Текст книги "Израненные альфы (ЛП)"
Автор книги: Ленор Роузвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)
Глава 33
КОЗИМА
Я открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыба, хватающая воздух, и почти уверена, что выгляжу как полная, блядь, идиотка. Но что, черт возьми, я должна отвечать на «будущую невестку»?
Глаза королевы Амайи сужаются от смеха при виде моего явного замешательства.
– О, дорогая, ты выглядишь совершенно ошеломленной. Присаживайся. Нам столько всего нужно обсудить.
Она взмахивает рукой, и слуги материализуются из ниоткуда, словно вызванные из теней. В считанные минуты они расставляют изысканное угощение на низком столике, окруженном напольными подушками, которые вполне могли бы быть сшиты из золотых нитей. А еда, которую они выкладывают… боже мой. Золотистая выпечка, пахнущая как райские кущи, фрукты, которых я никогда раньше не видела, мясо, приготовленное настолько идеально, что оно практически светится, и вино, которое ловит свет, как жидкие рубины.
– Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее, – говорит королева, грациозно опускаясь на подушку с той элегантностью, которая заставляет ее казаться парящей, а не сидящей.
Мы все обмениваемся взглядами, прежде чем неловко последовать ее примеру. Рыцарю приходится практически сложиться вдвое, чтобы сесть на подушку, и даже тогда он возвышается над всеми нами. Гео морщится – его поврежденное колено протестует против такой позы, а Николай косится на еду так, будто она может быть отравлена, но, похоже, он достаточно голоден, чтобы все равно об этом раздумывать.
Слуги с опаской поглядывают на Рыцаря. Принц Реви, собственно, тоже, но даже если я уверена, что королева заметила: с гигантским альфой что-то не так, она сохраняет маску идеальной хозяйки.
– Не вздумай, – рычит Гео себе под нос Николаю, который уже тянется к чему-то похожему на глазированное мясо.
Николай отдергивает руку, шипя:
– Я не гребаное животное.
– Мог бы и обмануть, – бормочет Гео.
Я пинаю их обоих под столом, и принц Реви посмеивается в свой бокал.
Чума прочищает горло, его привычная официальная маска возвращается на место.
– Ваше Величество, если позволите объяснить. Я оценивал этих альф как потенциальную замену для…
Королева Амайя отмахивается от него с непринужденным авторитетом человека, которому никогда в жизни не приходилось повторяться.
– Это может подождать, дорогой. Прямо сейчас я хочу поближе узнать прелестную пару Азраэля и ее… – она замолкает, оглядывая моих альф с явным любопытством. Пауза затягивается, и я чувствую, как они все затаили дыхание, ожидая, как я определю то, что, черт возьми, между нами происходит.
– Мою стаю, – твердо говорю я, встречаясь с ней взглядом с большей уверенностью, чем чувствую на самом деле, и стараясь не замечать, как альфы вокруг меня распушают хвосты. – Но… Ваше Величество, я думаю, произошло недоразумение. Я не пара Азраэля.
Больше нет.
Ее идеально очерченные брови удивленно приподнимаются.
– Нет? Но я предполагала, что именно поэтому он все это время оставался в Райнмихе. Наверняка между вами есть какая-то связь?
Я чувствую, как жар подступает к шее.
– Мы были… близки, – говорю я, тщательно подбирая слова. – Но я понятия не имею, почему Азраэль в Райнмихе, – горечь просачивается в мой голос, несмотря на все попытки ее подавить. – И я уверена, что он остался там не из-за меня, учитывая, что до недавнего времени я даже не знала, что он принц.
Глаза королевы расширяются.
– Нет?
– Нет, – отрезаю я. – Именно поэтому я пришла сюда. За ответами, – я делаю паузу, позволяя коварной улыбке искривить мои губы. – За этим и ради мести.
– Мести? – замешательство и настороженность в ее голосе, словно она взвешивает, не пора ли позвать стражу, были бы забавными, если бы я все еще не переваривала новость о «будущей невестке». Но я слишком хорошо знаю Азраэля, чтобы думать, будто он добровольно рассказал семье обо мне. – За что, дорогая?
