Текст книги "Любовь моя, Анайя"
Автор книги: Ксандер Миллер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)
– «А.» – это ты?
Анайя взяла платок и погладила вышитую надпись.
– Его смастерила для нас мадам Зюлю.
– Если ты «А.», – продолжал отец, – то кто такой «3.»?
Анайя сохранила безупречное самообладание, которое довела до совершенства после несчастного случая.
– Разве не помнишь? – проговорила она. – Ты нашел его шлепанцы.
Леконта бросило в жар, у него закружилась голова.
– Инструктор по плаванию?
Как только Анайя произнесла его имя вслух, оно водворилось между ними, столь же неотменимое и символичное, как карта Порт-о-Пренса. Казалось, это оно ответственно за все нелады между отцом и дочерью.
– Ты ошибался насчет него, – сказала Анайя. – Зо был честный и добрый. Самый прекрасный человек из всех, кого я встречала.
– Так что с носовым платком?
– Его сделали мадам Зюлю и ее внучка.
– Ki es?
– Мадам Зюлю живет на Мон-Нуа, – Анайя показала на карте. – Люди там, может, и бедные, но очень щедрые.
– Я думал, ты встречаешь Новый год в «Ройал декамерон индиго» с кузиной Надин.
– Я солгала, – ответила Анайя. – В это самое время мы с Зо были на Мон-Нуа. Мы поженились там в канун Нового года.
И она описала свадебное празднество – танцы, блюда с рисом и курицей, суп жуму.
Когда Венсан Леконт отдышался после первого потрясения, которое вспыхнуло в сердце, точно запал, его охватило спасительное безразличие, чему он очень обрадовался. Он остыл, притих и все слова дочери воспринимал с таким спокойствием, словно между ними происходил обычный разговор.
– Зо последовал за мной из Жереми, – рассказывала Анайя, – и сделал предложение в квартире Надин. После свадьбы на Мон-Нуа мы провели вместе всего двенадцать дней. Медовый месяц вместил в себя всю нашу совместную жизнь, – она поведала отцу, что Зо не бродяга, а сирота, который с восьми лет, по сути, воспитывал себя сам. – Это было во времена эмбарго, когда даже зажиточные люди ели не досыта, – Анайя раскраснелась, она хотела, чтобы отец почувствовал ее волнение. – Зо никогда не учился в колледже. Никогда не планировал стать хирургом или директором федерального управления. Но после землетрясения он сделал все, что мог, – девушка повернулась и отодвинула занавеску. – Vin ba lo. Я хочу тебе кое-что показать.
Анайя отвела отца в спальню, которую делила с Йонис. Он уже бывал в этой комнате, но все равно был потрясен ее суровым обликом. Некрашеные бетонные стены и железные решетки на окнах придавали девичьей спальне вид тюремной камеры. Девушки вбили гвозди в стену, чтобы вешать одежду, и, если не считать зеркала в углу, это было единственное украшение комнаты.
Кровати стояли у противоположных стен. Анайя подошла к своей постели и сняла матрас. Леконт увидел, что все важные документы – трудовой договор, информацию о банковском счете, лицензию медсестры – дочь хранила под матрасом. Наконец она нашла то, что искала: одинарный листок плотной офисной бумаги.
– Когда Зо приехал в Порт-о-Пренс, – сказала Анайя, – он нашел работу: перевозить грузы на бруэте. Всякие там матрасы, телевизоры, ну, знаешь, обычные товары. Но в день землетрясения он превратил свою повозку в карету скорой помощи.
Если Леконт и удивился, то не подал виду. Объяснив, что он ничего не может прочесть, доктор вынул из кармана очки, протер стекла и надел на нос. Лист бумаги представлял собой накладную. В углу стоял штамп: «Транспортная компания „Озьяс и сын“».
На листе была напечатана табличка из шести столбцов: «Наименование», «УТК»[146]146
УТК – универсальный товарный код.
