Текст книги "Израненные альфы (ЛП)"
Автор книги: Ленор Роузвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)
Глава 39
ВОРОН
Дверь открывается с такой театральной медлительностью, что мне хочется швырнуть свой нож, просто чтобы посмотреть, смогу ли я пригвоздить вычурный шарф Чумы к такой же, блядь, вычурной стене. Но вместо того, чтобы нырнуть в укрытие или хотя бы иметь приличие выглядеть обеспокоенным, принц просто заходит так, словно он здесь хозяин.
Чем, технически, он и является.
Моя спина напрягается в присутствии Чумы. Нож в руке умоляет найти новый дом между его ребрами, но я заставляю себя оставаться неподвижным. Пока что.
– Сукин сын, – бормочет Гео, вскидывая руки. – Спасибо за предупреждение, Аз-мудак.
Азраэль игнорирует его, не сводя глаз с Чумы.
– Брат, – говорит Чума; в его отрывистом голосе звучит то презрение, которым могут по-настоящему овладеть только братья и сестры. Его глаза скользят по всем нам, столпившимся вокруг Азраэля, словно мы планируем убийство. Что, честно говоря, мы и делали минут пять назад. – Я смотрю, ты завел друзей.
– Иди нахер, Хамса, – огрызается Азраэль, и о, это интересно. Использование настоящего имени как оружия. Семейная дисфункция в этом дворце могла бы стать сюжетом для тысячи мыльных опер старого мира.
– Итак, – говорит Чума, игнорируя его и прислоняясь к дверному косяку с возмутительной небрежностью, – ты заявляешься сюда после предательства собственной страны и ждешь, что я предоставлю в твое распоряжение лучших врачей в стране?
От самодовольства в его тоне мне хочется рассмеяться. Или ударить его ножом. Может, и то, и другое. Хуже всего то, что мне как-то даже хочется встать на сторону Азраэля, по крайней мере в этот конкретный момент времени, и мне это очень не нравится.
Челюсти Азраэля сжимаются, желваки играют так, что это явно предвещает скорую вспышку насилия.
– Ты солгал мне о том, где держишь мою пару. Я думаю, что предоставление медицинской помощи – это самое меньшее, что ты можешь сделать, – его голос падает до чего-то опасного. – И с моей стороны было бы удивительно щедро назвать нас квитами.
– Кажется, теперь я понимаю, почему Козима терпела этого парня, – язвлю я остальным альфам в нашей разношерстной стае, не в силах сдержаться. Если я не скажу какую-нибудь нелепость, чтобы выпустить пар, я действительно могу начать резать людей.
Гео бросает на меня взгляд, способный содрать краску.
– Говори за себя.
Взгляд Чумы скользит по всем нам, расчетливый и холодный, неприятно напоминая его брата. Эти королевские особы и их гребаные игры разума. Спустя целую гребаную вечность он выпрямляется.
– Следуйте за мной.
Он выходит из комнаты без лишних слов, и мы все секунду смотрим друг на друга, прежде чем Азраэль берет на себя инициативу.
И я не упущу этого ублюдка из виду.
Мы тащимся за ним по дворцовым коридорам, как самый дисфункциональный парад в мире. Рыцарю приходится пригибаться в дверных проемах, как обычно. У Николая такое выражение лица, словно он запоминает каждый поворот, каждый выход, каждое потенциальное оружие, мимо которого мы проходим. Хромота Гео усиливается, хотя он и пытается это скрыть. Азраэль идет с пугающей энергией и обостренным восприятием человека, направляющегося на собственную казнь.
Чума ведет нас в помещение, которое, должно быть, является его кабинетом, и когда мы заходим внутрь, мне приходится подавить смешок. Здесь настоящий разгром. Осколки стекла блестят на полу, повсюду разбросаны бумаги. Застегнутый на все пуговицы, душный до чертиков Чума, который явно в жизни не терпел ни пылинки, должно быть, реально взбешен состоянием своего кабинета.
– В восторге от того, что ты сделал с этим местом, – говорю я, указывая на очевидные разрушения. – Очень, эм, авангардно. Разбитое окно действительно подчеркивает…
Уничтожающий взгляд Чумы мог бы заморозить сам ад.