Я смотрю прямо на Чуму, который внезапно нашел что-то безумно интересное в вышивке на своем рукаве. Сухой смешок вырывается у меня.
– О, он вам не сказал?
Чума неловко ерзает на месте, и я практически чувствую, как он молит меня заткнуться к чертям собачьим.
Тем хуже для него.
– Ваш сын и его веселая банда линчевателей в масках похитили меня и использовали как заложницу для выкупа в своей войне, – сладко говорю я, наблюдая, как на лице Чумы дергается желвак. – Так что я решила: будет честно, если я отвечу взаимностью.
Трансформация происходит мгновенно. Королева Амайя вскакивает на ноги так быстро, что ее одежды вздымаются вокруг нее, как грозовые тучи, и она разворачивается к Чуме.
– Ты сделал ЧТО?!
Сурхиирский язык, который следующим потоком полился из ее уст, был слишком быстрым и яростным, чтобы я могла разобрать больше, чем каждое третье-четвертое слово, но суть была кристально, блядь, ясна. Она в ярости. В неописуемой ярости. Она выхватывает декоративный пальмовый лист из настольной композиции и хлещет его по руке, акцентируя свою финальную мысль.
Рыцарь издает тихий рычащий звук, похожий на смех. Ворон и Гео явно борются со своими менее цивилизованными порывами, но Николай на самом деле разражается воющим хохотом.
Да уж. Животное.
И мне приходится сделать большой глоток вина, прежде чем я присоединюсь к нему.
Но тут сам принц Реви громко хохочет, хлопая себя по колену.
– Ну надо же! Наконец-то и «золотой мальчик» навлек на себя гнев матушки!
У меня нет братьев или сестер, по крайней мере, тех, о ком я знаю, но я могу представить, насколько это, должно быть, приятно. Рада за него.
– Вы не понимаете, – вздыхает Чума, бросая на брата уничтожающий взгляд и даже не пытаясь защититься от ботанической атаки. – Мы были в разгаре войны. Она дочь Артура Мейбрехта.
– Мне плевать, будь она хоть дочерью самого великого змея! – голос королевы мог бы сдирать краску. – Разве я не учила тебя лучшему?
Челюсти Чумы ходят так, будто он жует стекло.
– Прошу прощения, – говорит он натянуто; каждое слово явно дается ему с трудом.
– Не передо мной извиняйся! – она тычет согнутым пальмовым листом в мою сторону. – Извинись перед ней!
Когда Чума смотрит на меня, я расплываюсь в самой ехидной улыбке, на которую способна. Его глаза сужаются от раздражения, но в них мелькает тень веселья. Он знает, что я его сделала.
– Мои искренние извинения, – цедит он.
– О, я смиренно принимаю глубочайшие извинения Его Высочества, – говорю я самым приторно-сладким голосом, хлопая ресницами для полноты картины.
Я в этот момент примерно так же искренна, как и Чума.
Королева пренебрежительно машет рукой.
– К черту эти формальности. Мы уже почти семья.
Прежде чем я успеваю переварить это заявление, она обходит стол и берет меня под руку с удивительной нежностью.
– Пойдем, дорогая. Мы прогуляемся.
– Погодите… – Николай начинает вставать, и остальные альфы дергаются, явно собираясь последовать за нами.
– Со мной все будет в порядке, – настаиваю я, хотя от мысли о том, что я останусь наедине с матерью Азраэля, желудок делает неприятный кульбит. – Поешьте что-нибудь.
Когда я следую за Королевой из парадного зала, мне приходит в голову, что, вероятно, стоило уточнить: есть нужно еду со стола, а не слуг. Вполне обоснованное опасение в случае с Рыцарем, но для уточнений уже поздновато.
В худшем случае, думаю, он примется за Чуму.
Королева ведет меня через арку в сады, на фоне которых всё, что я видела до сих пор, кажется сорняками в пустоши. Тропинки петляют между фонтанами с кристально чистой водой, которая позвякивает, словно музыка; цветы всех мыслимых оттенков наполняют воздух ароматом, а деревья, отяжелевшие от спелых плодов, дарят великолепную тень от лучей предзакатного солнца.
Это рай.