[Закрыть], «Описание», «Количество», «Поддон», «Вес». В столбце «Наименование» были перечислены имена: Франсес Боже, Экзандье Ноэль, Мьер Кассаньоль и еще пятеро. В «УТК» стояло «М» либо «Ж». Под «Описанием» значилось: «Перелом таза», «Размозженная рана», «Внутреннее кровотечение». В столбце «Количество» везде указывалось «1», за исключением последней строки, где была проставлена цифра «2», а пассажиры были записаны как Ти Папа Пикан и петух Ти-Зом.
– Что это? – спросил Леконт.
– Последняя накладная Зо, – ответила Анайя. – Это раненые, которых он отвез в больницу.
В накладной были отмечены дата и время (даенадцатое января, через час после землетрясения), пункт отправления (Мон-Нуа), предполагаемый пункт назначения (Лопиталь Женераль). Расчетное время прибытия – восемь часов вечера. Леконт еще раз просмотрел список, сопоставляя данные столбцов. Сорокасемилетняя Франсес Боже с переломом таза, вес около семидесяти килограммов, была погружена в повозку в клинике Обина в Во-Неретте. Девятилетнего Экзандье Ноэля с переломом черепа подобрали возле школы Нувель Энститю Эмманюэль. Под таблицей в строке «Приблизительный общий вес» было проставлено число, обведенное двойным кружком, – неопровержимое доказательство небывалого подвига Зо: «420 кг».
Венсан вспомнил, как впервые увидел рабочего – без рубашки, с полудюжиной мешков цементной смеси на плечах. Даже тогда, на заднем дворе дома Леконтов, он вел себя почти как герой. Каково ему было, когда в его повозке истекали кровью раненые, а он, выбиваясь из последних сил, затаскивал бруэт на склон?
Когда врач снова поднял глаза, голова у него шла кругом. Дочь, зеркало, одежда, висящая на гвоздях, – все плыло перед его глазами. Горло перекрыл судорожный комок, и Венсан понял: стоит ему открыть рот, чтобы сделать вдох, как наружу безвозвратно вырвется рыдание. Он вспомнил лозунг Союза рыбаков Гранд-Анса: «В бедности – наша сила» – и понял Зо лучше, чем когда-либо прежде.
– Я не знаю и не могу знать, что происходило с тобой в те часы, когда ты находилась под завалами, – сказал Леконт дочери, – и как ты пережила это испытание, которое наверняка убило бы любого другого человека, в том числе и меня. Единственное, что я знаю наверняка, – в тебе есть стойкость, какой я раньше за своей дочерью не замечал.
Он наконец собрался с духом, заглянул ей в лицо и тогда увидел ее такой, какой видел Зо, – женщиной, ради которой можно изменить свою жизнь. Не отдавая себе отчета в том, что он говорит, Леконт сообщил, что встретил Зо на кольцевой развязке в Табарре.
Анайя так долго горевала, что стала невосприимчивой ко всему, кроме надежды. То было единственное, против чего она не вооружилась, поэтому надежда, точно стрела, легко пробила брешь в ее обороне. Девушку бросило в жар, у нее подкосились ноги. Она возразила отцу, что он ошибся: Зо погиб в результате подземного толчка двенадцатого января.
Отец настаивал. Он описал одежду Зо, его манеры, яростные взмахи мачете, но Анайе требовались веские доказательства. Был еще носовой платок, но кто мог поручиться, что он не затерялся в разрушенном городе на несколько месяцев? Что действительно в конце концов выдало Зо, так это не описание его фигуры или одежды, а слова, сказанные им там, на дождливых улицах Табарра: «Я болел малярией. И любовью. Не так уж сильно они различаются». Это высказывание, повторенное отцом, оказалось непреложным, как факт, и отражало чувство, столь характерное для Зо, что Анайя больше ничего не смогла отрицать.