Он усаживается за свой запасной стол с таким достоинством, которое наводит на мысль, что он притворяется, будто комната не лежит в руинах. Какая забавная игра.
– Я готов распорядиться, чтобы Козиму осмотрели, – сухо говорит он.
Азраэль собирается что-то сказать, но Чума поднимает руку в перчатке.
– Не ради тебя, – продолжает он, и теперь в его голосе звучит неподдельный яд. – А потому, что она – омега новых Призраков.
Наступившая тишина оглушает. Азраэль медленно поворачивается к нам, словно у нас всех выросло по второй голове.
– Кого?
– Что, не думаешь, что мы подходим на эту роль? – невинно спрашиваю я.
Рыцарь издает вздыхающий рык.
– Недавнее событие, – бормочет Николай.
– Очень недавнее, – добавляет Гео с усмешкой.
Чума откидывается на спинку стула, сложив пальцы домиком, как какой-то злодей из довоенного кино.
– Но у меня есть условия.
Ну конечно, блядь, есть. Эти королевские особы никогда ничего не дают без скрытых мотивов. Наверное, это заложено в их ДНК, прямо рядом с генами «палка в заднице».
– Первое, – продолжает Чума, – вы полностью сотрудничаете со спецназом Сурхииры в подрыве операций Мейбрехта.
– Я не могу этого сделать, – немедленно отвечает Азраэль, и я не упускаю напряжение в его голосе. Нотку паники, как бы хорошо она ни была скрыта. Мы тут все как тигры, мечущиеся в клетке. Даже он.
Выражение лица Чумы каменеет, но затем что-то меняется.
– Тогда соглашайтесь сотрудничать в той мере, в какой это не ставит под угрозу безопасность Козимы.
То, как Азраэль обдумывает это, взвешивая каждое слово, словно оно может быть отравлено, говорит мне все, что нужно знать о том, насколько хуевая эта ситуация на самом деле. Это больше не просто политические игры между альфами. Это вопрос жизни и смерти, и Козима оказалась под перекрестным огнем.
Наша богиня.
– Тогда начнем с простого. Какова конечная цель Мейбрехта? – спрашивает Чума, слегка подавшись вперед. – Вернуть Новый Райнмих?
Мрачный смешок, вырывающийся у Азраэля, достаточно горек, чтобы от него скисло молоко.
– Ты чертов идиот, если думаешь, что Артур Мейбрехт согласится на что-то меньшее, чем Райнмих, Внешние Пределы и Сурхиира.
Чума на самом деле отшатывается. Это едва заметно, просто легкое расширение глаз, но для кого-то столь сдержанного, как он, это все равно что крик.
– Это невозможно, – бормочет он.
– Разве? – голос Азраэля сочится снисходительностью. – А ты что думал, что Сурхиира сможет оставаться в изоляции вечно? Особенно теперь, когда вы претендуете на часть Нового Райнмиха? – он качает головой. – Артур Мейбрехт видит только возможности. С исчезновением Совета и нестабильностью бывшей изоляционистской нации, пытающейся удержать контроль над расколотой военной сверхдержавой, он знает, что все, что ему нужно сделать – это расставить фигуры и ждать. Позволить Сурхиире сжечь себя, уничтожая последние остатки его врагов.
– У него нет рычагов влияния, – протестует Чума, но в его голос закрадывается неуверенность. – Все, что у него есть, – это западный Райнмих и остатки рушащейся империи.
– Империи, которую он планировал разобрать на части больше десяти лет, – парирует Азраэль. – Он годами сеял семена раздора в армии, вырывая власть из рук Совета решение за решением. Эта война просто оказала нужное давление, чтобы сделать эти разломы чистыми, – его горькая улыбка заостряется. – Но не заблуждайся: как только Сурхиира закончит делать за него грязную работу, Артур Мейбрехт консолидирует оставшиеся части.
– С какой армией? – требует Чума.
Тишина затягивается, тяжелая от всех тех лет, что они не общались. А затем, неожиданно, ее нарушает Николай.
– С армией Вриссии.
Мы все поворачиваемся к нему. Он отталкивается от стены, у которой прятался в тени, и шагает вперед с уверенностью, которая исходит только от абсолютной убежденности.