Или настолько близко к нему, насколько это возможно в нашем ебанутом мире.
Как только мы отходим достаточно далеко от тронного зала, так что нас точно никто не подслушает, чувство вины начинает грызть меня изнутри. Я могу презирать как минимум двоих её сыновей, но Королева была исключительно любезна со всеми нами.
– Ваше Величество, я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Я не хочу, чтобы вы думали о ситуации то, чем она не является. Или что я та, кем не являюсь.
Она поворачивается ко мне с понимающим взглядом, который так сильно напоминает мне мою собственную мать, что становится больно.
– Ты любишь моего сына.
Это не вопрос.
– Мать всегда знает, – мягко добавляет она, когда я не сразу нахожусь с ответом.
Правда обжигает горло на пути наружу.
– Люблю. По крайней мере, я люблю ту его версию, которую, как мне казалось, я знала.
Понимание смягчает её благородные черты.
– Мои сыновья всегда держали части себя в строгой изоляции. Хамса и Азраэль – особенно, – она вздыхает, задумчиво глядя на клумбу белых роз. – Не могу сказать, что я удивлена, учитывая, каким был их отец.
Возможность слишком заманчива, чтобы её игнорировать.
– Их отец… он…?
– Почил, – просто говорит она. Когда я автоматически собираюсь выразить соболезнования, она прерывает меня тихим смехом. – Я не жалею.
Увидев моё шокированное выражение лица, она снова смеется, хотя на этот раз в смехе слышится что-то более мрачное.
– Звучит ужасно, правда? Я любила своего мужа, в каком-то смысле, но его было нелегко любить. А отцом он был ещё более трудным.
– Я понимаю это лучше, чем вы могли бы подумать, – признаюсь я, вспоминая Артура Мейбрехта и его особый стиль отцовских манипуляций и жестокости. Похоже, это единственное, что у нас с Азраэлем действительно общее.
Не то чтобы он когда-либо делился этим со мной. Почему-то это ранит сильнее, чем все остальные умолчания.
– Расскажи мне о себе, Козима, – говорит она, беря меня под руку, пока мы углубляемся в сады. – Мне любопытно всё. Твоя жизнь, твоя семья, то, как ты встретила моего сына.
– Рассказывать… особо нечего, на самом деле, – говорю я, пожимая плечами. – Как сказал Чума, мой отец – Артур Мейбрехта. Я выросла в Райнмихе при старом режиме. Моя мать была вриссианкой, – добавляю я тише, чем планировала.
– Ах, наши северные соседи, – размышляет она. – Прекрасная земля.
– Мне так и не удалось её увидеть, – признаюсь я. – Она умерла, когда я была маленькой.
Рука Королевы слегка сжимает мою.
– Должно быть, это так больно – не знать ту часть того, кто ты есть. Откуда ты пришла.
Эти слова попадают в какую-то глубокую точку, о существовании которой я даже не подозревала. За эти годы было столько открытого насилия, что я никогда особо не задумывалась об этой глубокой, тихой ране, но ноющая боль от её слов дает понять: она здесь. Потеря наследия, связи с половиной того, что делает меня мной.
– Да, – шепчу я, удивленная собственному признанию. – Мама рассказывала мне истории. Пыталась сохранить наши традиции. Но это было… трудно.
Её глаза темнеют так, что становится ясно – она прекрасно понимает «почему» без лишних уточнений. Видимо, даже омега королевских кровей остается омегой.
– Что касается того, как я встретила Азраэля, – продолжаю я, чувствуя себя слишком неуютно из-за этой уязвимости, чтобы задерживаться в ней с незнакомкой, какой бы доброй она ни была. – Он был одним из солдат моего отца. Быстро продвинулся по службе. Не знаю, как отец узнал, что он агент Сурхииры, но он увидел в Азраэле слишком большой потенциал, чтобы расправляться с предателями так, как это обычно делают в Райнмихе.
Взгляд Королевы становится острым, и я жалею о своей откровенности.
– Простите. Мне не стоило…
– Нет, – говорит она, похлопывая меня по руке. – Нет, я ценю честность. Я знала, что миссия опасна, когда Азраэль на ней настоял, но он никогда не был из тех, кто избегает трудностей.
