Текст книги "Израненные альфы (ЛП)"

Автор книги: Ленор Роузвуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Козима наблюдает с нехарактерно холодными глазами; ее руки скрещены на груди, как броня.

– Ваша мать задает обоснованный вопрос, Ваше Высочество.

Обвинение в ее голосе режет глубже, чем когда-либо могли бы когти Рыцаря. Моя мать не ждет ответа. Она бросается вперед, обнимая меня. Знакомый запах ее духов, неизменный после всех этих лет, сжимает мне горло.

– Мой мальчик, – шепчет она.

Я обнимаю ее в ответ, чувствуя, как стены сдвигаются. Это худший сценарий. Два мира, которые я годами держал раздельно, наконец столкнулись, и уйти от обломков невозможно.

Мне нужно вытащить Козиму отсюда. Нужно объяснить, заставить ее понять, почему я сделал то, что сделал. Но руки матери вокруг меня – это цепи, которые я не могу разорвать, не разбив ее окончательно.

А Козима стоит там и смотрит, окруженная альфами, глядя на меня так, словно совсем меня не знает.

Глава 35

ГЕО

– Значит, мы все согласны, что ненавидим его, верно?

Голос Ворона источает тот особый сорт яда, который он обычно приберегает для людей, которым предстоит близко познакомиться с дулом его пистолета.

– Очевидно, – бормочет Николай, поправляя свои безвкусные красные очки, словно они помогут ему разглядеть суть того дерьма, которое Азраэль сейчас плетет в соседней комнате.

Мы отсиживаемся в какой-то боковой комнате дворца, где держат неудобных гостей, пока Азраэля допрашивает его семья. Все задрапировано шелком и золотом, из-за чего я чувствую себя диким псом, которого по ошибке впустили в музей. Медицинский персонал подлатал всех достаточно хорошо, но мое колено все еще чувствует себя так, словно по нему прошлись паяльной лампой, и каждый другой альфа в этой комнате выглядит примерно так же паршиво, как я себя чувствую.

Козима стоит у окна, скрестив руки на груди, и смотрит на сады, где разыгралось то дерьмовое шоу с Азраэлем. Она не сказала ни слова с тех пор, как мы все вернулись внутрь, но ярость, исходящая от нее, достаточно густая, чтобы ею подавиться. Шелковые одежды, которые ей дали, порваны после борьбы, а в ее серебряных волосах все еще есть садовая грязь.

Каким-то образом она заставляет даже это выглядеть по-королевски.

Рыцарь расположился между ней и дверью, как живая баррикада; эти горящие синие глаза отслеживают каждое движение в комнате через прорези его бесстрастной серебряной маски. Он не перестает рычать с тех пор, как Азраэль показал свое лицо – низкий рокот, который больше чувствуется, чем слышится. Время от времени его металлическая рука искрит: поврежденная в бою, но все еще достаточно функциональная, чтобы оторвать кому-нибудь голову при необходимости.

Поверить не могу, что я завидую тому, что он почти получил такой шанс, но мои инстинкты альфы совершенно сходят с ума, когда дело касается Козимы. Предполагается, что это я должен сдерживать этих идиотов, но один взгляд на Аз-мудака, или как там, блядь, его зовут, и мне захотелось стереть выстрелом самодовольное выражение с его лица.

Особенно зная, что он пытался забрать ее у нас.

– Какая, блядь, наглость, – рычит Николай, снова расхаживая как загнанный в клетку зверь. – Появляется после того, как бросил ее на несколько недель, пытается перекинуть ее через плечо, как мешок с зерном, и чего ждет? Слезного воссоединения?

– Не забудь ту часть, где он солгал буквально обо всем, – добавляет Ворон, устроившись на подлокотнике непристойно дорогого дивана. Его нос все еще адски в синяках, но если в появлении Азраэля и есть один плюс, так это то, что он хоть на секунду перестал ныть по этому поводу. – О том, что он принц, о своей личности, о своих намерениях. Этот парень – ходячая фабрика красных флагов.