– Вриссия присматривалась к природным ресурсам и передовым технологиям Сурхииры дольше, чем кто-либо другой, – говорит он, и в его голосе звучит тот самый авторитет, который заставил меня пойти за ним хоть в ад. – Но ваши лидеры стали слабыми и самоуспокоенными, а население предпочитает, чтобы их налоговые доллары тратились на блестящие игрушки, а не на вашу армию.
Он делает паузу, позволяя этому усвоиться.
– Им не хватает военной сплоченности и лидерства, чтобы что-то сделать со своими амбициями, – продолжает он. – Но с Мейбрехтом у руля, если они сформируют стратегический альянс? – он пожимает плечами. – Все это может измениться в одночасье. Боги знают, сколько у них артиллерии пылится в старых бункерах.
Полагаю, ему лучше знать, учитывая, что состояние его семьи было построено на торговле этим самым оружием, помимо прочего.
Азраэль смотрит на Николая так, словно видит его впервые.
– А ты, блядь, кто такой?
Ухмылка, скользнувшая по лицу Николая, – чистой воды высокомерие.
– Я тот сукин сын, который знает все, что можно знать о коридорах власти во Вриссии, – его голос падает, низкий и опасный. – И о туннелях, где внизу снуют крысы.
– В этом он прав, – кряхтит Гео, и из его уст это звучит почти как восторженная рекомендация. – По крайней мере, в части про сукиного сына.
Расчетливый взгляд Чумы фиксируется на Николае.
– Если Вриссия действительно работает с Райнмихом, иметь кого-то, кто знает там все ходы и выходы, могло бы быть полезно.
– Ага, – бормочу я себе под нос, не в силах сдержаться. – Кого-то, на чей арест выдан ордер.
Взгляд Николая мог бы расплавить сталь.
Внимание Чумы обостряется.
– Что, простите?
– Он драматизирует, – быстро говорит Николай, бросая на меня взгляд, обещающий насилие позже.
Но я уже втянулся в этот особый сорт хаоса.
– Драматизирую? Твой старик сказал, что, если ты хоть ногой ступишь за границу, он превратит тебя в мишень для стрельбы.
– Честно говоря, – грубо вмешивается Гео, явно получая от этого слишком большое удовольствие, – на данный момент мы все находимся в дохрена каком количестве расстрельных списков.
– Да, – радостно соглашаюсь я, – но не каждый является бывшим наследником Вриссийского Синдиката.
Наступает абсолютная тишина. Все смотрят на Николая, который выглядит так, словно всерьез раздумывает, сможет ли он убить меня и спрятать тело до того, как кто-нибудь заметит.
– Засунь себе узел в пасть, – рычит он на меня.
– Мечтай, – бросаю я в ответ, но за этой перепалкой внутри меня скручивается что-то неприятное. Мысль о том, что Николай вернется во Вриссию, добровольно сунувшись по сути в смертельную ловушку…
Блядь.
Мне на самом деле не все равно, убьют этого ублюдка или нет.
Когда это произошло?
– Все это сейчас не имеет значения! – рычание Азраэля прорезает хаос. – Мне насрать на войну Сурхииры. Но если вы хотите, чтобы она осталась на границе с Райнмихом, а не на вашем гребаном пороге, вы найдете этих гребаных врачей для Козимы.
Он вылетает вон, хлопая дверью с такой силой, что дребезжат немногочисленные оставшиеся целыми украшения.
Тишина, которую он оставляет после себя, удушающа.
– М-да, – говорит Гео с тихим присвистом. – Вам, парни, не помешала бы семейная психотерапия, а?
Теперь его очередь получать один из фирменных ледяных взглядов Чумы, но Чума просто встает, направляясь к двери с жестким самоконтролем.
– Присматривайте за Козимой, – бормочет он, положив руку на дверную ручку. – Чтобы моим людям не пришлось.
Дверь за ним закрывается с меньшей помпой, чем когда ею хлопнул Азраэль, но от этого она не кажется менее угрожающей.