Кроме разговоров со мной, судя по всему. Но я оставляю это при себе.
– Прошло так много времени, – продолжает она тихо. – Когда мы перестали получать от него вести, мы предположили, что он… ну… – она замолкает, и я могу представить, сколько ночей она провела без сна, терзаемая той самой мыслью, которую даже не может произнести вслух.
Даже если бы я уже не была в ярости на Азраэля за ложь, я бы возненавидела его за то, что он сделал со своей матерью. За то, что заставил её так долго гадать, жив он или мертв. Он что, совсем ничего не чувствует? Чувствовал ли когда-нибудь?
– А эти другие альфы, – говорит она спустя мгновение, и её тон становится тщательно нейтральным. – Азраэль знает о них?
Жар заливает мои щеки.
– Нет. Они… недавние приобретения.
Её улыбка становится понимающей и, пожалуй, немного озорной.
– Они кажутся весьма разношерстной компанией. И все совершенно без ума от тебя. Особенно тот большой… в маске.
Жар в щеках усиливается, пока я не становлюсь уверена, что моё лицо сравнялось цветом с красными цветами, мимо которых мы проходим.
– Полагаю, что так, – бормочу я, внезапно заинтересовавшись гравием под ногами.
– О, дорогая, в этом нет никакого стыда, – тепло говорит она. – Любовь принимает разные формы, и сердце хочет того, кого хочет. Или, в твоем случае, тех, кого хочет.
Прежде чем я успеваю сгореть от стыда, к нам подбегает молодой слуга, раскрасневшийся и явно запаниковавший.
– Ваше Величество, – пыхтит он, роняя поспешный поклон. – Тысяча извинений за вторжение, но у нас закончился хлеб. Я никогда не видел, чтобы альфы столько ели. Особенно тот беловолосый. Он умял уже три буханки и столько вина!
– Который беловолосый? – спрашиваю я. – Угрожающий или тот, что в маске?
Я бы удивилась, если бы Рыцарь снял маску. Он даже при мне этого не делает.
– Угрожающий, – говорит слуга, бледнея. – А тот, что в маске, выглядит так, будто хочет съесть нас самих.
Королева посмеивается, звук её смеха густой и искренне веселый.
– В здоровом аппетите нет ничего плохого, – говорит она, отчего слуга выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок от страха. Она поворачивается ко мне с извиняющейся улыбкой. – Вы позволите мне отлучиться на минуту, дорогая? Мне нужно убедиться, что нам не грозит голод.
– Конечно, – отвечаю я, втайне радуясь передышке. Голова идет кругом от всего: тепла Королевы, упоминания Азраэля, неожиданного принятия моей стаи.
Пока они направляются обратно к дворцу, я ухожу глубже в сады, нуждаясь в моменте одиночества, чтобы все переварить. Тропинки петляют между живыми изгородями, достаточно высокими, чтобы отгородить весь мир, создавая маленькие островки уединения. Я оказываюсь в укромной роще, где великолепный мраморный фонтан в форме ибиса изливает воду в пруд, покрытый кувшинками.
Мастерство статуи захватывает дух. Есть что-то в том, как скульптор вдохнул жизнь в белый мрамор, словно видение уже было там, внутри, ожидая освобождения из каменного плена.
Это напоминает мне о маленькой статуэтке нашей богини, Ильван, которую мама хранила спрятанной в крошечном алтаре, замаскированном под шкатулку для украшений. Она учила меня молиться и говорила, что всякий раз, когда бремя жизни становится слишком тяжелым, чтобы нести его в одиночку, если я приду к Ильван и попрошу с чистыми намерениями и искренним сердцем, она ответит мне.
Однажды я забыла запереть шкатулку. Слуга нашел статуэтку во время уборки, и отец разбил её молотком. Мама ни разу не отругала меня, но её рыданий хватило в качестве наказания. Иногда я до сих пор слышу их эхо в своих снах и тихие моменты.
