Текст книги "Израненные альфы (ЛП)"

Автор книги: Ленор Роузвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Глава 37

НИКОЛАЙ

В ту секунду, когда дверь закрывается за Козимой, температура в комнате падает до такой степени, что кажется, будто здесь наступила гребаная зима.

Азраэль стоит в своей простой черной форме стражника, пытаясь выглядеть по-королевски, словно Рыцарь только что не надрал ему задницу в саду. Синяк на его челюсти уже становится фиолетовым.

Хорошо. Надеюсь, чертовски болит.

– Что ж, – говорит Ворон, вытаскивая нож, который он каким-то образом пронес мимо всех стражников, и крутя его между пальцами. – Теперь, когда богиня ушла, давайте обсудим, что бывает с принцами, которые пытаются похитить нашу омегу. Что случалось всего дважды, но если подумать, это все равно довольно высокий показатель.

Он улыбается, но это одни зубы и ни капли тепла. Такая улыбка обычно предшествует тому, что чьи-то кишки используют как серпантин на вечеринке.

– Я думаю, мы начнем с пальцев, – продолжает Ворон непринужденным тоном. – Постепенно перейдем к более важным частям. Я имею в виду, ему ведь не понадобится его член, если Козима с ним закончила, верно? – он косится на Рыцаря. – Уверен, наш гигантский дикий друг здесь голоден. Он ест людей.

Голова Рыцаря резко поворачивается к Ворону, и он издает рык, который повышается в конце, образуя явный, полный ужаса вопрос. Я так не привык к тому, что он вообще осознает происходящее вокруг, что от этого звука вздрагиваю. Значит, мне не показалось, что в последнее время он стал более разумным.

– Я не имел в виду, что скормлю тебе его член, – говорит Ворон Рыцарю, указывая на Азраэля ножом. – Эту часть мы отдадим Гео для его музея. Будет хорошо смотреться в стеклянной витрине рядом со всеми остальными трофеями.

Ага. Как мои гребаные очки, которые я наконец-то вернул.

Глаза Азраэля сужаются, но ублюдок даже не вздрагивает. Просто стоит там, словно мы все не обдумываем различные способы расчленить его и разбросать куски по всей Сурхиире.

– Можете попытаться, – ровно говорит он. – Но я думаю, вы этого не сделали по той же причине, по которой я не пытался убить никого из вас.

Рыцарь снова поворачивается к Азраэлю с тихим рычанием, на этот раз низким и угрожающим. Он разминает плечи и хрустит позвоночником, выпрямляясь во весь свой невозможный рост; его поврежденная металлическая рука искрит, а когти подергиваются, словно жаждут что-нибудь разорвать.

Желательно, самодовольную, блядь, рожу Азраэля.

– Она бы это пережила, – говорит Гео, зная, что Козима – это та причина, на которую ссылается Азраэль, хотя даже он не звучит убедительно. – В конце концов.

– Неужели? – бросает вызов Азраэль, и теперь в его глазах что-то есть. Что-то, от чего мне хочется пробить кулаком ему зубы. – Вы знаете ее сколько, пару недель? Я знаю ее годами. Она не прощает. Она не забывает. И она уж точно, блядь, ничего не «переживает».

– Да? И как у тебя с этим дела? – огрызаюсь я, не в силах скрыть яд в голосе. – Учитывая, что она смотрела на тебя, как на то, что соскребла с подошвы.

Хотелось бы, чтобы это было единственным, как она на него смотрела, но одного взгляда было достаточно, чтобы понять: как бы она ни была в ярости, в ней все еще есть часть, которой небезразличен этот самодовольный сукин сын.

Может быть, даже любит его.

Комментарий, однако, попадает в цель. Я вижу это по тому, как сжимаются его челюсти, как кулак стискивает бинты, и капля крови скатывается по большому пальцу. Хорошо. Пусть ему будет, блядь, больно. Малая доля того, что он сделал ей.

С остальным я справлюсь.

– Ты бросил ее, – цедит Ворон сквозь зубы. – Что ставит тебя в увлекательное положение самого тупого человека в мире. Так почему бы тебе не развлечь нас всех тем оправданием, которое ты стряпал? И мы прекрасно знаем, что время у тебя было.