Мы все смотрим друг на друга; все, что мы только что узнали, висит над нашими головами, как лезвие гильотины. Рыцарь издает низкий рокочущий звук замешательства или беспокойства. С ним трудно сказать наверняка, но я становлюсь все лучше в чтении его настроений только по языку тела. Не так хорошо, как Козима, но достаточно хорошо, чтобы суметь увернуться, если ему вдруг захочется отведать мяса альфы.
Надеюсь.
– Ну что, – говорю я, потому что кто-то должен заговорить о слоне в комнате, – мы скажем ей или нет?
О чипе.
О том, что с ней сделал отец.
О том факте, что она, по сути, ходячая бомба, которую Артур Мейбрехт может взорвать в любой момент, когда ему вздумается.
Гео трет лицо рукой, выглядя старше, чем я когда-либо его видел.
– Вы слышали Азраэля. Сказать ей – значит подвергнуть ее опасности.
– Не сказать ей – это уже подвергать ее опасности, – парирует Николай.
– Пока что, – медленно говорит Гео, словно обдумывая все прямо на ходу, – мы подождем и посмотрим, что скажут врачи. Скажем им, что мы нихрена не можем от нее скрывать. Точка. А потом… – Он пожимает плечами. – А потом мы решим, что, блядь, делать дальше.
Так себе план. Но прямо сейчас, когда все вокруг летит к чертям, это все, что у нас есть.
Рыцарь направляется к двери, явно готовый вернуться к нашей омеге. Чтобы охранять ее от угроз, о существовании которых она даже не подозревает. Остальные из нас следуют за ним, потому что что еще мы можем сделать?
Пока мы идем по коридорам дворца, я не могу отделаться от чувства, что мы все балансируем на краю обрыва. Одно неверное движение, одна крупица информации, выданная не в то время, и все может рухнуть.
Козиме нужно знать правду.
Но правда может в буквальном смысле убить ее.
А где-то там Артур Мейбрехт дергает за ниточки, которых мы даже не видим, организуя войну, способную поглотить все и всех, кто стал нам дорог.
Вообще никакого гребаного давления, ни капельки.
Глава 40
КОЗИМА
Я стою у окна, глядя на сады внизу, где Азраэль пытался похитить меня менее двух часов назад. Фонтан, в который Рыцарь впечатал его, все еще треснут, вода собирается вокруг разбитого камня, как кровь. Слуги уже работают над уборкой беспорядка, их белые одежды призрачно скользят сквозь зелень.
«Все, что я делал… все, что я буду делать до последнего вздоха… это для тебя, Козима».
Слова Азраэля эхом отдаются в моем черепе, отказываясь замолкать.
Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, пытаясь найти какой-то якорь в ощущении холода, прокусывающего кожу. Но этого недостаточно, чтобы заглушить хаос в моей голове.
Он выглядел таким искренним, когда говорил это.
Словно он действительно верил в свою собственную чушь.
Может быть, так и есть.
Это может быть еще хуже.
Я потратила месяцы, пытаясь убедить себя, что ненавижу его. Что бы ни было между нами, оно умерло в тот момент, когда он оставил меня. Но увидеть его снова, услышать его голос, уловить этот запах солнечного света, который когда-то означал безопасность…
Блядь.
Я не забыла его, не так ли?
Но я ему и не доверяю, так в каком положении мы оказались? Как любила говорить моя мать, от альфы, которому нельзя доверять, толку как от козла молока. На вриссийском это звучит немного элегантнее, но суть та же.
Дверь за моей спиной открывается без предупреждения. Я не оборачиваюсь, слишком погруженная в собственные мысли, чтобы заботиться о том, кто это. Вероятно, слуга пришел проверить бракованную омегу, которая все послеобеденное время провоцировала международные инциденты.
– Думал, ты отдыхаешь.
Голос Николая заставляет меня подпрыгнуть, рука взлетает к груди. Я разворачиваюсь и вижу, как он прислонился к дверному косяку, а Ворон и Гео стоят по бокам. Они выглядят так, словно прошли через войну. Через которую, полагаю, мы все и прошли, если вдаваться в технические подробности.
Рубашка Николая порвана и испачкана кровью, красные очки слегка съехали на покрытом шрамами лице. Золотые волосы Ворона растрепаны, нос все еще распухший и в синяках. Гео хромает сильнее прежнего, его повязка на глазу слегка перекошена.