Она вышла из своей квартиры в мир, разительно изменившийся оттого, что в нем жил Зо. Все, что когда-то свидетельствовало о его смерти – Мон-Нуа под ярким солнцем, ветер в банановых листьях, сверкающее Карибское море, – вдруг превратилось в символ надежды. Анайя так давно не испытывала подобных ощущений, что сначала ей стало не по себе, а потом и вовсе дурно. Она осела наземь в конце подъездной дорожки под двумя коричными деревьями.
После полуночи Верна и Йонис застали Анайю на кухне над разложенной картой Порт-о-Пренса.
– Отец видел Зо в Табарре, – сообщила девушка, перемещая красный флажок из парка Жана-Мари Венсана к табаррской кольцевой развязке. – А из накладной мне известно, что они отправились в путь с Мон-Нуа, – она наклеила на гору желтый стикер, – и остановились вот здесь, в Во-Неретте, в клинике Обина, – и Во-Неретт был обозначен еще одним стикером.
Подруги просидели вместе до зари, передвигая флажки, отмечая на карте все места в Порт-о-Пренсе, где люди видели Зуазо Делалюна после землетрясения. Утром перед ними предстал совершенно другой город. Маршрут, проделанный бруэтом Зо двенадцатого января, был обозначен желтым цветом, а те точки, где его встречали позднее, – красным.
Девушки спросили Анайю, что же она собирается делать, и Анайя ответила: искать, неважно, каких сил или времени это потребует.
Верна и Йонис поклялись помогать ей.
Они начали неделю спустя с клиники Обина в Неретте, где Зо подобрал большинство пассажиров. Анайя надеялась получить зацепку, но им удалось отыскать лишь самого костоправа. Волосы у него поседели, после размолвки с учеником он остался один. Обин зажег спичку, поднес к трубке, загасил.
– Зо действительно заслуживал внимания, – костоправ затянулся. – Запряженный в повозку, с этакими-то бедрами. Понимаю, за что ты его любила. Но, к сожалению, после того как он, забрав раненых, покинул мой двор, – Обин выпустил струю душистого дыма, – я больше ни разу его не встречал.
Анайя начала обходить палаточные городки, но они были такими огромными. Все неформальные связи, когда-то поддерживавшие целостность сообществ, были разрушены.
– Это все равно что жить в море, – сказал ей один из палаточных поселенцев. – Бывает, вечером ложишься спать в одном месте, а просыпаешься в другом.
Девушка уже отчаялась когда-нибудь разыскать Зо и в конце концов отправилась к преподобному Гарнелю Ладошу. Она нашла его в церкви в Болоссе. Обладателем зычного, властного радиоголоса оказался худощавый, изящный маленький господин с бритой головой, в круглых очках на кончике носа.
– Возможно, ты ожидала увидеть кого-то другого, – заметил преподобный. – Но у евреев масло, которого должно было хватить на один день, горело целых восемь дней, – и преподобный усадил Анайю на одну из скамей. – Итак, ты видишь, что важна не форма сосуда, но масло внутри него.
Анайя представилась как постоянная слушательница его радиопередачи.
– Это единственное, что наш шофер позволяет нам слушать в дороге, – объяснила девушка. Она рассказала, что работает медсестрой в палаточном лагере и потеряла мужа во время землетрясения. – У вас была о нем передача. Вы прозвали его Ле-Бруэтье, – Анайя достала накладную. – В его повозке было восемь раненых. Но я никого не могу разыскать.
– А если разыщешь, – спросил преподобный, – что это тебе даст? – он вернул ей листок. – Дочь моя, когда Лазарь вышел из пещеры, он был обвит погребальными пеленами. А лицо его было обвязано платком. Люди были в ужасе. Знаешь, что они сделали? Отправили всю его семью в море на корабле без парусов, весел и руля.
– Mw pa komprann[147]147
Не понимаю (гаитянск. креольск.).
[Закрыть].