Я фыркаю.

– Хорошее замечание.

– Я не бросал ее, – рычит Азраэль, и наконец, наконец-то хоть какая-то эмоция пробивается сквозь эту холодную маску. – Я пытался добраться до нее с тех пор, как…

– С каких пор? – обрываю я его, подступая ближе. – С тех пор, как узнал, что она у Призраков? С тех пор, как ее передали мне, как гребаную посылку? Или, может, с тех пор, как она бродила по пустошам с Рыцарем, травмированная и истощенная?

Каждое слово, кажется, выбивает его из колеи еще больше.

– Вы не понимаете, – говорит он сквозь стиснутые зубы. – Мейбрехт заставил меня…

Я двигаюсь быстрее, чем осознаю это, впечатывая его в стену так сильно, что эти гребаные дорогие картины дрожат. Мое предплечье давит ему на горло, не совсем перекрывая воздух, но давая понять, что я мог бы это сделать.

– Ты жалок, – рычу я ему в лицо. – Что за альфа позволяет чему-либо удерживать его от своей омеги? Что за мужчина?

Он не сопротивляется. Даже не пытается вырваться. Просто смотрит на меня этими холодными голубыми глазами, которые так похожи на глаза его брата.

Я понимаю, почему Козима отравила напиток Чумы.

– Тот, у которого нет выбора, – тихо говорит он.

– Чушь собачья, – я давлю сильнее, чувствуя, как его пульс бьется под моей рукой. – Выбор есть всегда. Ты просто сделал, блядь, неправильный.

– Разве? – его голос напряженный, но ровный. – Скажи мне, Влаков, что ты знаешь о прошлом Козимы? О человеке, который контролирует все, включая ее будущее?

Это заставляет меня остановиться.

– Что, черт возьми, это должно значить?

– Это значит, – медленно говорит он, словно объясняя что-то ребенку, – что иногда лучший способ защитить кого-то – это держаться от него подальше.

– Это самое жалкое оправдание, которое я когда-либо слышал. – Но я немного ослабляю хватку. Я хочу услышать, что скажет этот сукин сын, даже если это только ради удовлетворения собственного любопытства.

– Звучит как бредовое оправдание человека, спасающего собственную задницу, как по мне, – говорит Гео, подходя ближе. Он экспериментально хрустит костяшками пальцев, перенося вес с больного колена, словно готовится к новому раунду. – Но давай послушаем его. Должно быть занимательно. Что такого убийственного есть на тебя у Мейбрехта, что стоило бросить собственную омегу?

Даже Рыцарь подается вперед; эти горящие синие глаза устремлены на Азраэля из-за бесстрастной серебряной маски, словно он пытается заглянуть ему в душу. Или, может быть, просто прикидывает, как лучше всего ее вырвать.

Азраэль молчит долгое время. Когда он говорит, его голос настолько тих, что я почти не слышу его.

– Она.

Гео моргает.

– Повтори?

– Она, – повторяет он, на этот раз громче. – То, чем угрожал мне Мейбрехт. Причина, по которой я не мог добраться до нее раньше. Это была она.

Слова повисают в воздухе, как гребаная граната с выдернутой чекой.

– В этом нет никакого, блядь, смысла, – говорит Ворон, но его нож перестал крутиться. – Она даже не была под его стражей.

Глаза Азраэля впиваются в мои, и впервые с тех пор, как он вошел, я вижу нечто, что может быть искренней эмоцией.

Боль.

– Артур Мейбрехт не бросает пустых угроз, – намеренно говорит он; его голос звучит как гравий. – И пока он жив, он держит в руках нити судьбы Козимы.

Прежде чем я успеваю ответить, Гео наносит апперкот в солнечное сплетение Азраэля, отчего другой массивный альфа отлетает к стене.

Азраэль снова на ногах, отвечая насилием на насилие, когда Гео снова бросается на него.

Они сталкиваются, как пара бешеных псов, и я должен признать: наблюдать, как Гео наконец-то выдался шанс ударить этого напыщенного мудака, почти так же приятно, как если бы я сделал это сам.