Они выглядят как месиво.
И они здесь.
– Мне не сиделось на месте, – говорю я, что является преуменьшением гребаного века.
Взгляд Ворона смягчается от беспокойства, когда он подходит ближе.
– Понятно, богиня. Денек выдался еще тот.
– Это один из способов описать его, – бормочу я, отворачиваясь к окну. Слуги уже частично восстановили фонтан, запечатывая новый камень каким-то светом на палке. Они определенно эффективны. Как и все остальное в этой безупречной тюрьме-дворце. – Где Рыцарь?
– Берет первую смену присмотра за Аз-мудаком, – говорит Гео, и в его голосе что-то есть. Осторожность. Словно он взвешивает каждое слово, прежде чем оно сорвется с его губ.
Я мгновенно ощетиниваюсь.
– Первую смену?
– Мы меняемся, – объясняет Николай, отталкиваясь от косяка, чтобы подойти ближе. – Убеждаемся, что твой бывший не выкинет какую-нибудь глупость, пока мы все спим.
То, как небрежно он говорит «твой бывший», заставляет мой желудок скручиваться в узлы. Так вот кто теперь Азраэль? Мой бывший? Это слово кажется неправильным. Слишком простым для того, что за пиздец у нас был. Есть. Был?
Блядь, я уже даже не знаю.
– Это… заботливо, – выдавливаю я, хотя мой разум кипит. Они ведут себя странно. Все трое. Слишком осторожно, словно ходят на цыпочках вокруг бомбы, которая может взорваться в любую секунду.
Полагаю, я не могу их винить после инцидента в поезде, а затем всей этой истории с накачиванием наркотиками и похищением членов королевской семьи, но это все равно бесит до усрачки.
Но есть что-то еще. Что-то, чего они не говорят. Я не прожила всю свою жизнь до этого как прославленная птичка в клетке, не научившись понимать, когда альфа что-то от меня скрывает. Особенно мои альфы, и если я и получила какую-то ясность из этого маленького паломничества, так это то, что именно ими эти идиоты и являются.
Я изучаю их внимательнее, отмечая то, как Гео не совсем встречается со мной взглядом. То, как пальцы Ворона постукивают по бедру – нервная привычка, которая, как он думает, не совсем очевидна. То, как ходят желваки Николая, словно он пережевывает слова, которые не может выплюнуть.
Они что-то от меня скрывают.
Конечно, скрывают. Они альфы. Скрывать дерьмо от омег практически вшито в их ДНК, прямо рядом с желанием метить территорию и начинать драки из-за пустяков.
И я уверена, что Азраэль, коронованный король пускания пыли в глаза, имеет к этому какое-то отношение, даже если я пока не уверена, какое именно.
Гео грубо прочищает горло.
– Как ты себя чувствуешь?
Вопрос застает меня врасплох.
– Я в порядке, – говорю я автоматически.
Его единственный видимый глаз сужается.
– Чушь собачья.
Я приподнимаю бровь.
– Прошу прощения?
– Ты меня слышала, – он хромает ближе. Я вижу, что с каждым шагом он пытается и не может скрыть боль. Он все еще явно отказывается носить фиксатор, о котором говорили сурхирские медики. Упрямый ублюдок. – У тебя был полномасштабный эпизод диссоциации в движущемся поезде с пистолетом в руке, а затем твой бывший пытался похитить тебя. Это не «в порядке» ни по какому определению.
Жар и легкое раздражение покалывают шею.
– Мне не нужно, чтобы ты меня психоанализировал.
– Не психоанализирую, – парирует он грубым тоном, останавливаясь достаточно близко, чтобы мне пришлось запрокинуть голову, чтобы поддерживать зрительный контакт с огромным альфой. – Просто называю чушь чушью, когда ее слышу.
Мы сверлим друг друга взглядами целую вечность. Я уже собираюсь сказать ему, куда именно он может засунуть свою заботу, когда он делает последнюю вещь, которую я от него ожидала.
Гео тянется, чтобы заправить прядь волос мне за ухо; его грубые пальцы нежно касаются моей щеки.
Мое горло сжимается так сильно, что становится больно.