И здесь тихо. Болезненно тихо. Тихо так, что голоса прошлого звучат громче, чтобы заполнить пустоту, и каждый шорох кажется острее. Громче. Всплеск воды, шелест листьев, мягкий хруст гравия сзади…
Рука зажимает мне рот прежде, чем я успеваю закричать. Сильные руки обхватывают меня сзади, слегка приподнимая над землей. Я вцепляюсь ногтями в предплечья, удерживающие меня, раздирая их до крови, готовая драться до последнего, когда знакомый запах бьет меня, как нож в спину.
Солнечный свет.
Теплый, золотистый свет летнего дня.
Запах, с мыслями о котором я засыпала месяцами.
Запах, который преследовал мою камеру, мои кошмары, мои отчаянные надежды.
Азраэль.
Глава 34
АЗРАЭЛЬ
Дворец.
Она в гребаном дворце.
Я застыл у окна, наблюдая сквозь кристаллическое стекло, как моя мать проводит прием в тронном зале внизу. Зрелище передо мной опровергает каждое гребаное ожидание, каждый кошмарный сценарий, мучивший меня неделями.
Козима сидит за столом моей матери, словно ей там и место; она блистает в сурхирских одеждах, которые, кажется, созданы исключительно для того, чтобы подчеркнуть ее неземную красоту. Она окружена четырьмя альфами, которые выглядят так, будто готовы разорвать любого, кто хоть неправильно дыхнет в ее сторону.
Она не в цепях.
Не под дулом пистолета.
Не пленница.
Она… смеется.
Звук не долетает до меня сквозь толстое дворцовое стекло, но я вижу это по тому, как она запрокидывает голову; серебряные волосы ловят свет, как лунные лучи. По тому, как трясутся ее плечи, когда что-то искренне веселит ее, вместо того резкого, горького смеха, с которым я знаком больше.
Что, черт возьми, происходит?
Альфы вокруг нее – это разношерстная коллекция опасностей. Там Николай Влаков. Это должен быть он. Белые волосы и кричащие круглые красные очки достаточно очевидны, судя по всем описаниям, которые я выбил на допросах из крыс пустоши по пути сюда. Самый печально известный полевой командир Внешних Пределов сидит за столом моей матери.
Затем альфа с повязкой на глазу, похожий на медведя гризли на стероидах, который предпочел бы быть где угодно, только не здесь. Златовласый красавчик сидит рядом с ним; его рука касается волос и плеч Козимы с такой фамильярностью, что у меня сводит челюсти до боли в костях.
И еще гигант с когтистой металлической рукой и в серебряной маске. Должно быть, тот самый альфа-монстр, о котором лепетали те дети на рынке. Тот, кого они называли Рыцарем. Он сидит в стороне от группы, развернувшись к Козиме, наблюдая за ней, как сторожевой пес.
Мои братья тоже здесь. Реви – это ожидаемо. Как будущий наследник престола, он редко покидает территорию дворца, но Чума – это другая история. Он выглядит удивительно непринужденно для того, кто должен разгребать последствия того пиздеца, который привел к этому собранию. Даже Реви уже наполовину набрался сурхиирского вина и громко смеется над чем-то, что только что сказал златовласый альфа.
В этом нет никакого смысла.
Я выслеживал ее целую вечность, как мне казалось, но даже когда я понял, что она направляется в Сурхииру, даже когда наша незакрепленная связь истинных тянула мою душу, как рыболовные крючки, я никогда не ожидал, что она окажется здесь.
В доме моего детства. В сурхиирских шелках, в которых она выглядит так, словно родилась в них; фиолетовые глаза сияют чем-то, чего я не видел слишком долго.
Жизнь.
Не просто выживание, не просто выносливость, а настоящая, блядь, жизнь.
Она в безопасности. Она цела. Ее не пытают в какой-то яме в пустошах и не продают тому, кто больше заплатит, и не происходит ни один из других сценариев, которые сжирали меня заживо.
Но облегчение приходит вперемешку с замешательством, граничащим с паранойей. Как она сюда попала? Почему она с этими альфами? Какую власть они имеют над ней?
Она переходила из рук в руки месяцами. Нет такого сценария, где она была бы здесь добровольно.
Бинты на моей руке зудят под власяницей. Напоминание о каждом дне, когда я не смог освободить ее. Каждый день меч, который ее отец подвесил над ее головой, остается занесенным, готовым упасть.