Почти.

Это и есть сплочение стаи? Всегда думал, что это всякая теплая и пушистая херня вроде рыбалки и гольфа, но к этому я мог бы привыкнуть. Наблюдать, как мы выбиваем дерьмо из мудака, который причинил боль нашей омеге.

Кулак Гео с глухим стуком встречается с ребрами Азраэля. Принц сгибается пополам, но он не какой-то изнеженный королевский отпрыск, который никогда не был в настоящей драке. Он выпрямляется, нанося удар, который попадает Гео в челюсть с силой, достаточной, чтобы свернуть ему шею набок.

– Блядь, – бормочу я, прислоняясь к стене, чтобы насладиться шоу. – Это лучше, чем бои, которые они устраивали в ямах пустошей.

Ворон практически гудит от возбуждения рядом со мной, его нож все еще крутится между пальцами, словно ему не терпится вмешаться.

– Ставлю двадцать золотых монет, что Гео уложит его меньше чем за две минуты.

– Договорились, – фыркаю я.

Для меня любой исход – победа.

Теперь они борются, врезаясь в дорогую мебель, которая разлетается на куски дерева. Ваза разбивается о стену, осыпая мраморный пол керамическими осколками. Гео смыкает свои массивные руки на горле Азраэля, впечатывая его спиной в богато украшенный гобелен, изображающий какую-то древнюю сурхирскую победу.

– Думаешь, можешь просто впорхнуть сюда, – рычит Гео, его покрытое шрамами лицо искажено яростью, – изрыгая свою поэтическую чушь о какой-то благородной жертве, которую ты принес, и мы должны в это поверить?

Азраэль вбивает колено в живот Гео, разрывая удушающий захват.

– Я не жду, что вы поймете, – хрипит он, когда Гео замахивается для очередного удара, вытирая кровь с разбитой губы. – Вы все – не более чем…

Кулак Гео обрывает его на полуслове, и я не могу сдержать лающий смех, который вырывается у меня. Я сам достаточно раз получал этим кулаком, чтобы знать, какая это на самом деле сука.

Рыцарь подается вперед, эти горящие синие глаза зафиксированы на драке с хищным интересом. Я выставляю руку, останавливая его с риском того, что мне отрубят руку этими гигантскими когтями.

– Двое на одного – неспортивно, – сухо говорю я.

– По крайней мере, не в драке, – язвит Ворон, и намек в его голосе настолько густой, что его можно намазывать на хлеб.

– Не тот мысленный образ, который я хочу, – цежу я сквозь зубы.

У Гео теперь преимущество, он наносит удар за ударом, пока Азраэль пытается блокировать.

– Хватит твоей чуши, – рычит Гео между ударами, его масса прижимает Азраэля к стене. – Ты хоть, блядь, понимаешь, через что ты заставил ее пройти? Как часто она шепчет твое гребаное имя во сне?

– Вы ничего не знаете, – парирует Азраэль, обхватывая горло Гео рукой в попытке оттолкнуть его, но каким бы огромным ни был Азраэль, Гео больше. С таким же успехом можно попытаться сдвинуть кирпичную стену. – Все, что я делал, я делал для Козимы.

– Ублюдок, ты хоть что-то можешь сказать так, чтобы это не звучало как из гребаного печенья с предсказанием? – рычит Гео, его голос хриплый от стальной хватки Азраэля, пока он продолжает вбивать кулаки в органы принца.

Кровь течет из носа Азраэля, но этот мудак на самом деле улыбается. Он перехватывает следующий удар Гео, выкручивая ему запястье под таким углом, что Гео рычит от боли.

– Приношу свои извинения, – говорит Азраэль, его голос источает аристократическое высокомерие. – Не желаете ли, чтобы я упростил это до вашего уровня понимания сточной крысы? Может быть, в картинках?

О да. Это определенно брат Чумы.

Гео ревет от ярости, но Азраэль уже в движении, используя инерцию Гео против него самого. Они крутятся, и внезапно уже спина Гео встречается со стеной, а предплечье Азраэля жестко давит ему на горло.

– Эй! – реву я, отталкиваясь от стены. – Передай эстафету, старик. Я устал смотреть, как ты выбиваешь из него дерьмо.