– Я пойду отсюда и составлю компанию Рыцарю, – тихо говорит он, опуская руку. – Убежусь, что он на самом деле не съест Азраэля. Веди себя хорошо.
Смена тона настолько резкая, что у меня чуть шея не хрустнула. Я моргаю, пытаясь переварить внезапное отступление от уязвимости обратно к грубой практичности.
– Пока ты там, – слышу я собственный голос, – посмотри, не найдешь ли для Рыцаря альф с менее жестким мясом, чтобы он съел их вместо него.
Губы Гео дергаются в чем-то похожем на веселье.
– Даже в таком шикарном месте, как Сурхиира, должно валяться несколько мудаков.
Он хромает к двери, и я смотрю ему вслед со странной ноющей болью в сердце. Как только он уходит, тишина кажется более тяжелой.
Я поворачиваюсь и обнаруживаю, что Николай и Ворон оба смотрят на меня с одинаковым выражением беспокойства, которое они оба, кажется, думают, что скрывают.
– Что? – требую я, скрещивая руки в защитном жесте.
– Ничего, – слишком быстро говорит Ворон; его серебряный язык внезапно завязался узлом.
Подозрительно.
Очень, блядь, подозрительно.
До меня доходит, что обычно все мои тревожные звоночки трезвонили бы, красные флажки выскакивали бы, как попкорн, но этого не происходит. Что бы ни скрывали от меня эти альфы, я уверена, что в их черепах из нержавеющей стали засела мысль, что они на самом деле защищают меня.
Раздражающе, но не пугающе.
Хм.
Я вздыхаю, внезапно почувствовав себя истощенной до мозга костей. Адреналин, который держал меня на ногах, резко падает, оставляя после себя лишь глубокую усталость.
– Я иду спать.
Я иду к спальне, ожидая, что они уйдут. Вернутся туда, где они остановились в этом массивном люксе. Но они не двигаются. Они просто стоят там, наблюдая за мной этими осторожными глазами.
Ага. Эти трое скрывают от меня что-то настолько большое, что все они согласны это скрывать, что является гребаным чудом, учитывая, что они едва могут договориться, что съесть на завтрак.
Соблазнение всегда было моим самым надежным инструментом для того, чтобы вытягивать правду из альф. Они отвлекаются, ослабляют бдительность, говорят то, чего не следовало бы, когда кровь приливает к их членам, а не к мозгам.
Это срабатывало на всех: от деловых партнеров Монти до членов Совета и…
Стоп.
Я запихиваю воспоминания подальше, прежде чем они успевают всплыть на поверхность. Не сейчас. Не тогда, когда мне нужно быть здесь, сосредоточенной, контролирующей ситуацию. И в кои-то веки я буду использовать свои навыки соблазнения на альфах, от которых у меня мурашки по коже, а не отвращение.
Даже если они гиперопекающие идиоты.
Я останавливаюсь в дверях и оборачиваюсь, позволяя взгляду скользнуть по ним обоим с очевидным намерением.
– Мальчики, вы идете?
Глаза Ворона слегка расширяются, а Николай полностью замирает. Словно я только что предложила им ловушку, а не пригласила в постель.
– Козима… – начинает Николай; его голос грубый.
– Мне не помешало бы отвлечься, – говорю я, позволяя шелковому халату слегка соскользнуть с одного плеча. – Если только вы не предпочитаете, чтобы я провела ночь, думая об Азраэле?
Николай начинает двигаться первым, преодолевая расстояние между нами с той хищной грацией, от которой у меня учащается пульс.
– Какого рода отвлечение ты имела в виду?
Его голос – чистый грех, грубый, темный и обещающий вещи, от которых жар собирается внизу живота.
Ворон следует за ним, медленнее, более нерешительно. Это… необычно. Но в его глазах есть что-то уязвимое, чего там не было раньше. Словно он боится, что это ловушка.
Умный мальчик.
– Такого, которое заставит меня забыть, – говорю я, что не совсем ложь. Я действительно хочу забыть. Хочу перестать думать об Азраэле и о том, как мое сердце все еще, блядь, болит, когда я вижу его дурацкое лицо.