Я согласно кряхчу, хотя мой разум прокручивает долгосрочные последствия этого пиздеца. Азраэль – не просто какой-то случайный альфа, пытающийся заявить права на Козиму. Он гребаный принц, второй в очереди на трон Сурхииры, со всеми вытекающими отсюда ресурсами и властью.

А еще он работает на Артура Мейбрехта.

Что означает, что мы зажаты между двумя самыми могущественными людьми на континенте, каждый из которых имеет права на женщину, к которой мы все по-глупому привязались.

– Нам нужен план, – говорю я, потому что кто-то должен быть голосом разума в этом цирке. – Если мы будем стоять и ныть о нем, это не изменит того факта, что он здесь, он хочет ее, и у него преимущество своего поля.

– Я голосую за то, чтобы убить его, – говорит Николай таким будничным тоном, словно предлагает заказать еду на вынос. – Быстро, чисто, проблема решена. У королевы есть еще два сына. Она даже не заметит.

Рычание Рыцаря становится глубже, что звучит как согласие.

– Как бы приятно это ни было, – говорит Ворон, рассматривая свои ногти с притворной небрежностью, – убийство принца в его собственном дворце может осложнить нашу новую ситуацию с трудоустройством.

– К черту ситуацию с трудоустройством, – огрызается Николай. – Ты видел, как она на него смотрела.

Видел.

Мы все видели.

От этого мне захотелось снова сбросить ядерную бомбу на весь этот проклятый мир. Я больше никогда не хочу видеть такую боль в ее глазах.

Мы все поворачиваемся к Козиме, которая все еще смотрит в окно, словно может усилием воли перенестись куда-то еще. По крайней мере, сейчас она не в диссоциации, но я не уверен, что ее нынешнее состояние намного приятнее.

Угасающий солнечный свет путается в ее серебряных волосах, превращая их в жидкий лунный свет, и мои внутренности скручиваются в узлы.

– Так что, может, мы его и убьем, – бормочу я.

Глаза Ворона загораются, словно он ждал этого с самого начала.

– Тогда решено! Мы заключаем временное перемирие, пока Азраэль не умрет.

– Да, отлично, – говорит Николай с тяжелым вздохом. – Только пока он не умрет.

Рыцарь снова согласно рычит, сгибая металлическую руку. Из суставов вылетает несколько искр. Почти уверен, что нам нужно отвести его к механику, а не просто к медику.

– Никто никого не убивает.

Голос раздается прямо у нас за спиной, так, блядь, близко, что Николай на самом деле подпрыгивает, словно его только что ударили электрошокером. Он резко оборачивается, рука тянется к оружию, которое сурхиирские стражники уже конфисковали, и обнаруживает Козиму, стоящую там со скрещенными руками и уничтожающим взглядом.

– Блядь! – шипит Николай, прижимая руку к груди, словно проверяя, бьется ли еще сердце. – Где, черт возьми, ты научилась двигаться так тихо?

Она пожимает плечами, призрак ее обычной ухмылки играет на губах.

– Пансион. Они учили нас, как входить и выходить из комнат, не мешая важным деловым обсуждениям альф.

– Это самое жуткое дерьмо, которое я когда-либо слышал, – бормочу я, хотя втайне впечатлен. Большинство омег из Райнмиха учат тому, чтобы их было видно, но не слышно, и прочей подобной херне, но, видимо, образование Козимы включало настоящие тренировки по скрытности.

– Вы буквально только что планировали убийство, – отмечает она, приподнимая бровь. – Но жуткая – я?

Прежде чем кто-либо из нас успевает ответить, дверь открывается с такой медлительностью, которая говорит о том, что тот, кто находится по ту сторону, знает, что входит на вражескую территорию.

Азраэль входит так, словно владеет этим гребаным местом.

Справедливо, полагаю.

Он привел себя в порядок после драки в саду, сменив окровавленный плащ на явно дорогую, но простую черную одежду; я видел в такой некоторых высокопоставленных стражников, в отличие от королевского облачения Чумы и Реви. Интересно.