– Отъебись! – рычит Гео. – Это мой бой! И я не старый, ты, гребаный тупой щенок…

– Врежь ему, Папочка! – подбадривает Ворон со своего насеста на подлокотнике дивана, слегка подпрыгивая от возбуждения и потрясая кулаком в воздухе. – Бей по яйцам!

Хватка Азраэля немного ослабевает, когда он переводит взгляд с Ворона на Гео; непонимание ясно читается на его окровавленном лице.

– Папочка?

– Заткнись, пацан! – рычит Гео, используя отвлечение, чтобы вырваться и нанести удар локтем в солнечное сплетение Азраэля. Азраэль отшатывается назад, задыхаясь.

Теперь они оба тяжело дышат, кружа друг вокруг друга, как раненые хищники. Медведь гризли и волк. Кровь капает из различных порезов и синяков, пачкая безупречный мраморный пол. Часть меня хочет позволить им продолжать, пока один из них не упадет, но рациональная часть – та часть, которая знает, что Козима будет в ярости, если мы позволим им поубивать друг друга, или, что еще хуже, расстроится – начинает брать верх.

Последнее, что мне нужно – это конкурировать с идеализированной версией Азраэля как трагического поэта, которую она создаст, если Гео убьет его.

Прежде чем я успеваю решить, стоит ли вмешиваться, Рыцарь делает нечто, что до усрачки шокирует нас всех.

Он делает шаг вперед и обрушивает свою металлическую руку между ними.

Лязг металла о крошащийся мрамор разносится по комнате, как выстрел. И Гео, и Азраэль замирают, и даже я делаю невольный шаг назад. Мы все знаем, на что способен Рыцарь. Мы видели, как он рвет вагоны поезда, как папиросную бумагу, разрывает рейдеров голыми руками.

Если он решил, что бой окончен, он, блядь, окончен.

– Какого хрена? – бормочу я, в недоумении глядя на массивного альфу.

Ворон склоняет голову, изучая Рыцаря с тем расчетливым видом, который у него появляется, когда он что-то соображает.

– Я думаю… – он делает паузу, постукивая пальцем по губам. – Я думаю, он говорит, что хочет, чтобы они перестали драться, потому что хочет знать, что имел в виду Азраэль. Насчет того, что Артур Мейбрехт контролирует Козиму.

Голова Рыцаря поворачивается так быстро, что я удивляюсь, как он не свернул себе шею. Он смотрит на Ворона так же, как мы все смотрим на Рыцаря.

Затем медленно, намеренно он кивает.

Срань господня. Он действительно просыпается.

– Да! – Ворон победно вскидывает кулак. – Я так и знал. Я становлюсь в этом так хорош.

– С каких это пор ты, блядь, заклинатель монстров? – огрызаюсь я, раздраженный тем, что Ворон, из всех людей, похоже, развил какое-то родство с нашей машиной для убийств ростом больше восьми футов.

Ворон разглядывает свои ногти с притворной небрежностью, хотя я не упускаю самодовольного удовлетворения, блестящего в его глазах.

– Ты просто завидуешь моему превосходящему эмоциональному интеллекту.

Я закатываю глаза так сильно, что удивляюсь, как они не выпадают.

– Твой эмоциональный интеллект не заполнил бы и рюмку.

– У меня он, по крайней мере, есть, – бросает он в ответ. – В отличие от некоторых седоволосых дикарей, которые думают, что кряхтение и метка территории считаются общением.

– Метка территории? – недоверчиво повторяю я.

– Дети, – рычит Гео, вытирая кровь с носа тыльной стороной ладони. – Мы можем сосредоточиться на гребаной проблеме?

Он прав, как бы мне ни было больно это признавать. Мы все здесь ходим вокруг да около главного вопроса. Того самого, ответ на который Рыцарь, судя по всему, хочет получить не меньше нашего.

– Ладно, – говорю я, переключая внимание обратно на Азраэля. Он прислонился к стене, прижимая руку к ребрам, где Гео явно нанес некоторый урон. Хорошо. – Раз уж мы заговорили об этом, давай послушаем. Что, черт возьми, ты имел в виду, говоря, что Мейбрехт контролирует Козиму?