– Если человек идет днем, – сказал он, – он не спотыкается, потому что видит свет этого мира. Но если некая женщина пойдет ночью, она споткнется, ибо в ней нет света, – священник коснулся ее руки. – Прошел почти год, – прошептал он. – Одно дело – ждать чуда, но совсем другое – дожидаться покойника.
Книга пятая
1
Через девять месяцев после землетрясения в долине реки Латем началась эпидемия холеры. В правительственную больницу приехала на пикапе дюжина пациентов с жалобами на водянистый понос. Затем холера появилась в реке Артибонит и городке Сен-Марк, где река впадает в море. Оттуда она стала забираться все дальше и дальше в горы, где в жизни не видели ни одного солдата ООН и не слышали речи белого человека. В селениях, которых нет на картах, начался мор.
Затем зараза напала на bidonvil в пятидесяти километрах южнее, на подступах к Порт-о-Пренсу. Она охватила половину прибрежных поселений – никто не понимал как. Иностранцы во всем винили моллюсков, легких на подъем гаитянских торговок и автобус, переезжавший реку вброд. В убогих низинных лагерях целые семьи сидели под навесами из простыней и дожидались холеры, лишений и сезона циклонов. «Не пейте воду, – говорили они. – Тому, кто пьет воду, крышка».
Внимание на эпидемию обратили международные организации по оказанию чрезвычайной помощи. На пустырях по всей столице стали появляться лечебные центры. В больничных атриумах разместились женские палаты, а во дворах – морги. Международный медицинский корпус, где до сих пор трудились Анайя, Верна и Йонис, свернул передвижные пункты для больных «тебикилезом», чтобы сосредоточиться на надвигавшейся угрозе. В ноябре три подруги были переведены в недавно открытый центр лечения холеры в Белеко. Они единодушно отвергли совет Леконта покинуть город и в понедельник утром явились на работу, чтобы подготовиться к борьбе с новой болезнью.
Их инструктировала медсестра по имени Жанна-Франсуа, обмахивавшая лицо пакетом из-под набора информационных материалов.
– Худшее в нашей работе, – заявила она, – то, что каждый раз, когда у тебя болит живот, ты начинаешь думать, что умрешь, – Жанна-Франсуа была убежденной уэслианкой и сравнивала лечебный центр со святая святых. – Но вместо того чтобы найти в самых дальних покоях благословенную скинию, вы обнаруживаете одну из самых заразных и смертоносных бактерий, известных человечеству, – она продемонстрировала увеличенный фотоснимок, сделанный под микроскопом. – Надо знать врага в лицо, дамы. Грамотрицательный холерный вибрион. Дела так плохи, что мы построили морг и уже начали его заполнять.
Центр лечения холеры разместился на автостоянке больницы Сент-Катрин, и на него была возложена невыполнимая задача обслуживания всех шестнадцати округов Сите-Солей, включая Ла-Салин и Фор-Диманш. Жанна-Франсуа повела девушек на экскурсию.
– Поступающих пациентов раздевают догола и обрызгивают хлорным отбеливателем, – объяснила она во входной палатке. – Это «зеленая зона»: кухня, столовая, склад, администрация, – медсестра провела их через дезинфекционную ванну для ног. – А вот «красная зона»: палаты, прачечная, душевые.
Лечебный центр был создан испанской организацией, но укомплектован аргентинцами. Все они курили сигареты, и только управляющий – трубку. Он был отставным военным врачом и расхаживал по клинике в армейских ботинках.
– Шестнадцать округов? Бред какой-то, – говорил он. – Взгляните, какие тут условия жизни. Мы велим им мыть руки – но они не могут позволить себе мыло! А американцы? – он сжимал руку в кулак. – Они привозят нам бефстроганов, когда эти люди хотят только риса!
Принцип лечения был на удивление прост: регидратация любой ценой. Если пациент прибывал вовремя, солевой раствор давали внутрь, если слишком поздно – вводили внутривенно.