Я пячусь в спальню, позволяя им следовать за мной. Пространство непристойно роскошное, обставленное шелковыми драпировками и резной деревянной мебелью. Массивная кровать доминирует в комнате; на ней легко поместятся пять человек, и она так и просится стать гнездом.
И хорошо, учитывая, что Рыцарь, вероятно, захочет присоединиться к нам позже. И он займет по крайней мере половину кровати. Николай и Ворон высокие, даже для альф, но не такие огромные, как Рыцарь и Гео.
О. Я определенно думаю и о Гео тоже.
Особенно после… чем бы, черт возьми, это ни было.
Когда я начала так думать? Планировать на них всех, словно для меня нормально иметь четырех альф в своей постели? Задаваться вопросом, каково было бы на самом деле пройти через течку, окруженной альфами, которым я доверяю заботиться обо мне и относиться ко мне как к личности, а не как к игрушке для секса или объекту для обмена на услуги?
Даже когда появился Азраэль и положил конец издевательствам Монти, таблетки не давали мне войти в течку. Каждый раз, когда мы занимались любовью, это был момент, украденный у наших общих тюремщиков, даже если его поводок был длиннее моего…
– Козима.
Голос Николая возвращает меня в настоящее. Теперь он ближе, достаточно близко, чтобы я могла чувствовать жар его тела. Альфы как живые печи. Его рука поднимается, чтобы обхватить мою челюсть, наклоняя мое лицо к своему.
– Куда ты только что ушла? – тихо спрашивает он.
Забота в его голосе не идет ни в какое сравнение со страхом в глазах. Этот могущественный, беззаконный альфа боится. За меня. Словно он думает, что я снова ускользну от них, как это было в поезде.
– Никуда, – лгу я, встречаясь с ним взглядом. – Я здесь.
Его большой палец скользит по моей скуле; прикосновение нежное, несмотря на насилие, на которое, как я знаю, способны эти руки.
– Ты уверена в этом?
Я больше ни в чем не уверена. Но это… кажется правильным. Я киваю, поднимаясь на носочки, чтобы попытаться сократить расстояние между нами. Его губы встречаются с моими на полпути, и поцелуй совсем не такой, как я ожидала. Он не грубый, не требовательный и не заявляющий права.
Он почти… нежный.
Блядь.
Как я должна соблазнять его в коварных целях, когда он заставляет меня хотеть делать это по совершенно реальным причинам? Я отстраняюсь, затаив дыхание и чувствуя себя более выбитой из колеи, чем раньше. Николай смотрит на меня этими разными глазами, и в его выражении лица есть что-то, от чего мои тщательно выстроенные стены кажутся тонкими как бумага.
– Ты напряжена, – шепчет Ворон у меня за спиной; его руки ложатся мне на бедра. – Позволь нам позаботиться о тебе, богиня.
Его дыхание горячо обжигает мою шею, и я дрожу. Они делают так, что отвлечься становится слишком легко. Мне нужно вернуть себе инициативу.
Сейчас.
Я отступаю от них обоих, позволяя халату полностью соскользнуть с плеч и собраться лужей у моих ног. Ночная рубашка под ним достаточно прозрачна, чтобы быть бессмысленной, не оставляя абсолютно ничего для воображения. Я наблюдаю за их реакцией: как расширяется зрачок Николая, как перехватывает дыхание у Ворона.
Хорошо.
Так-то лучше.
Я иду к кровати, устраиваясь на краю и скрещивая ноги. Ночная рубашка задирается на бедрах, но я не утруждаю себя тем, чтобы поправить ее. Пусть смотрят. Пусть хотят.
Николай движется ко мне, как человек в трансе, но я останавливаю его, уперев ногу ему в грудь. Он замирает, его глаза расширяются, когда он смотрит вниз, следуя взглядом по линии моей ноги туда, где ночная рубашка задралась полностью.
Я без белья.
– Блядь, – выдыхает он; его руки поднимаются и обхватывают мою лодыжку. Прикосновение благоговейное, почти поклоняющееся, и от него по моему телу пробегает жар.
Я откидываюсь на локти, позволяя ногам раздвинуться шире.
– Вообще-то, я в настроении для другого рода отвлечения.
Мой взгляд смещается к Ворону, который полностью замер. Его щеки раскраснелись, и я вижу момент, когда в этих голубых глазах вспыхивает понимание.