Все поведение Азраэля меняется. Фасад высокомерного принца дает трещину, и сквозь нее просачивается нечто более темное. Он внезапно выглядит старше, изможденным тем грузом, который он нес.

– Я имел в виду то, что сказал, – бормочет он, не встречаясь ни с кем из нас взглядом. – Если я не сделаю то, что он говорит, и не выполню его приказы… он убьет ее.

Глава 38

АЗРАЭЛЬ

– В смысле, блядь, он убьет ее? Она его дочь, а этот ублюдок за тысячу миль отсюда.

Голос Ворона прорезает воздух, как клинок, который он сжимает в руке; его золотые волосы все еще растрепаны после нашего недавнего столкновения. Нож замер в его пальцах, и его голубые глаза впиваются в мои без той театральной искры, что была раньше.

Они все сейчас на взводе. Металлическая рука Рыцаря периодически искрит, эти горящие синие глаза следят за мной из-за его пугающе безмятежной серебряной маски. Гео и Николай напряжены и балансируют на грани рычания, хотя Николай – тот самый ублюдок, который сам держал Козиму в плену.

Ирония от меня не ускользает. Эти дегенеративные альфы, это разношерстное сборище преступников и монстров, защищают ее.

От меня.

Осознание скрежещет по каждому первобытному инстинкту альфы, который требует от меня разорвать конкурентов. Но если они так преданны, как кажутся – а тот факт, что они похитили гребаного принца ради нее, говорит о том, что это так, – может быть, я смогу использовать этот пиздец.

Я явно не избавлюсь от них в ближайшее время.

– Артур Мейбрехт – монстр, – говорю я наконец, стряхивая грязь с пальто тыльной стороной ладони.

Николай фыркает, поправляя свои тонированные красные очки. Один из его глаз выглядит иначе. Может быть, это протез. Через его лицо проходит глубокий, уродливый шрам. Златовласый альфа – единственный, кто не покрыт шрамами.

Я не должен удивляться. Козиме всегда нравились мои шрамы. Она проводила много времени, обводя каждый из них, спрашивая о нем и целуя. Она…

– Ни хрена себе новость, – фыркает Николай, вырывая меня из мыслей. Я даже не понял, что на секунду отключился. – Все во Внешних Пределах это знают.

– Ты и половины не знаешь, – бормочу я, отталкиваясь от стены. Движение отзывается острой болью в ребрах – там, куда пришелся кулак Гео. Причем несколько раз. Боль помогает сфокусировать мысли, сдерживает ярость. – Когда мое прикрытие было раскрыто, Артур мог убить меня. И должен был, по всем правилам. Но он знал, что я буду полезен в его планах по свержению Совета.

– И он оставил тебя при себе, как хорошую маленькую сторожевую собаку, – говорит Гео, его голос сочится презрением.

Мои челюсти сжимаются до боли, но я продолжаю:

– Ему нужен был рычаг давления. У Артура Мейбрехта всегда есть рычаг давления. Именно так он выживал так долго, так он накопил столько власти.

Глаз Гео сужается, понимание омрачает его черты.

– И когда он узнал, что ты трахаешь его дочь, у него его стало в избытке.

Из-за этого грубого упрощения мои руки сжимаются в кулаки, бинты натягиваются на костяшках. Но он не ошибается.

– Более-менее. Но этого было недостаточно. Не для него.

– Что ты имеешь в виду? – требует ответа Ворон; лезвие делает один оборот между его пальцами, прежде чем снова замереть.

– Он использовал Козиму, – объясняю я. – Сначала как разменную монету с Монти, выдав ее замуж, чтобы закрепить политические союзы. Затем со мной, когда понял, что она для меня значит.

Николай рычит, делая шаг вперед.

– Так почему ты, блядь, не забрал ее от него подальше?

– Думаешь, я не пытался? – слова щелкают, как кнут; мой контроль ускользает. – Каждый план, каждый путь к отступлению, каждый запасной вариант – он всегда был на три шага впереди.

– Потому что великий Азраэль – не тот военный гений, каким его все считают? – насмехается Николай с ухмылкой.