Синяк на его челюсти от удара Рыцаря уже начинает наливаться фиолетовым, но он носит его так, словно это пустяк. Словно получить пиздюлей от альфы-мутанта – это просто очередной вторник.

Его глаза – те же бледно-голубые глаза, что и у этого ублюдка Чумы – сканируют комнату, прежде чем остановиться на Козиме. Что-то меняется в его выражении, сырое и отчаянное, но быстро скрывается за его прежним самообладанием.

Я начинаю понимать, почему Козима, при всей ее проницательности, никогда не замечала в этом парне скрывающегося принца. Реви ведет себя так, словно родился с серебряной ложкой во рту, и даже у Чумы есть та выправка, которая появляется только тогда, когда тебе в задницу засунули скипетр королевской власти, но Азраэль…

Он совсем другое дело.

Я знал таких людей всю свою жизнь. Жесткие люди. Солдаты с холодными, мертвыми глазами и таким стержнем внутри, что без колебаний уложат сотню невинных людей, и все ради миссии. Есть определенный тип безошибочной уверенности, которая приходит только с глубоким до костей убеждением, что ты служишь цели, намного большей, чем твоя собственная, и у него она есть.

Единственный вопрос: на кого, блядь, он работает? Артур Мейбрехт? То немногое, что я знаю об этом ублюдке, делает маловероятным, что он способен вызывать такую преданность.

– Могу я поговорить с тобой? – спрашивает он Козиму, и его голос звучит иначе, чем раньше. Тише. Словно лев пытается шептать, когда его природа – рычать. – Наедине?

– Нет.

Слово вырывается из трех ртов одновременно. Из моего, Николая и Ворона. Мы даже не смотрим друг на друга, нам не нужно координироваться. В кои-то веки в наших гребаных жизнях мы абсолютно заодно.

Рык Рыцаря достаточно громкий, чтобы декоративные вазы задрожали на своих постаментах, а его металлическая рука искрит, когда он выпускает когти.

Послание кристально, блядь, ясно.

Только через мой труп.

Мы двигаемся не раздумывая, все четверо смещаемся так, чтобы встать между Козимой и Азраэлем. Это инстинкт, чистый и простой. Потребность защитить то, что принадлежит нам, от угрозы, даже если эта угроза одета в сурхирские наряды и просит вежливо.

Челюсти Азраэля сжимаются, но он не отступает.

– Я не причиню ей вреда.

– Как не собирался причинять ей вред, когда перекинул ее через плечо и попытался сбежать с ней? – голос Николая сочится ядом, достаточным, чтобы убить лошадь. – Чертовски обнадеживает, ваше высочество.

– Я пытался защитить ее, – огрызается Азраэль, и впервые с тех пор, как он вошел, эта маска дает трещину. – От всех вас.

– Защитить ее? – Ворон смеется, но в этом нет ничего смешного. – Так ты называешь то, что лгал ей годами? Позволял ей думать, что ты тот, кем не являешься?

Челюсти Азраэля сжимаются так сильно, что скрипят.

– Вы не понимаете…

– Мы прекрасно все понимаем, – обрываю я его; моя рука тянется туда, где обычно находится мой пистолет. Это не помешает мне вырвать ему позвоночник. – Ты лживый кусок дерьма, который бросил ее, когда она нуждалась в тебе больше всего. Конец гребаной истории.

В глазах Азраэля вспыхивает что-то опасное, и на секунду мне кажется, что он действительно может попытаться пройти сквозь нас и дать нам повод прикончить его прямо на безупречных мраморных полах дома его детства.

Но затем Козима вздыхает; звук тяжелый от истощения, пробирающего до костей.

– Я поговорю с ним.

Мы все поворачиваемся и уставляемся на нее.

– Козима… – начинает Николай.

Она поднимает руку.

– Все в порядке.

– Он пытался, блядь, похитить тебя, – рычит Николай, повышая голос. – Меньше часа назад. Или травма головы уже заставила тебя это забыть?