Меч, о котором она даже не знает.
Меч, о котором я даже не могу, блядь, ей рассказать.
Но я могу вытащить ее отсюда. Разберусь с дальнейшими шагами позже, как только она будет в безопасности и подальше от этого… чем бы, черт возьми, это ни было.
Движение внизу привлекает мое внимание. Моя мать поднимается со своей подушки с грацией, которую возраст только усилил, протягивая руку Козиме. Они уходят вместе, направляясь в сады, и мой пульс учащается.
Это возможность.
Застать Козиму одну, вытащить ее, выяснить, какого хрена происходит, как только она будет далеко отсюда.
Я двигаюсь по дворцу как призрак, используя проходы для слуг и скрытые коридоры, которые я нанес на карту в бесчисленных детских играх с братьями. От меня не ускользает ирония того, что я крадусь по собственному дому как вор, но я отказался от любых прав на это место в тот день, когда выбрал свою новую верность вместо Сурхиира.
Сады раскинулись подо мной, когда я занимаю позицию на балконе: достаточно близко, чтобы видеть, но слишком далеко, чтобы слышать, о чем они говорят. Козима и моя мать гуляют вместе, как старые подруги, под руки, склонив головы в разговоре. От этого сюрреалистичного зрелища у меня кожу покалывает от беспокойства. Два мира, которые никогда не должны были встретиться, сталкиваются в самое неподходящее время.
Лицо моей матери оживлено так, как я не видел уже много лет. Она смеется над чем-то, что говорит Козима; искренняя радость освещает ее черты.
А Козима выглядит… спокойной.
Расслабленной, даже.
Чувство вины бьет сильно. Три года. Три гребаных года с тех пор, как я видел свою мать. Три года я позволял ей думать, что я могу быть мертв, вместо того чтобы рисковать скомпрометировать свою позицию в Райнмихе. И вот Козима, мой секрет, моя единственная слабость, болтает с ней так, словно это самая естественная вещь в мире.
Я напоминаю себе, что у меня не было выбора. Никогда не было. Миссия всегда была на первом месте, должна была быть на первом месте. Но наблюдая за ними вместе, видя то, в чем я отказывал себе, в чем отказывал им обеим…
Слуга спешит к ним, кланяясь и быстро говоря. Выражение лица матери меняется на нежное раздражение, и она похлопывает Козиму по руке, прежде чем последовать за слугой обратно во дворец.
Оставляя Козиму одну.
Давая мне шанс.
Мое тело движется раньше, чем мозг успевает среагировать; годы тренировок берут свое. Я спрыгиваю с балкона, приземляясь бесшумно, как смерть, на гравийную дорожку. Она забрела глубже в сады, изучая фонтан с той напряженной сосредоточенностью, которая появляется у нее, когда что-то по-настоящему захватывает ее внимание, делая ее саму куда более пленительной, чем тот камень, что завоевал ее интерес.
Десять футов.
Пять.
Достаточно близко, чтобы уловить этот пьянящий, невероятный запах лунного света и сумеречного дождя, который преследовал каждое мгновение моего бодрствования с тех пор, как я потерял ее.
Я зажимаю ей рот рукой, прежде чем она успевает закричать, и притягиваю спиной к своей груди, слегка приподнимая над землей.
Она мгновенно сходит с ума, впиваясь когтями в мои предплечья теми острыми ногтями, которые оставляли на мне следы и раньше, в гораздо более интимных обстоятельствах. Кровь проступает сквозь разрывы в рубашке, но я едва чувствую это. А жаль.
– Это я, – шиплю я, пытаясь успокоить ее. – Козима, это я. Это Азраэль.
Она полностью обмякает в моих руках; вся эта борьба покидает ее так внезапно, что я едва не отпускаю ее. Облегчение захлестывает меня. Она узнала меня. Она…
Каблук ее туфли врезается мне в пах.
Боль взрывается во всем моем теле. Мои руки разжимаются автоматически, и я едва успеваю выдохнуть с шипением сквозь зубы, прежде чем она разворачивается в моей хватке, поднимая колено для второго удара, который попадает с достаточной силой, чтобы свалить меня на колени.