Он знает, о чем я прошу.
На что я хочу посмотреть.
– Ты, должно быть, шутишь, – бормочет Николай, но его голос звучит напряженно. Его рука все еще сжимает мою лодыжку; большой палец поглаживает чувствительную кожу так, что у меня поджимаются пальцы на ногах.
– Я знаю, что вы уже трахались раньше, – говорю я, сохраняя тон легким, несмотря на то, как колотится мое сердце. – Что значит еще один раз? Ради старых времен?
Наступившая тишина наэлектризована. Хватка Николая на моей лодыжке немного усиливается, а Ворон издает тихий, нервный звук.
– Козима… – голос Николая грубый, предупреждающий. – Ты не понимаешь, о чем просишь.
– Разве? – я выдергиваю ногу из его хватки и сажусь, проводя руками по его бедрам к очевидной выпуклости, натягивающей ткань штанов. – Думаю, я выражаюсь вполне ясно.
Он со свистом втягивает воздух сквозь зубы, когда я поглаживаю его через ткань, в полной мере наслаждаясь тем, как его толстый член подергивается от моего прикосновения.
– И что именно это означает?
Я поддерживаю зрительный контакт, расстегивая пуговицу его штанов, затем молнию. Его член вырывается на свободу, толстый и уже выделяющий смазку на кончике. Я подаюсь вперед, проводя языком по нижней стороне от узла до головки, пробуя на вкус соль и этот мускус альфы, пропитанный его запахом. Запах, от которого моя киска сжимается вхолостую, в отличие от отвращения, которое я испытываю почти ко всем остальным альфам на этой планете.
Он стонет; его рука зарывается в мои волосы. Не тянет, просто держит. Словно ему нужен якорь.
Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, позволяя губам скользнуть по чувствительной головке его члена, пока я говорю.
– Я хочу, чтобы ты трахнул Ворона.
Его взгляд стекленеет, зрачок расширяется так сильно, что серого почти не остается.
– Козима…
– Пока Ворон внутри меня, – заканчиваю я, обводя языком головку, прежде чем взять его глубже.
– Блядь, – выдыхает Ворон с другого конца комнаты, и когда я смотрю на него, он пялится на нас так, словно изо всех сил пытается не начать трогать себя.
Рука Николая сжимается в моих волосах, не то чтобы больно, но достаточно твердо, чтобы кожа на голове заколола.
– Ты когда-нибудь впустишь меня в себя? – спрашивает он сквозь стиснутые зубы.
Я выпускаю его член с влажным чмоканьем, ухмыляясь ему.
– Может быть. Если докажешь, что можешь быть нежным.
Это вызов. Тест. И мы оба это знаем.
В его глазах вспыхивает что-то темное и голодное, но он не спорит. Вместо этого он обращает эту интенсивность на Ворона, который все еще застыл у двери, как прекрасная статуя.
– Иди сюда, – приказывает Николай, и его голос падает до того властного тона, от которого у меня сводит бедра. Не лай, но по-своему не менее убедительный.
Ворон двигается так, словно его тянут за невидимые нити, пересекая комнату в три быстрых шага. Его запах обостряется от возбуждения. Мед, дождь и голод.
Николай хватает его за волосы – нежнее, чем я ожидала, но все еще крепко – и толкает на кровать. Ворон поддается охотно; его глаза расширены и потемнели от желания.
– На колени, – командует Николай, и в этом тоне нет места для споров. – Сначала вылижи ее.
Ворон поспешно подчиняется, устраиваясь между моих ног с рвением, от которого я прикусываю губу. Всегда так жаждет угодить. Его руки дрожат, скользя вверх по моим бедрам и задирая ночную рубашку выше.
– Прекрасна, – бормочет он, почти про себя. – Ты такая, блядь, прекрасная, богиня.
А затем его рот на мне, и связные мысли становятся невозможными.
Он вылизывает меня так, словно умирает с голоду, словно я – его первая еда за несколько дней. Его язык находит мой клитор, обводя его с идеальным давлением, прежде чем скользнуть ниже, чтобы попробовать смазку, уже покрывающую мои внутренние поверхности бедер.