Она закатывает глаза, хотя я вижу истощение под поверхностью этой дерзости, которую она носит как гребаную броню. Она держится на честном слове с самого того эпизода диссоциации в поезде, и каждая минута, проведенная на ногах, вероятно, забирает у нее все силы.

– Мы окружены сурхиирскими стражниками, – говорит она, неопределенно махнув рукой в сторону двери. – Мы все здесь прославленные пленники, пока Королева не решит, что с нами делать. Вы правда думаете, что ему удастся похитить меня успешнее, чем в прошлый раз?

Ненавижу то, что в ее словах есть смысл. Чертовски, блядь, ненавижу это. Но она права. Дворец кишит стражей, и все они, вероятно, в состоянии повышенной готовности после нашей недавней выходки. И его. Если Азраэль снова что-то выкинет, ему придется пройти через них.

И через нас.

– Ладно, – бормочу я, хотя каждый инстинкт кричит против этого. Если она хочет поговорить с этим мудаком, как бы я это ни ненавидел, это ее выбор. Даже если от мысли, что она вернется к нему, мне хочется устроить такую бойню, по сравнению с которой эпизоды берсерка Рыцаря покажутся детскими истериками. – Но мы будем рядом.

– Нет, – говорит она, и теперь в ее голосе звенит сталь. – Это между ним и мной.

– Козима…

– Мне нужно это сделать, – она смотрит на каждого из нас по очереди, и в ее глазах есть что-то, что заставляет нас всех застыть. – Мне нужны ответы. Настоящие. И я не получу их, если вы четверо будете дышать ему в затылок.

Рыцарь издает низкий, рокочущий звук недовольства. Она тянется вверх, чтобы обхватить ладонью его маску; большой палец поглаживает металл там, где должна быть его щека. Глаза Азраэля собственнически блестят от этого жеста, и я не могу сдержать ухмылку.

– Со мной все будет в порядке, – шепчет она ему. – Обещаю.

Он льнет к ее прикосновению; эта массивная туша практически тает от контакта. Это было бы жалко, если бы не было так, блядь, жизненно. Мы все у этой омеги под каблуком, и она это знает.

Я перехватываю ее за руку, когда она проходит мимо меня, мягко, но твердо. Она поднимает на меня взгляд; эти фиолетовые глаза полны вопроса, и мне приходится сглотнуть ком в горле.

– Ты ни хрена не должна этому мудаку, – говорю я ей, понизив голос так, чтобы слышала только она. – Помни об этом.

Что-то в ее взгляде смягчается, и на мгновение она выглядит уязвимой так, как редко себе позволяет. Ее рука накрывает мою там, где она лежит на ее предплечье, мягко сжимая.

Я отпускаю ее, хотя каждая фибра моего существа хочет утащить ее обратно, запереть в комнате и стоять на страже, пока весь этот гребаный бардак не уляжется. Но это не то, что ей нужно. Ей нужны ответы, завершение, что бы она там, блядь, ни думала получить от разговора с этим лживым ублюдком.

Она идет к Азраэлю с поднятым подбородком, расправленными плечами, будучи до мозга костей аристократкой, которой ее воспитали, даже в чужом дворце. Он отступает в сторону, чтобы дать ей пройти, и от меня не ускользает то, как дергается его рука, словно он хочет коснуться ее, но передумывает.

Хорошо. Избавляет меня от необходимости отделять ее от его запястья.

Как только дверь закрывается, мы все стоим и пялимся на нее, словно можем усилием воли смотреть сквозь дерево.

– Это, блядь, так глупо, – объявляет Николай ни к кому конкретно не обращаясь.

– Невероятно, – соглашается Ворон, подходя, чтобы прислониться к окну. – Но это ее выбор.

– Это не значит, что мне это должно нравиться, – парирует Николай.

Я уже наблюдаю за садом, так как это единственный выход, через который у него есть хоть какая-то надежда сбежать вместе с ней. Это окно заперто – уверен, отчасти поэтому нас сюда и посадили, – но я мог бы разбить его и оказаться там ровно через четыре секунды, если бы пришлось.