– Блядь! – слово выходит больше похожим на хрип, когда я заставляю себя подняться на ноги, на этот раз готовый. – Какого хрена, Козима?
Она уже замахивается для очередной атаки; убийство написано в каждом изгибе ее тела. Я перехватываю ее запястья как раз в тот момент, когда она собирается выцарапать мне глаза, используя свою силу, чтобы удержать ее на расстоянии, несмотря на тошнотворную боль, от которой к горлу подступает желчь.
– Козима, успокойся! – рычу я, пытаясь сдержать ее, не причинив вреда. Обычно она так послушна в своих состояниях фуги. Пугающе послушна. Это что-то новенькое. – Я не хочу делать тебе больно!
– Неужели? – она выплевывает это слово, как яд; фиолетовые глаза пылают яростью, которую я никогда раньше не видел направленной на меня. – Не могу сказать того же!
Я моргаю, пытаясь это переварить. У нее, должно быть, очередной приступ, очередной флешбэк. Но вместо обычной кататонической поволоки ее глаза – ясные, фиолетовые, острые и пронзительные. И у нее определенно нет проблем с моторикой.
– Ты запуталась, – говорю я, сохраняя голос низким и успокаивающим, даже когда она пытается ударить меня головой в лицо. – Теперь ты в безопасности. Я вытащу тебя отсюда.
– Черта с два!
– Ты явно потеряла рассудок, – бормочу я, принимая быстрое решение. Одним плавным движением я меняю хватку и перекидываю ее через плечо, прижимая руку к задней части ее бедер, чтобы удержать на месте. – Бегаешь с кучкой дегенеративных альф, как какой-то гребаный цирковой культ…
Она кричит достаточно громко, чтобы разбудить мертвых, колотя кулаками по моей спине с впечатляющей силой.
– Поставь меня, лживый кусок дерьма! Поставь меня на землю прямо, блядь, сейчас!
Я игнорирую ее, уже просчитывая самый быстрый путь отхода. В таком положении я могу легко удерживать ее, не причиняя вреда. Садовая стена всего в двадцати футах. Я легко перепрыгну, даже с ней на руках. Добраться до конспиративной квартиры, выяснить, какую власть эти альфы имеют над ней, депрограммировать все, что…
Рев раскалывает воздух, первобытный и яростный, от которого каждый волосок на моем теле встает дыбом.
Я поднимаю глаза и вижу смерть, надвигающуюся на меня.
Монстр – Рыцарь, как называли его те сопляки – нависает у входа в сад; эти горящие синие глаза зафиксированы на мне с единственной целью – убить. Он еще страшнее вблизи: вся эта аугментированная масса и свирепость полностью сосредоточены на том, чтобы отделить мою голову от плеч.
Его намерения достаточно ясны и без слов.
Один хищник узнает другого.
Моя кровь внезапно превращается в лед. Я видел его за столом, списал его со счетов как просто очередного урода из пустоши, следующего за ней, как потерянный щенок.
Но эти глаза, этот специфический оттенок горящего синего, перчатка из изогнутых металлических когтей, тяжелые шрамы, видимые по краям и вокруг глазниц его бесстрастной серебряной маски…
Монстр из кошмаров Козимы реален.
Рыцарь делает шаг вперед; рычание нарастает в его груди, звучащее как скрежет металла.
Мое зрение мерцает, словно дает сбой.
– Да, это он, – шипит Козима с моего плеча, словно читая мои мысли. – Не смей, блядь, опускать меня, если не хочешь, чтобы он превратил тебя в суп.
Я игнорирую ее, ставя на ноги и шагая навстречу атаке монстра. Ни за что я не буду драться с ней на линии огня.
– Не убивай его, – предупреждает Козима, и я не уверен, к кому она обращается.
Он бьет, как настоящий товарный поезд.
Удар выбивает весь воздух из моих легких, когда мы врезаемся в фонтан; мрамор трескается под силой удара. Вода взрывается вокруг нас, превращая сад в промокшее поле битвы. Его металлическая рука замахивается на мою голову с силой, достаточной, чтобы превратить ее в паштет, и я едва успеваю откатиться в сторону.