– Потому что он в ее голове, – тихо говорю я. – В буквальном смысле.

Наступившая тишина давит на стены. Альфы обмениваются растерянными, подозрительными взглядами. Даже гигантский мутант, который никогда не говорит, кажется, не знает, что и думать; его брови нахмурены за серебряной маской.

– О чем, блядь, ты говоришь? – требует Гео.

Я изучаю их, этих альф, которые каким-то образом заслужили доверие Козимы, пытаясь решить, скольким количеством информации я готов поделиться.

Я всегда мог бы убить их.

Мертвецы говорят только с богами.

– Вы наверняка заметили, что она не всегда… в себе, – осторожно говорю я.

Единственный видимый глаз Гео слегка сужается.

– Ты имеешь в виду, когда она уходит в прострацию?

– Состояния фуги, – поправляет Ворон со своего поста у стены, скрестив руки как барьер, его острые глаза препарируют меня в поисках слабостей.

Гео издает раздраженное кряхтение.

– Всезнайка.

– Что, ты хочешь сказать, Мейбрехт накачал ее наркотиками или типа того? – в голосе Николая звучит опасная грань. Словно он готов пойти лично и порубить его на куски.

– Наркотики – это часть проблемы, – бормочу я, воспоминания царапают горло, пытаясь вырваться наружу. – Предназначены для контроля ее «эпизодов». Но эти эпизоды… они лишь побочный эффект того, что он с ней сделал.

Я все еще вижу ее в тот день: она рухнула на пол в кабинете, серебряные волосы рассыпались, как разлитый лунный свет, фиолетовые глаза пустые и ничего не видящие. Сломанная кукла, выброшенная и забытая.

Я поднял ее на руки, чтобы отвезти в больницу, но Артур остановил меня.

– Бывает, – сказал он с холодной отстраненностью, протягивая мне таблетки без маркировки. – Она будет в порядке.

И она пришла в норму после лекарств – но не на самом деле. Она моргнула и вернулась в сознание, но в ее глазах не было огня, в голосе не было дыма.

Просто послушная.

Пустая.

Именно тогда я впервые понял, что с Козимой что-то фундаментально не так, хотя еще не знал, что таблетки лечат симптомы того, что Артур сделал с собственной дочерью.

Воспоминание меркнет, оставляя меня в настоящем с четырьмя парами глаз, сверлящими меня. А затем холодная сталь целует мое горло.

– Хватит нести чушь. Что с ней не так? – требует Николай, прижимая клинок, который только что был в руке Ворона, к моей шее; его голос едва ли громче рычания. – Что ты позволил этому ублюдку с ней сделать?

Жар ползет под кожей от этого обвинения. Как будто я бы позволил, чтобы это с ней случилось. Но я отказываюсь ложиться с собаками.

– Козиму всю жизнь мучили кошмары, – говорю я, мой взгляд скользит к Рыцарю. Мягкое рокочущее рычание массивного альфы вибрирует в комнате, его глаза прожигают мои из-за маски. – Видения монстра, который охотится на нее. Пожирает ее.

Рычание Рыцаря становится глубже, но я продолжаю.

– Но это были не просто кошмары. Иногда она видела вещи. Думала, что это видения грядущего. Галлюцинации, или так мы все считали, – вот тут чувство вины вонзает свои зубы, острее, чем лезвие, врезающееся в мою кожу. – Она становилась безутешной, терялась в ужасе, который, казалось, приходил из ниоткуда.

Голос Ворона прорезает тишину, горький, как яд.

– Точно. Галлюцинации, – он резко указывает на Рыцаря. – Как он?

Мои зубы скрежещут.

– Я ошибался. Во многом.

Слова на вкус как горький провал, но я заставляю себя продолжить. – Излишне говорить, что эти эпизоды доставляли Артуру неудобства. Самый могущественный человек в Райнмихе не мог допустить, чтобы его единственная дочь кричала в случайных приступах истерики на приемах. Поэтому он разобрался с Козимой так же, как он разбирается со всеми остальными, кто не желает подчиняться его воле. Он силой принудил ее к покорности.