Рыцарь встает прямо перед окном; гора мускулов и металла, которая всем своим видом говорит, что он думает о том же самом.

– Сколько времени мы им дадим? – спрашивает Ворон; его пальцы постукивают по скрещенным рукам – эта нервная привычка всегда сводила меня, блядь, с ума. Я уже собираюсь сделать ему замечание, когда понимаю, что сам постукиваю ногой по полу по той же самой чертовой причине.

– Пять минут, – тут же говорит Николай.

– Этого недостаточно для разговора, – указываю я, хотя и разделяю это чувство.

– Ладно. Десять минут.

– Все равно не…

– Мне поебать, – обрывает меня Николай, уже снова вышагивая по комнате. – Десять минут, а потом я вырву его сердце из груди и скормлю его Рыцарю. Этого более чем достаточно, чтобы она получила единственный ответ, который он собирается дать, а именно абсолютную чушь.

В его словах есть смысл.

Не тот, с которым я чувствую потребность спорить.

– Итак, – наконец бормочу я, проводя рукой по щетине, которая, вероятно, стала чертовски более седой, чем была сегодня утром. – Насчет этого перемирия…

Глава 36

КОЗИМА

Дворцовые коридоры, кажется, смыкаются вокруг меня, пока Азраэль ведет меня вглубь дома своего детства. Каждый шаг ощущается как тиканье часов, отсчитывающих время до момента, которого я так ждала.

Теперь, когда он наконец настал, я не готова.

Он останавливается у богато украшенной двери, инкрустированной перламутром, который переливается на свету, как радужные масляные пятна, и украшенной тем же элегантным ибисом, что присутствует в каждой комнате дворца, где я была, как бы тонко это ни было сделано. Он толкает дверь, открывая захватывающий дух зимний сад. Это атриум со стеклянным потолком, взмывающим ввысь, чтобы впустить угасающий солнечный свет, и каждая поверхность покрыта растениями, которых я никогда раньше не видела. Цветы, светящиеся в полумраке, лианы, сплетающиеся в невозможные узоры, деревья, увешанные плодами, похожими на драгоценные камни.

Это прекрасно.

И я ненавижу, что это прекрасно. Я ненавижу, что хоть какая-то часть меня все еще может ценить красоту, когда все кажется таким, блядь, сломанным.

– Это было мое любимое место в детстве, – тихо говорит он, подходя к фонтану в форме сплетающихся змей. Вода, льющаяся из их пастей, кристально чистая, звенит, как музыка ветра. Я ловлю себя на том, что инстинктивно ищу ибиса, но именно в этой комнате его нигде нет. – Я приходил сюда, когда мне нужно было сбежать.

– Как мило с твоей стороны, – говорю я голосом, плоским, как старая сбитая на дороге туша. – Иметь красивый сад, чтобы прятаться, когда Король-Папочка был злым.

Он вздрагивает, и хорошо. Он должен вздрагивать. Он должен почувствовать каждую унцию горького яда, который гноился в моей груди с тех пор, как я узнала правду.

– Козима…

– Я слушаю, – я скрещиваю руки на груди, создавая между нами столько дистанции, сколько позволяет пространство, не уходя при этом. – Этого ты хотел, не так ли? Объясниться? Так объясняйся.

Он поворачивается ко мне лицом, и я вижу, как он отмечает все те изменения, что произошли со мной. Более жесткие края, то, как я держусь, словно готова к бою в любой момент, полное отсутствие той мягкой, доверчивой девочки, которая когда-то таяла от его прикосновений.

– Ты изменилась, – говорит он наконец, и в его голосе звучит что-то похожее на потерю.

Резкий смешок вырывается у меня.

– Да уж, месяцы в пустоши с мыслью, что за тобой никто не придет, делают это с людьми.

Он морщится; руки сжимаются по бокам, словно он хочет потянуться ко мне, но понимает, что не стоит. Я впервые замечаю бинты на его правой руке, но почти уверена, что это не от Рыцаря. Он поранился до того, как пришел сюда? Мне приходится подавить желание проявить заботу.