– Обезвоживание, ацидоз, электролитный дисбаланс – для вас это не имеет никакого значения, потому что лечение всегда одно: гидратация, гидратация, гидратация! – объясняла Жанна-Франсуа. – Ваша единственная забота – как можно быстрее восстановить потерю жидкости с соотношением электролитов, максимально приближенным к нормальному.
Вторая важнейшая обязанность медсестры во время эпидемии холеры была не менее героической: правильно утилизировать вредоносные выделения пациентов. Холерный эмбрион обитает в омерзительнейшей среде, он активно размножается в теплых отходах жизнедеятельности своих жертв. Посему каждую порцию нужно было обработать крезолом и вынести в специально предназначенное для этого отхожее место.
* * *
К декабрю в стране насчитывалось девяносто тысяч случаев холеры, и медсестры работали по сто часов в неделю. Анайя, Йонис и Верна до конца года трудились в ночную смену. Они были в больнице в канун Рождества, когда отключилось электричество, а потом и генератор, потому что никто не озаботился созданием запаса бензина. Местный священник, чью жену тоже госпитализировали, провел в темноте импровизированную службу, собирая с семей пациентов пожертвования на топливо. Тем временем медсестры зажгли керосиновые лампы и вернулись к своим обязанностям, как если бы трудились в осаде.
Анайя и Йонис работали в педиатрическом отделении, когда рано утром на Рождество им принесли годовалого малыша. Результаты первичного осмотра были неутешительны: апатичность, сухой подгузник, удлинение времени капиллярного наполнения, пульс частый, нитевидный. Йонис держала на руках безвольное, словно кукла, тельце.
Анайя в совершенстве овладела искусством находить вены, и ее попросили ввести крошечную иглу-«бабочку» шестнадцатого калибра. От лампы исходил тревожный свет, керосиновый дым щипал глаза. Сестры уже пробовали найти сосуды на ручке, ножке и в локтевой впадине ребенка, поэтому Анайя выбрала единственную прощупываемую вену на теле и ввела «бабочку» туда, в яремную вену. Потом положила иголку и закрепила трубочку пластырем.
Потом она вышла на улицу, в этот несчастный рождественский день. Накрапывал дождик, над туманной низиной кружили серые водоплавающие птицы. Девушка посмотрела в сторону Мон-Нуа, но не смогла разглядеть вершину сквозь дымку. Приближалась годовщина свадьбы. Анайя вытерла с лица дождевые капли и отправилась проведать мать малыша.
– У нее гипотензия, – сообщила Верна. – И этот отстраненный взгляд, когда человеку уже мало чем можно помочь.
Пациентка лежала с приоткрытым ртом, губы были обведены запекшейся белой полоской слюны. Кожа стала пергаментной и утратила блеск.
– Сколько ей лет? – спросила Анайя.
Верна показала ей удостоверение личности.
– Восемнадцать. Она из Фолибете. Фабиола д’Айити.
Анайя побледнела. Взгляд ее затуманился.
– Что с тобой? – встревожилась Верна. – Ты не заболела?
Она последовала за Анайей через дезинфекционную ванну для ног в «зеленую зону».
– Я прочла тот список столько раз, что практически выучила его наизусть, – сказала Анайя. Она вошла в палатку-столовую, сняла с крючка свой рюкзачок и вытащила накладную. – Вот, смотри. Сабина д’Айити. Двадцать лет. Из Фолибете.
– А этой всего восемнадцать, – возразила Верна, – и ее зовут Фабиола.
После окончания смены Анайя не ушла домой. Она отправилась в палатку администрации, легла на койку и забылась беспокойным сном. В одиннадцать часов утра медсестра дневной смены разбудила девушку, сообщив, что Фабиола уже проснулась и, если Анайе еще нужно, она может с ней поговорить. Анайя поставила ноги на землю и протерла лицо. Ей потребовалось некоторое время, чтобы сообразить, почему она до сих пор здесь.
– Как мальчик? – спросила она.
