Мягче. Более реально, чем любое расчетливое соблазнение, которое я планировала.
– Будь хорошим мальчиком, – шепчу я ему в губы. – Кончи для меня, пока Николай трахает тебя так сильно, что я чувствую вас обоих.
Получив разрешение, Ворон отпускает себя. На следующем толчке его набухающий узел проталкивается в меня, и я сжимаюсь вокруг него, запечатывая его. Не так туго, как если бы у меня была течка, но достаточно туго. Оргазм пронзает его с разрушительной силой. Он выкрикивает мое имя – и имя Николая – когда его член пульсирует внутри меня, а узел разбухает до полного размера. Растяжение интенсивное, почти болезненное, и оно вызывает мою собственную разрядку.
Я кончаю с собственным резким вскриком, сжимаясь вокруг него, когда удовольствие затмевает все остальное. Отдаленно я слышу рычание Николая, чувствую, как его ритм запинается, прежде чем он находит свою собственную разрядку внутри Ворона.
Мы рушимся в клубке конечностей, все трое хватая ртом воздух. Вес Ворона теплый и твердый на мне, его узел все еще заперт внутри меня. Николай навалился на его спину, и каким-то образом я чувствую быстрый гром их обоих сердец. Их запахи смешиваются с моим – мед, кровь, камень и лунный свет – словно так всегда и должно было быть.
Последствия тихие. Даже умиротворяющие.
Ворон слегка шевелится и стонет, когда Николай выходит, устраиваясь поудобнее рядом со мной. В течение нескольких минут его дыхание выравнивается во сне. Я ловлю себя на том, что лениво глажу его волосы, глядя на узоры на каменном потолке, задаваясь вопросом, как вес двух альф на мне может казаться таким освобождающим.
Николай, однако, все еще не спит. Я чувствую напряжение в его теле, то, как он не совсем расслаблен, несмотря на послеоргазмический туман.
– Николай? – бормочу я.
– Мм?
– Что ты делаешь?
– Думаю, – бормочет он.
– Я не знала, что ты этим занимаешься.
Он фыркает смешком, от движения Ворон тихо рычит во сне.
Николай молчит так долго, что я думаю, он сам уснул. Затем он наконец снова говорит, его голос тихий и грубый:
– Мне нужно тебе кое-что сказать.
У меня все падает внутри. Вот оно. Что бы они там ни скрывали.
– Хорошо, – осторожно шепчу я.
Он шевелится, приподнимаясь на одном локте, чтобы видеть мое лицо. Ворон все еще заперт внутри меня, мертвый для всего мира, даже когда его рука соскальзывает с моей и падает на матрас. Он тычется носом мне в грудь.
– Завтра врачи осмотрят тебя, – говорит он, его голос низкий, когда он переходит на наш родной язык. – Хорошие. Лучшие, что есть в Сурхиире.
Я начинаю протестовать, но он поднимает руку.
– Пожалуйста, – говорит он, и из его уст это слово звучит чуждо. – Просто выслушай.
Я закрываю рот в ожидании, но уверена, что мои суженные глаза говорят о многом.
– Это необходимо, – продолжает он, тщательно подбирая каждое слово. – Я не могу сказать тебе почему. Пока нет. Но я и лгать тебе не могу.
– С каких это пор? – бросаю я вызов.
– С тех пор… – он замолкает, его взгляд все еще прикован к моему. – С тех пор, как я влюбился в тебя.
Слова пронзают мою грудь, как экспансивная пуля, и все, что я могу делать – это смотреть на него в оцепенении.
– Ты любишь меня, – повторяю я, мой голос звучит тверже, чем следовало бы. Мое сердце бьется так быстро, что я уверена, он это слышит.
Его брови слегка сходятся на переносице, взгляд скользит по моему лицу, словно он находит меня такой же загадочной, как и я его.
– Ты думаешь, я бросил свою армию, последовал за тобой в этот рай, который является моей личной версией ада, рисковал жизнью и продал душу гребаным Призракам, потому что я испытываю к тебе смешанные чувства, Козима? Серьезно?