– Я пытался найти тебя все это время.

– Конечно, пытался.

– Пытался, – он делает шаг ближе, и я ненавижу, что от его запаха у меня все еще трепещет в животе. Солнечный свет, тепло и все, что я считала безопасным. – Использовал все ресурсы, что были в моем распоряжении, все связи, все одолжения, которые мог попросить. Я искал.

– Только не очень старательно, по-видимому, – невозможно скрыть горечь в голосе, поэтому я перестаю пытаться. – Когда ты чего-то хочешь, ты это получаешь.

Его челюсти сжимаются, но он не заглатывает наживку. Вместо этого он подходит еще ближе, достаточно близко, чтобы мне пришлось запрокинуть голову, чтобы поддерживать зрительный контакт. Его забинтованная рука медленно поднимается, телеграфируя движение, словно я напуганное животное, и обхватывает мое лицо с нежностью, от которой, блядь, больно.

– Все, что я делал, – говорит он; его голос хриплый от того, что могло бы быть эмоцией, если бы я верила, что он на нее еще способен. – Все, что я буду делать до последнего вздоха… это для тебя, Козима.

Слова проворачивают нож, который застрял в моей груди с тех пор, как он оставил меня. Я хочу верить им. Богиня помоги мне, я хочу верить им так сильно, что аж зубы сводит. Но стены, которые я возвела, крепче любой власти, которую он когда-то имел надо мной, скрепленные предательством и усиленные каждой его ложью.

Я отворачиваюсь, разрывая контакт.

– Я не та девочка, которую ты помнишь.

– Козима…

– И я никогда ею не буду, – слова выходят жестче, чем я планировала, но к черту. Ему нужно это услышать. – Та девочка мертва. Ты убил ее, когда оставил гнить.

Тишина натягивается между нами, как струна. Я чувствую его за спиной, силу его взгляда. Когда я наконец оборачиваюсь, он делает то, чего я никак не ожидала.

Он кланяется.

Не просто склоняет голову, как в небрежном уважении, которое он проявил бы к старшему офицеру в армии моего отца. Полный сурхиирский придворный поклон, такой, какой отдают королевским особам.

– Что, черт возьми, ты делаешь?

Он выпрямляется, и в его глазах есть что-то почти похожее на мягкий юмор.

– Позволь мне представиться должным образом. То, что я должен был сделать давным-давно, – говорит он хриплым голосом. Он прикладывает руку к сердцу в традиционном сурхиирском жесте. – Я Азраэль Довар Срайен, второй принц Дома Ибиса, незаконнорожденный сын королевы Амайи, незаконнорожденный второй наследник престола, – он делает паузу, встречаясь со мной взглядом. – И полностью, всецело, безвозвратно твой.

Последняя часть не является традиционной. Последняя часть – это чистый Азраэль, и меня бесит, что его галантная чушь все еще дергает за те испорченные нити, что сплетены между нами.

– Мило, – говорю я ровно. – Но красивый поклон и формальное представление не стирают месяцы лжи.

– Я знаю.

– Знаешь ли? Потому что с моей позиции кажется, будто ты думаешь, что можешь просто впорхнуть обратно, бросить несколько красивых слов, и все вернется на круги своя.

– Это не…

– Почему ты не сказал мне? – вопрос вырывается из меня прежде, чем я успеваю его остановить. – Почему ты не сказал мне, кто ты такой?

Он молчит мгновение, явно взвешивая слова.

– Я рассказал тебе все, что, как мне казалось, имело значение. Каждую часть меня, которая не была мне вручена кем-то другим, каждую часть, которую я заслужил, каждый шрам, каждую победу, каждое поражение – я поделился всем этим с тобой.

– Это чушь собачья.

– Разве?

– Да! – огрызаюсь я; мои руки сжимаются в кулаки. – Это место, твоя семья, твой титул – это все часть тебя, отверг ты это или нет. Мы не можем просто выбирать те части того, кто мы есть, Азраэль. Я показала тебе всю картину. Каждый уродливый, сломанный кусочек себя. А ты дал мне тщательно отредактированную версию, из которой было вырезано все неудобное.