– Как? – вопрос Гео – это едва ли больше, чем рычание.

– В случае с матерью Козимы это была угроза физического насилия. Просто, жестоко, эффективно. Но Козима… Козима требовала других средств, – слова застревают в горле, как битое стекло. – Он изменил ее разум. Хирургическим путем.

Комната взрывается.

– Какого, блядь…

– Ты хочешь сказать…

– Этот больной, гребаный…

Я хватаю запястье Николая железной хваткой, потому что вижу: он вот-вот потеряет контроль и вскроет мне яремную вену. Мы замираем в дрожащем противостоянии, мышцы напрягаются друг против друга, пока я повышаю голос над их возмущением.

– Это была технология, которую разрабатывали Центры Перевоспитания, – рычу я. – Способ справиться с омегами, которых невозможно было исправить с помощью традиционного кондиционирования. Омегами, признанными «неисправимыми».

– Ты имеешь в виду прославленную лоботомию, – выплевывает Николай, его рука дрожит в моей хватке, пока он пытается вырваться.

Я не отрицаю этого.

Не могу отрицать.

Правда хуже, чем любой из них может себе представить.

– Ты хочешь сказать, что Мейбрехт ставил эксперименты на собственной дочери? – голос Гео падает до опасного рычания.

– И даже больше, – говорю я себе под нос.

Николай двигается с молниеносной быстротой, снова впечатывая меня в стену.

– И ты, блядь, позволил этому случиться!

– Это случилось до того, как я вообще приехал в Райнмих! – рычу я в ответ, удар отдается огнем в ранах, свежая кровь просачивается сквозь бинты. – Она была ребенком, когда это произошло, ей едва исполнилось шестнадцать!

Он медленно отпускает меня, но ярость не уходит из его глаз.

– Когда Мейбрехт узнал о нас, о том, кем она для меня была, он понял, что может использовать имплант не только для подавления ее эпизодов. Это стало гребаным рубильником смерти, – цежу я сквозь зубы. – Как бы далеко я ни увез ее, где бы мы ни находились в мире, пока Мейбрехт жив, он мог поставить ее на колени одним нажатием кнопки.

– А если ты убьешь его? – бросает вызов Ворон.

– Если я убью Мейбрехта, Козима умрет, – горько выплевываю я. – Пока чип все еще в ней. У его планов отхода есть свои планы отхода. Он не настолько глуп, чтобы сделать себя единственным предохранителем.

Гео заговаривает первым.

– Так ты говоришь, что причина, по которой ты ушел в самоволку, предал свою собственную страну – это она? Ты ждешь, что мы в это поверим?

– Мне плевать, во что вы верите, но да, – никаких колебаний. Никаких сомнений. – Я бы сжег дотла каждый дюйм Сурхииры, вместе со всем остальным этим проклятым миром, если бы это было нужно, чтобы сохранить ей жизнь. Я бы сжег его до самого, черт возьми, ядра.

– Отлично, – бормочет Ворон себе под нос. – Теперь я не самый горячий и не самый романтичный, – несмотря на подколку, он все еще выглядит так, словно готов выхватить нож из руки Николая и прикончить меня сам.

Не виню его.

Гео втирает кулак в ладонь, хрустя костяшками.

– Ты делаешь чертовски трудным оправдание твоего убийства, – рычит он сквозь зубы. – Что, блядь, подозрительно.

– Вы убьете меня, и у Козимы не будет шансов, – предупреждаю я его. – Если я не отчитаюсь перед Мейбрехтом в течение следующих двух дней, он поймет, что что-то не так, а он не рискует.

Николай отступает, вырывая руку из моей хватки и крутя нож на пальце.

– Так что нам делать? – требует он ответа. – Мне нужны гребаные ответы, Аз-мудак. Должен быть способ вытащить эту штуку из нее.

– Не убив ее – нет, – слова сдирают горло до крови. Это последнее, на что у меня есть время – отвергать все отчаянные теории и планы, которые я уже перебрал, пытаясь спасти ее. – Имплант интегрирован в ее нейронные пути, и, зная Мейбрехта, я уверен, что там есть функция самоуничтожения. Любая попытка извлечь его может оказаться фатальной.