В кои-то веки я не нахожу слов. Я не могу сформулировать ни одной саркастической колкости, чтобы отразить его слова. Слова, от которых мое сердце колотится и болит сильнее, чем от любого предательства.
Моя с трудом завоеванная способность встречать взгляд альфы ледяной стеной дает сбой, и я отвожу глаза. Не из-за страха, а потому что боюсь того, что он увидит в моих.
Правду.
Что, может быть, я тоже люблю его.
Что я так сильно люблю их всех, что мысль о том, чтобы потерять их, настолько ужасает, что я даже не могу заставить себя думать об этом. Потому что я их потеряю. В конце концов, я теряю все, за что пытаюсь удержаться. Чем крепче хватка, тем быстрее оно ускользает сквозь пальцы.
– Ты любишь меня, – тихо говорю я, вместо этого цепляясь за единственный якорь, который всегда сохранял мой рассудок. Стойкость. Гнев. – И все же ты не можешь сказать мне, что они собираются сделать со мной завтра.
Он выглядит так, словно я только что наставила на него пистолет.
– Это может убить тебя, – бормочет он.
Я поднимаю глаза, изучая его лицо, но там нет обмана. Никакого сарказма. Ни следа веселья.
– Что?
– Если бы я сказал тебе правду, это могло бы убить тебя, и я не позволю этому случиться, – повторяет он твердым голосом. Его разные глаза впиваются в мои. Сталь в его взгляде дрожит вместе с голосом, когда он добавляет: – Я не могу. Мне нужно, чтобы ты доверяла мне, Козима. Доверяла, что даже если я не могу сказать тебе правду, по крайней мере, не всю, я никогда тебе не солгу.
Слова шокируют больше, чем любое признание, которое я думала из него вытянуть.
Доверие.
Он просит меня доверять ему.
Альфе, которого я знаю несколько месяцев. Месяцев, которые начались с того, что он держал меня в плену. Альфе, который творил боги знают что в бытность свою полевым командиром пустошей до нашей встречи.
И все же…
Я изучаю его лицо в поисках лжи. Манипуляции. Скрытого мотива. Но все, что я вижу – это неприкрытая честность. Уязвимость, которая, вероятно, дается ему так же легко, как и мне.
То есть… никак.
– Хорошо, – слышу я собственный голос.
Он приподнимает бровь.
– Хорошо? Вот так просто? Никаких споров? Никаких язвительных замечаний?
Я пожимаю плечами; движение неловкое, так как Ворон все еще заперт внутри меня.
– Ты был честен со мной. Это все, чего я когда-либо хотела от кого-либо.
Что-то в его выражении лица меняется. Смягчается.
– Тебе следует повысить свои стандарты.
Смешок вырывается из моей груди.
– Впервые такое слышу.
Он тянется ко мне, заправляя прядь серебристых волос мне за ухо с удивительной нежностью.
– Отдохни. Завтра будет…
– Полный пиздец? – предполагаю я.
– Я собирался сказать «интересно», но да. Полный пиздец тоже подходит.
Он устраивается рядом со мной, осторожно, чтобы не задеть Ворона, который все еще мирно спит. Его рука ложится мне на талию, и я позволяю себе расслабиться в их тепле.
Это опасно. Ослаблять бдительность. Впускать их.
Но впервые за несколько месяцев я чувствую что-то, кроме страха, ярости или того пустого оцепенения, которое было моим постоянным спутником.
Я чувствую себя в безопасности.
И это самое страшное дерьмо в мире.
Но пока я позволяю себе плыть по течению, окруженная теплом двух моих альф, и в кои-то веки мне не снятся цепкие когти прошлого или давящая неопределенность будущего.
Только темнота.
Благословенная, мирная темнота.
И ровный ритм двух сердец, бьющихся в унисон с моим.
Глава 41
НИКОЛАЙ
Вода в душе достаточно горячая, чтобы содрать краску, но я не убавляю температуру.