Медсестра на мгновение закрыла глаза.
По утрам женское отделение представляло собой тяжелое зрелище. Пациентки лежали голые, завернутые в одеяла из золотой фольги. С потолка свисали трубки капельниц. Сестринский пост находился у входа, стол был завален папками и справочниками; здесь трудилась команда усталых женщин.
Фабиола д’Айити сидела на койке и пила через соломинку солевой раствор, когда к ней подошла Анайя и представилась, сообщив, что она медсестра детского отделения.
– Мне так жаль вашего сына, – начала она.
Фабиола поморщилась и застыла над койкой.
– Нет, – ответила она.
– Мы сделали все, что могли, – продолжала Анайя.
Фабиола рыгнула и вытерла рот тыльной стороной ладони.
– Одна из медсестер держала его на руках до самого конца. Он как будто заснул.
Фабиола выплюнула солевой раствор в ведро.
– Нет. Я ему не мать, – ответила она наконец. – Я тетя.
Протокол о локализации эпидемии требовал, чтобы всех пациентов по возвращении в общество сопровождали специалисты по гигиене. Они должны были следить за дезинфекцией частных домов и надзирать за похоронами, чтобы не допустить загрязнения канализации. Для этих целей в распоряжении медиков имелось несколько мотоциклов, но Анайя убедила начальство выделить ей один из фургонов скорой помощи. И отправилась в путь в кузове вместе с Фабиолой, которая была измучена, но держалась стойко. Она лежала на каталке, иссохшая, как соленая рыба. В клинике девушке дали бутылку воды, и она потягивала ее через соломинку.
– Нам обещали дать дом, если мы останемся, – рассказывала Фабиола. – Но прошло три месяца, потом пять. Мы всё еще торчим там, в парке Жана-Мари Венсана, под солнцем и дождем. Нам дают немного риса и все время уговаривают подождать еще.
Анайя достала из рюкзачка накладную и показала Фабиоле.
– Мой муж был бруэтье, – сказала она. – Раньше он возил телевизоры и матрасы, но в вечер после землетрясения превратил свою тележку в карету скорой помощи.
Фабиола оторвалась от соломинки.
– Так, значит, ты и есть та студентка-медсестра, до которой он пытался добраться?
– Откуда ты знаешь?
– Моя сестра до сих пор о нем твердит. Какой он был замечательный, какой преданный. Послушать ее, так можно решить, что он ее муж, а не твой. Она даже ребенка назвала в его честь.
– Кто?
– Моя сестра. Своего сына. Ты не знала?
Дыхание Анайи стало настолько поверхностным, что она едва ощущала вдохи и выдохи.
– Сестра окрестила его Алонзо, но мы чаще всего звали его Зо, как бруэтье.
Машина скорой помощи резко накренилась и остановилась. Минуту спустя гигиенист открыл дверцу.
– Добро пожаловать в Жан-Мари Венсан, – сказал он.
* * *
Лагерь, в котором проживали д’Айити, представлял собой наспех сооруженный квартал – ночной кошмар многих матерей. Палатки были разбиты на неровном участке рядом со старым военным аэродромом и для устойчивости связаны друг с другом, но Анайя подумала, что первый же тропический шторм в мгновение ока сдует это сооружение.
Фабиола отвела их за старую взлетную полосу и познакомила с сестрой. Сабина д’Айити, подобно прочим местным проституткам, ходила босиком, в поношенном лифчике и трусах. Прическа ее была готова только наполовину, она держала в руках конец незаконченной косички. Увидев сестру без сына, Сабина тут же поняла, что он умер.
– Я рада! – воскликнула она. – Очень, очень рада! – женщина упала на колени, и ее косичка расплелась. – Он нашел выход из этого кошмара, а все остальные мечутся здесь, как рыба, угодившая в сети.
Малыш был ее единственным ребенком, но ей по-прежнему нужно было кормить Фабиолу и маленького брата.