– Она знает? – тихо спрашивает Ворон.

Мое горло сжимается, как тиски.

– Нет.

– Ты ей не сказал? – рявкает Николай.

– Не мог, – огрызаюсь я в ответ.

– Мог бы, блядь, намекнуть, – усмехается Николай. – Мог бы хотя бы…

Гео поднимает руку, чтобы остановить его.

– Она слишком сопротивлялась осмотру у медиков, – говорит он, почти как если бы разговаривал сам с собой. – Может быть, она инстинктивно защищает себя, даже если сознательно не знает об импланте.

– Медицинские технологии Сурхииры намного более продвинутые, чем что-либо в Райнмихе, – говорит Ворон, в его словах сквозит надежда. – Может быть, здесь они смогут сделать то, чего не мог ты.

– Я не пойду на этот риск, – твердо говорю я.

– А она не вернется в Райнмих, – рычит Гео. – Кажется, мы в тупике.

Угроза ясна, и, несмотря ни на что, я уважаю его за это. Даже если я тоже хочу его убить. Они не отступают.

Только не когда дело касается ее.

– Мы уже в Сурхиире, – настаивает Ворон. – Даже если они не смогут удалить чип, мы должны хотя бы обследовать ее. Посмотреть, что на самом деле происходит. Насколько нам известно, Мейбрехт мог блефовать насчет всего этого, – он делает паузу, затем добавляет тише: – И Козима заслуживает знать, что с ней сделали.

– Это может стать триггером для нее, – спорю я. – Между наркотиками и имплантом она уже хрупка, как вы наверняка заметили. Ее разум может безвозвратно сломаться.

– «Хрупкая» – это не совсем то слово, которое я бы использовал, – ровно говорит Гео, но он не оспаривает мою точку зрения. – Она сделана из крепкого материала. Крепче, чем ты понимаешь, я думаю. Мир обрушился на нее, а она встретила его лицом к лицу.

– Может быть, – тихо соглашаюсь я.

Она, безусловно, отличается от той Козимы, которую я знал раньше. Кажется, это было целую жизнь назад. Новая Козима больше похожа на королеву, а это – ее рыцари. Один в более буквальном смысле, чем другие, очевидно. Хотя они носят выкидные ножи и изогнутые металлические когти, а не мечи.

Голос Николая падает до опасного тона.

– Учитывая, что это ты довел ее до края в прошлый раз своими бредовыми откровениями, не тебе решать, как мы с этим справимся.

Зубы ноют от усилия не вцепиться ему в горло. Но он прав. Я знаю, что он прав. И все же мысль о том, что Козима узнает правду, о том, чтобы наблюдать, как она отдаляется от меня в сотый раз, зная, что этот раз может стать последним…

– Хорошо, – слово скрежещет сквозь зубы. – Мы обследуем ее, пока мы здесь. Но у меня не так много времени, прежде чем мне нужно будет отчитаться перед Мейбрехтом.

– Сначала мы проверим Козиму, – говорит Гео непререкаемым тоном. – Выясним, что врачи считают безопасным ей рассказать.

– И не просто какие-то врачи, – вмешивается Ворон. – Нам понадобятся специалисты. Лучшие, что может предложить Сурхиира.

– Вопрос в том, – добавляет Николай, – можем ли мы доверить хоть что-то из этого твоему мудаку-брату?

Я перевожу взгляд в угол, туда, где тени скрывают оборудование для наблюдения, которое, я знаю, там есть. Дворец пронизан ими – паранойя моего отца, воплощенная в архитектуре. Чума унаследовал от него эту конкретную черту. Я смотрю прямо в скрытый объектив, зная, что мой брат наблюдает.

Он всегда наблюдает.

– Он уже знает, – мой голос четко разносится по комнате. – Не так ли, брат?

Тишина тянется один удар сердца, два, прежде чем рычание Гео заполняет пустоту.

– Сукин сын, я ненавижу это гребаное место. Чем скорее мы отсюда выберемся, тем лучше.

– Наконец-то, – ровно говорю я; мои губы изгибаются в измученной усмешке, – мы можем в чем-то согласиться.