Пар клубится вокруг меня, такой густой, что им можно подавиться, и я позволяю ему. Позволяю воде бить по моим плечам, пока кожа не становится красной и саднящей, пока, может быть, она не смоет с моей кожи медовый запах другого альфы, потому что я не готов к тому, чтобы мир узнал о том, что произошло прошлой ночью. Ощущение дрожащего подо мной Ворона, звук сбивчивых приказов Козимы, то, как они оба смотрели на меня так, словно я был кем-то иным, нежели тем монстром, которым, как я знаю, я являюсь.
Блядь.
Я прижимаюсь лбом к плитке, глядя, как вода спиралью стекает в слив. Но воспоминания не смываются так легко.
Теплый и тугой Ворон, обхватывающий мой член. То, как он выдыхал мое имя. То, как Козима смотрела на нас своими фиолетовыми глазами; зрачки расширены от похоти и чего-то, что выглядело опасно похожим на привязанность.
Я должен жалеть о том, что трахнул его, даже если это было ради нее.
Должен планировать, как притвориться, что этого никогда не было, как восстановить стены между нами, которые я годами укреплял. Но стоя здесь, в пару и тишине, все, о чем я могу думать – это о том, насколько чертовски правильным это казалось. О том, как мы втроем подошли друг другу, как кусочки пазла, о неполноте которого я даже не подозревал.
Опасные, блядь, мысли.
Особенно теперь, когда она знает, что я люблю ее. Я думал, это и так достаточно очевидно, когда я тащился за ней по пустошам, как влюбленный цепной пес, но, видимо, моя омега такая же упрямая, как любой из нас.
Она не ответила взаимностью. Конечно же, не ответила. Я и не ожидал, что она сделает это прошлой ночью, или что когда-нибудь сделает. Даже если она и любила меня, не думаю, что она из тех, кто об этом скажет. Кто позволит себе быть настолько уязвимой с кем-либо, не говоря уже об альфе; и боги знают, у нее нет на то причин, но это не имеет значения. Ей не обязательно меня любить. Ей просто нужно существовать, и единственный способ, которым я могу это гарантировать – это сделать этот шаг к освобождению ее от контроля отца.
Тот факт, что она доверяет мне достаточно для этого, значит больше, чем эти три маленьких слова.
Я выключаю воду; внезапная тишина кажется почти громче, чем шум струй. Хватаю полотенце – шелковое, потому что, конечно же, оно шелковое, этот претенциозный гребаный дворец ничего не делает наполовину – и грубо вытираюсь. Я инстинктивно тянусь к раковине только для того, чтобы обнаружить пустое пространство там, где должно быть нечто знакомое.
Блядь.
Мой стеклянный глаз.
Я вынул его прошлой ночью перед тем, как мы уснули, и оставил в футляре в ящике комода. Но забыл взять его с собой в душ.
И теперь я стою здесь, выставляя напоказ свою пустую глазницу.
Шрамы вокруг нее хуже, чем на остальной части моего лица. Сморщенные и воспаленные, тот вид повреждений, от которого люди вздрагивают, когда видят. Мои веки выглядят изуродованными без стеклянного глаза, поддерживающего их, обвисшие и пустые; ткани в глазнице влажно-розовые. Я потратил годы на то, чтобы в совершенстве овладеть искусством плевать на то, что думают люди, но Козима…
Я не хочу, чтобы она это видела.
Пока нет. Может быть, никогда.
Я хватаю полотенце, грубо вытирая лицо, при этом стратегически удерживая свои костяно-белые волосы так, чтобы они закрывали левую сторону. Они длиннее, чем я обычно ношу – уже несколько недель не было времени на нормальную стрижку – и падают как раз так, чтобы скрыть худшие повреждения.
Карма – сука. Вот он я, докапывался до Гео из-за его повязки, а теперь делаю то же самое дерьмо.
Когда я возвращаюсь в спальню, Козима уже проснулась. Ну конечно. Она свернулась калачиком в гнезде из шелковых простыней, как какая-то сказочная принцесса. Ее серебряные волосы рассыпались по подушке, ловя утренний свет, пробивающийся сквозь прозрачные занавески.