Он молчит долгое время, и когда он говорит, его голос звучит неохотно.

– Ты права.

Я моргаю, не ожидая этого.

Азраэль не признает свою неправоту. Никогда.

– Я должен был сказать тебе, – продолжает он. – Я убедил себя, что это не имеет значения, что принц Сурхииры – это не тот, кем я был на самом деле. Но ты права. Это все часть меня, хочу я этого или нет, – он встречается со мной взглядом, и впервые с тех пор, как он вошел в тот сад, я вижу там что-то искреннее. – Прости.

Извинение застает меня врасплох, но я быстро прихожу в себя. Я никогда не слышала, чтобы Азраэль извинялся перед кем-либо. Даже перед моим отцом.

– «Прости» недостаточно. Больше нет.

– Тогда чего достаточно?

– Я не знаю, – признаюсь я. – Мои стандарты изменились.

Его взгляд метнулся к двери, туда, где ждут мои альфы.

– Это очевидно. Ты бродишь по пустошам с преступниками.

Пренебрежительный тон мгновенно заставляет меня ощетиниться.

– Эти «преступники» защищали меня, когда ты этого не делал. Они были рядом, когда мне кто-то был нужен. Они… – я делаю глубокий вдох. – Они моя стая.

– Твоя стая, – он говорит это так, словно слова кислят на вкус.

– Да, – твердо говорю я. Это становится легче каждый раз, когда я делаю это заявление. Слишком легко. – И если ты когда-нибудь хочешь получить шанс снова заслужить мое доверие, тебе придется мириться с ними.

Его губа кривится в очевидном отвращении.

– Даже с Влаковым?

Я пожимаю плечами, борясь с желанием ухмыльнуться его очевидной ревности.

– Насчет него я все еще сомневаюсь, если честно.

Что-то в его выражении лица меняется, и внезапно он движется, пересекая пространство между нами и дверью в три быстрых шага. Он рывком распахивает ее с такой силой, что человек по ту сторону – который явно прижимался к ней – вваливается внутрь неграциозной кучей золотых волос и длинных конечностей.

Ворон поднимает глаза со своей позиции на полу, даже не имея приличия выглядеть смущенным.

– О, всем привет! – он радостно машет рукой; подбородок подперт другой рукой, словно это совершенно нормальный способ войти в комнату. – Я просто любовался сурхиирским деревом. Текстура абсолютно завораживающая. Это импорт? Потому что мастерство просто…

– Ты подслушивал, – рычит Азраэль.

– Это так грубо звучит. Я предпочитаю… акустическое исследование.

Глаза Азраэля сужаются в опасные щелочки, а его правая рука сжимается поверх бинтов, словно он представляет, как обматывает ими горло Ворона.

Ворон, может, и играет элегантного дурачка, как обычно, но острый блеск в его глазах, скрытый за озорством, невозможно не заметить. Если Азраэль сделает шаг, он ответит тем же, и даже если я не вижу тот нож, который он каким-то образом умудрился вынести из столовой, я уверена, что он все еще где-то при нем.

Прежде чем кто-либо из них успевает пойти на эскалацию, Гео врывается в дверной проем, как таран.

– Время вышло!

Я закатываю глаза так сильно, что удивляюсь, как они не выпадают из орбит.

– Прошло пять минут.

– Десять, – поправляет Николай, следуя за Гео; Рыцарь нависает позади него. – Мы договорились о десяти.

– Вы договорились о десяти, – парирую я.

– Семантика, – кряхтит Гео, вставая между мной и Азраэлем, как очень сварливая стена.

Я вздыхаю, но что-то теплое трепещет в моей груди от их гиперопеки. Даже если это бесит до чертиков.

– Ну, раз уж мы заговорили о представлениях, Азраэль, это моя стая, – я указываю на каждого из них по очереди. – Гео, Ворон, Николай и Рыцарь.