Другие альфы, с которыми путешествует Козима, спешат окружить ее; тот большой, с повязкой на глазу, на самом деле подхватывает ее на руки, когда она пытается броситься вперед.
– Рыцарь, нет! – кричит она, борясь с хваткой альфы.
Беловолосый – Влаков – наблюдает с явным весельем.
– Эй, он голоден. Я говорю, убьем двух зайцев одним выстрелом и позволим ему съесть твоего говнюка-бывшего.
Бывшего?
Кто, черт возьми, этот наглый ублюдок для нее?
У меня нет времени это переварить. Рыцарь уже снова идет на меня. Мне удается поднырнуть под его замах, используя его инерцию против него, чтобы заставить пошатнуться.
Но он не просто большой. Он быстрый, адаптирующийся, чертовски умный под всей этой яростью.
Удар тыльной стороной его металлических когтей задевает мою челюсть, отправляя меня в полет. Кровь наполняет рот, когда я тянусь за пистолетом; инстинкт выживания перекрывает все остальное.
– Если ты выстрелишь в него, я никогда тебя не прощу!
Крик Козимы заставляет меня застыть посреди движения.
Я смотрю на нее и вижу неподдельный страх в ее глазах. Не за себя. За него.
За монстра, который пытается разорвать меня на части.
– Ты беспокоишься о нем? – слова вылетают с рычанием, когда я едва уворачиваюсь от удара, который раскалывает камень там, где секунду назад была моя голова.
Она с ними добровольно.
Осознание вонзается как нож между ребер. Мой первый инстинкт – списать это на стокгольмский синдром, травматическую привязанность, что бы, блядь, эти дегенераты ни сделали, чтобы сломать ее.
Но нет. Я знаю Козиму. Я видел, как она изображает покорность, замышляя убийство.
Это не то. То, как она стоит перед Рыцарем, а не за ним… она не их пленница, играющая роль.
Она их лидер.
Я был так уверен, что спасаю ее, что не остановился спросить, хочет ли она быть спасенной.
Рыцарь снова ревет; от звука дребезжат окна дворца. Он хватает меня за талию, впечатывая в землю с силой, достаточной, чтобы оставить кратер. Его вес прижимает меня, эта металлическая рука отводится назад для смертельного удара.
– Рыцарь, стой!
Голос Козимы прорезает все. Она как-то вырвалась, бросаясь к нам, несмотря на одноглазого альфу, пытающегося снова схватить ее.
– Ради всего святого, – грубо рычит он, подхватывая ее, прежде чем она успевает добраться до нас. – Я посажу тебя на гребаный поводок после этого.
Рыцарь колеблется, его кулак зависает в дюймах от моего лица. Этого момента отвлечения мне достаточно, чтобы всадить колено ему в ребра и вырваться перекатом.
Он не бросается на меня снова. Вместо этого он выпрямляется во весь рост, тяжело шагает туда, где альфа с повязкой на глазу поставил Козиму, и она…
Она запускает пальцы в его волосы.
Нежно, успокаивающе, словно успокаивает бешеную собаку, гладя ее. И он реагирует на это, практически тая от ее прикосновения.
Какого хрена вообще?
– Что, черт возьми, здесь происходит? – требую я, сплевывая кровь.
– Забавно, – говорит Чума, отряхивая мусор со своих одежд с типичной привередливостью. – Я собирался спросить тебя о том же.
Я свирепо смотрю на него, все еще пытаясь переварить сцену передо мной. Козима, окруженная альфами, как какой-то безумной полноценной стаей, обращающаяся с монстром как с питомцем, смотрящая на меня так, словно я ее смертельный враг.
– Не испытывай меня, брат, – рычу я сквозь зубы.
– Азраэль?
Голос моей матери пробивается сквозь все остальное. Она шагает вперед, слезы уже наполняют ее глаза, когда она шепчет:
– Сын мой. Где ты был?
Тяжесть трех лет обрушивается на меня. Три года лжи, отсутствия, позволения ей оплакивать сына, который не был мертв, но с таким же успехом мог бы им быть. Чувство вины грозит задушить меня, и боль, когда я сжимаю кулак поверх бинтов, на этот раз ничуть его не уменьшает.