Она прекрасна.
Чертовски сногсшибательна, на самом деле.
И у нее такое выражение лица.
То самое, которое говорит, что она что-то задумала.
Дерьмо.
Из соседней комнаты я слышу характерный храп Гео. Этот ублюдок звучит как бензопила, пытающаяся спариться с измельчителем мусора. По крайней мере, это отвечает на один вопрос: он пережил ночь, не убив Азраэля и не убив себя и Рыцаря.
Я начинаю привязываться к этому переросшему ублюдку.
Не к Гео.
– Доброе утро, – настороженно говорю я, стараясь держать голову повернутой так, чтобы она не могла видеть мой изуродованный глаз. Или его отсутствие.
Она опирается на подушки, шелковые простыни собрались на талии, на ней только одна из рубашек Ворона, в которой она тонет, даже несмотря на щедрую полноту груди и пышные изгибы. Ее волосы – спутанное серебряное месиво, а на шее все еще виднеются бледные красные пятна – там, где Ворон проявил немного энтузиазма прошлой ночью.
Она выглядит как грех, завернутый в невинность.
И она улыбается.
Не той острой, режущей улыбкой, которую использует как оружие. Эта другая. Игривая. Почти… озорная.
– Что ты делаешь? – спрашиваю я; подозрение ползет по позвоночнику.
– Ничего, – отвечает она, слишком невинно.
Мои глаза сужаются.
– Козима.
– Что? – она моргает, глядя на меня широко раскрытыми, бесхитростными глазами, и я понимаю, что влип. – Я просто лежу здесь. Никого не трогаю.
– Чушь собачья, – я делаю шаг ближе, пытаясь прочитать ее. Понять, в какую игру она играет. – У тебя такой вид.
– Какой вид?
– Тот самый, который говорит, что ты вот-вот спровоцируешь международный инцидент. Снова.
Она смеется; звук яркий и искренний, и он делает что-то с моими внутренностями, что я не хочу анализировать.
– У тебя паранойя, Нико.
Мое сердце запинается от этого прозвища.
– Я реалист, – парирую я, приходя в себя, и направляюсь к комоду, где оставил свой глаз. – Разница есть.
Я тщательно придерживаю волосы, когда тянусь к маленькой деревянной коробочке в ящике, уже планируя, как вставить протез так, чтобы она не заметила. Открываю крышку и…
Пусто.
Коробочка, блядь, пуста.
Лед заливает мои вены. Я смотрю на бархатную внутренность, где должен быть мой глаз, мой мозг отказывается обрабатывать то, что я вижу. Затем медленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Козиму.
Она рассматривает свои заостренные ногти с притворной небрежностью, но я вижу улыбку, подергивающую ее губы.
– Что, черт возьми, ты с ним сделала?
Она поднимает взгляд, невинно моргая.
– С чем?
– С моим глазом, Козима, – я делаю шаг к кровати. – Где он?
– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – говорит она, но ее улыбка становится шире.
Рычание нарастает в моей груди, но мне трудно злиться хотя бы вполовину от того, как следовало бы.
– Козима.
– Николай, – идеально передразнивает она мой тон.
Мы долго сверлим друг друга взглядами. Она наслаждается этим. Маленькой психопатке на самом деле нравится мучить меня.
– Отдай, – цежу я сквозь зубы, протягивая руку. – Сейчас.
– Я бы отдала, – говорит она, откидываясь на подушки, – но я правда не знаю, где он.
Ложь настолько вопиющая, что я почти смеюсь. Почти.
– Ты ужасная лгунья.
– Разве? – она склоняет голову, изучая меня. – Или я просто решаю не говорить тебе правду? Разница есть.
Туше, ты манипулятивная маленькая чертовка.
– Ладно, – огрызаюсь я, скрещивая руки. – Чего ты хочешь?
Ее улыбка становится зловещей.
– Я скажу тебе, где он. Но сначала ты должен сыграть в игру.
– В игру, – я ровно повторяю слова, уже сожалея обо всем этом разговоре.