Все тело Азраэля напрягается при слове «стая», но он его не оспаривает.

Гео делает шаг вперед, и улыбка на его небритом, покрытом шрамами лице – это одни зубы и ни капли тепла.

– Чертовски рад познакомиться с тобой, Принц Аз-мудак.

Глаза Азраэля сужаются.

– Меня зовут Азраэль.

– Я так и сказал.

Они сверлят друг друга взглядами; альфа-тестостерон в комнате настолько густой, что им можно подавиться. Низкое рокочущее рычание Рыцаря добавляет атмосферы, а Николай выглядит так, словно решает, какой жизненно важный орган удалить первым. Рука Ворона парит там, где обычно находится его пистолет.

– Как бы очаровательными я ни находила соревнования альф по измерению членов, – вмешиваюсь я прежде, чем кто-нибудь нанесет удар и спровоцирует новую волну дерьма, – я устала, и мне нужен еще один гребаный душ после инцидента в саду.

Азраэль напряженно кивает, явно борясь за то, чтобы сохранить самообладание.

– Слуги проводят тебя в мое крыло дворца.

Я выразительно смотрю на него, приподняв бровь.

Его челюсти ходят так, будто он жует стекло, но он добавляет сквозь стиснутые зубы:

– Где вы все остановитесь как мои многоуважаемые гости, разумеется.

– Как щедро, – бормочет Николай, его голос сочится сарказмом.

– Не то слово! – радостно добавляет Ворон. – Вот она, классическая сурхиирская гостеприимность!

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, прежде чем это перерастет во что-то худшее, и, конечно же, в коридоре ждет служанка. Она молодая, красивая той хрупкой красотой, которой, кажется, обладает весь персонал дворца, и она низко кланяется, когда видит меня.

– Если вы последуете за мной, почетная гостья, – говорит она мне на вриссийском с акцентом.

Я иду за ней по коридорам, которые все кажутся мне одинаковыми – мрамор, золото и шелк повторяются в бесконечных узорах. Но я все равно запоминаю повороты, отмечая выходы, окна и те двери, которые выглядят так, будто могут вести в менее оживленные места. Старые привычки от навигации по особняку моего отца, от изучения того, какие маршруты помогут мне избежать друзей Монти, когда они выпьют.

Я знаю, что за нами наблюдают. На каждом перекрестке стоят стражники, пытаясь выглядеть непринужденно, но отслеживая каждое наше движение. Слуги, мимо которых мы проходим, все останавливаются, чтобы поглазеть, перешептываясь, прикрыв рот рукой, как только мы проходим мимо. Омега со странной стаей, которая осмелилась похитить принца.

Но мне все равно.

Впервые за несколько месяцев я не бегу. Не прячусь. Не пытаюсь пережить еще один день в пустоши или лавировать в опасной политике чьей-то чужой базы.

Моя стая вместе. Все четверо моих сложных, опасных, невероятно преданных альф здесь со мной. При условии, что они не поубивают друг друга в мое отсутствие.

Служанка останавливается у двустворчатых дверей, которые еще более замысловаты, чем остальные, мимо которых мы проходили, с резным деревом и золотой инкрустацией, изображающей сцены летящих птиц.

– Апартаменты принца, – объявляет она, распахивая их.

Пространство за ними нелепо огромное. Гостиная, в которую трижды поместилась бы вся моя детская спальня, обставленная низкими диванами, шелковыми подушками и окнами, выходящими в сады. Дверные проемы ведут в то, что, должно быть, является спальнями, и через одну арку я замечаю купальню, которая зовет меня по имени.

– Если вам что-нибудь понадобится, просто позвоните, – говорит служанка, указывая на богато украшенный шнурок для звонка. – Его Высочество велел нам заботиться о каждом вашем удобстве.

– Я уверена, что велел, – бормочу я.

Я нашла его. После всего, после всей лжи, предательства и замешательства я наконец преуспела в том, ради чего пришла сюда.

Вот только я понятия, блядь, не имею, что с ним теперь делать.