– Угу, – она кивает, выглядя слишком уж довольной собой. – Я буду говорить, теплее или холоднее, пока ты его ищешь.
Я смотрю на нее, пытаясь решить, серьезно ли она. Выражение ее лица говорит о том, что абсолютно.
Это безумие. Полная трата времени, когда нам нужно идти на осмотр, когда есть около тысячи более важных дел, которыми мы должны заниматься.
Но она смотрит на меня этими фиолетовыми глазами, и в них есть что-то, чего я раньше не видел. Что-то светлое.
Словно ей на самом деле весело.
Она не играет роль, не выживает, не сражается. Просто… наслаждается собой.
Я вздыхаю.
– Ты наслаждаешься этим, – обвиняю я.
– Безмерно, – подтверждает она, даже не пытаясь скрыть этого.
Я громко вздыхаю.
– Ладно. Но когда я его найду, будут последствия.
– О-о, – мурлычет она, слегка извиваясь. – Я в ужасе.
К черту.
Я начинаю с очевидных мест. Тумбочка.
– Теплее или холоднее?
– Холодно, – говорит она, снова разглядывая ногти.
Комод.
– А сейчас?
– Морозно.
Я проверяю ванную, шкаф, под кроватью. Каждый раз она объявляет, что стало холоднее, и ее веселье растет с каждой неудачной попыткой.
– Это смешно, блядь, – бормочу я, проводя рукой по волосам и оглядывая комнату.
– Ты сам согласился играть, – указывает она.
Справедливо.
Я возвращаюсь к центру комнаты, и она слегка оживляется.
– Теплее.
Интересно.
Я делаю шаг к кровати.
– Теплее?
– Теплее, – подтверждает она, и теперь в ее голосе появляется запинка.
Еще шаг.
– А сейчас?
– Становится жарко, – бормочет она, и то, как она это говорит, заставляет мой член дернуться, несмотря на абсурдность ситуации.
Теперь я стою у изножья кровати, и она наблюдает за мной полуприкрытыми глазами; ее язычок мелькает, облизывая губы.
– Еще теплее? – спрашиваю я, хотя у меня уже начинают появляться подозрения о том, к чему все идет.
– Так тепло, – выдыхает она.
Я забираюсь на кровать, ползя к ней, и ее улыбка становится абсолютно дикой.
– Жарче, – говорит она, когда я приближаюсь. – Жарче. Горячо.
Я останавливаюсь, когда нависаю над ней; руки упираются по обе стороны от ее головы, волосы все еще падают на мой отсутствующий глаз. Она раскраснелась, зрачки расширены, и я чувствую запах ее возбуждения, смешивающийся с остаточным запахом секса с прошлой ночи. Может быть, она все-таки не видит, что под моими волосами.
– Ты, блядь, серьезно? – спрашиваю я; до меня начинает доходить.
Она только ухмыляется, позволяя бедрам призывно раскрыться.
– Ты такой горячий, Николай.
Я смотрю на нее, разрываясь между недоверием и неохотным восхищением, когда полностью осознаю, что она сделала.
– Ты спрятала мой гребаный глаз в своей киске.
– Разве? – она невинно моргает, глядя на меня. – Полагаю, тебе придется проверить, чтобы убедиться.
– Ты безумна.
– А ты теряешь время, – парирует она, стягивая с себя рубашку Ворона через голову. Под ней она голая; мягкие изгибы и бледная кожа покрыты тускнеющими синяками от наших шарящих пальцев и жадных ртов. – Часики тикают, Николай.
Мой мозг на секунду замыкает, разрываясь между возмущением и возбуждением.
Эта женщина.
Эта гребаная женщина.
– Ты извращенная маленькая психопатка, – рычу я, но уже двигаюсь, устраиваясь между ее бедер.
Она раздвигает ноги шире для меня, бесстыжая, и я вижу, что она уже мокрая. То ли от предвкушения, то ли это остатки смазки с прошлой ночи – не знаю и мне плевать.
Я наклоняюсь, проводя языком по ее щелочке одним длинным движением. Она ахает, ее бедра отрываются от кровати, и мне приходится удерживать ее одной рукой, распластанной на ее низу живота.
– Не дергайся, – приказываю я, и она скулит.
Я вылизываю ее снова, на этот раз медленнее, наслаждаясь ее вкусом. Мой язык находит ее клитор, обводя его с давлением, которого как раз хватает, чтобы заставить ее застонать.
Как только она начинает мяукать, я вставляю в нее два пальца, и, конечно же…
Вот оно.
Я чувствую гладкую, твердую поверхность моего стеклянного глаза, спрятанного глубоко внутри нее. Ощущение заставляет ее вскрикнуть; ее внутренние стенки сжимаются вокруг моих пальцев.
– Нашел, – бормочу я ей в бедро, но не вытаскиваю его. Пока нет.
Вместо этого я сгибаю пальцы, используя глаз, чтобы надавить на ту точку внутри нее, которая заставляет ее видеть звезды. Она пронзительно стонет, ее руки взлетают к моим волосам, и я чувствую дикое удовлетворение от того, что довел ее до такого состояния.
– Николай, – выдыхает она; ее бедра дрожат вокруг моей головы. – Ох, блядь…
Я добавляю язык, вылизывая ее клитор, пока трахаю ее пальцами с моим собственным, проклятым богами протезом глаза. Это самое безумное дерьмо, которое я когда-либо делал, и все же наблюдать, как она распадается на части, стоит каждой секунды этого абсолютного абсурда.
Ее оргазм бьет сильно, пизда сжимается вокруг моих пальцев, когда она кончает с резким вскриком. Я провожу ее через это, вытягивая каждый отголосок, пока она не обмякает, тяжело дыша.
Только тогда я осторожно извлекаю пальцы – и свой глаз.
Я держу его между пальцами; стеклянная сфера, покрытая ее смазкой, ловит утренний свет.
– Знаешь, – говорю я будничным тоном, – вообще-то его нужно хранить в гребаном футляре.
Она все еще переводит дыхание, раскрасневшаяся, удовлетворенная и выглядящая слишком уж довольной собой.
– А где в этом веселье?
Я прячу стеклянный глаз в карман.
– Я отомщу за это, – предупреждаю я, но без всякого запала.
Она тянется вверх, берет мое лицо в ладони и притягивает для поцелуя. Ее большой палец убирает волосы с моей пустой глазницы; гладкая кожа скользит по грубой рубцовой ткани, но я вздрагиваю сильнее, чем она. На самом деле, каким-то образом, она вообще не вздрагивает.
– Вот ты где, – шепчет она, целуя покрытую шрамами кожу.
В ответ я практически сворачиваюсь внутрь себя и зарываюсь лицом ей в шею, чтобы подавить странную волну тревоги, к которой я, блядь, не привык. Вообще.
– Ты сумасшедшая, – бормочу я ей в волосы; мои губы едва касаются ее мягкой кожи. – И я отомщу.
– Я могу загладить свою вину, – мурлычет она, ее рука скользит вниз по моей груди к поясу штанов.
Мой член уже твердый, натягивает ткань, и обещание в ее голосе делает только хуже. Я уже собираюсь сказать «к черту остальных», которые, вероятно, все еще ждут снаружи, «к черту все», и наконец погрузиться в нее, когда…
Дверь с грохотом распахивается.
Я начинаю двигаться раньше, чем включается сознание, хватая пистолет из кобуры на полу, где я оставил штаны прошлой ночью, и целясь в источник угрозы. Мой палец на спусковом крючке, направлен на того, кто только что прервал нас, так как единственный человек, кроме Козимы, которого я хоть немного не хочу убивать, знает, что нельзя просто так вламываться. А затем я понимаю, кто это.
Гео.
Стоит в дверях со скрещенными руками, приподняв одну бровь, и выглядит слишком уж веселым для того, кому в лицо направлен пистолет.
– Мне следовало вышибить тебе мозги давным-давно, – рычу я, не опуская оружие.