Не было нужды спрашивать, голодны ли они: по взгляду мальчика, брошенному на нее, Анайя догадалась, что тут давно недоедают. Эта семья так и не получила приличного жилья и обитала в двускатной палатке, сооруженной из их собственного постельного белья. Стенки были сшиты зубной нитью, которую иностранцы выдавали для ухода за полостью рта.
Гигиенист носил облачение солдата химзащиты – комбинезон с капюшоном и хирургическую маску – и был вооружен аэрозольным распылителем с хлорированной водой. Когда он вторгся в палатку, оттуда с криками выскочили несколько детей. Гигиенист подготовил аэрозоль к разбрызгиванию, навел сопло, точно дуло пистолета, и нажал на спусковой крючок. Из отверстий с обеих сторон вылетели пахнущие отбеливателем облачка.
Вскоре гигиенист вышел, вытаскивая на солнечный свет убогую обстановку. Вся она была продезинфицирована. Люди сидели на разбитых пеноблоках, спали на ящиках из-под соленой рыбы, еду готовили на трех больших камнях. Анайя послала младшего брата Сабины купить угля, и уже скоро семейные обноски кипятились в котле с водой.
* * *
После наступления темноты ребенка, положенного в пустой ящик из-под соленой рыбы, похоронили в зарослях рядом со старой взлетной полосой. Сабина заговорила первой. Рассказала, что, когда началось землетрясение, она рожала, и вдруг стены вокруг нее рухнули, как стены Иерихона.
– Только трубы не вострубили.
После этого схватки прекратились.
– Как будто малыш понимал, в какой мир он приходит, и передумал появляться на свет.
Больше всего Сабина удивлялась, почему Бог позволил ему пережить землетрясение только для того, чтобы убить его сейчас холерой.
– Какой в этом смысл? – вопрошала она.
Надгробную речь произнесла проститутка по имени Се Азу, матриарх и глава их общины.
– Бог дал нам тела не для того, чтобы мы губили их проституцией, – сказала Се Азу. – Однако жить на этом острове – все равно что взбираться на гору задом наперед. Приходится время от времени оборачиваться, чтобы посмотреть, что впереди, и когда это делаешь, будущее выглядит мрачным. Хотя мы все заслужили право сказать: «Я не могу тебе помочь, у меня своих проблем по горло», ни в коем случае нельзя этого говорить. Даже если война идет за каждый кусок хлеба, – заключила женщина, – давайте не воевать с соседями.
После погребения, когда ящик опустили в яму и забросали землей, Анайя подошла к сестрам д’Айити.
– Фабиола рассказала мне, зачем ты пришла, – сказала Сабина. – Но в Порт-о-Пренсе тысяча бруэтье. Почему ты считаешь, что мы говорим об одном и том же?
Анайя показала Сабине ее имя на накладной.
– Есть только один способ убедиться, – ответила женщина. Нырнув в палатку, она вернулась с телефоном-раскладушкой. – Pagen chaj[148]148
Не заряжен (гаитянск. креольск.).
[Закрыть].
Анайя дошла вслед за ней по узкому проулку до угла, где юный бизнесмен за плату заряжал электрические устройства от автомобильного аккумулятора. Сначала он протестовал, потому что Сабина была должна ему денег, но Анайя заплатила авансом. Паренек взял телефон и подключил к зарядному устройству.
Сабина открыла раскладушку.
– Пока он загрузится, пройдет вечность, – сказала она. Когда экран наконец вспыхнул, она стала просматривать галерею. – Я сделала этот снимок в Аллигаторовом тупике.
Анайя взяла телефон и взглянула. Фотография служила доказательством апокалипсиса. Дешевая вспышка осветила завалы, в полумраке напоминавшие пурпурные холмы. На заднем плане пылал пожар, и пепел улетал в темноту. На переднем плане застыла между двумя оглоблями неподвижная фигура. Казалось, мужчина оглянулся вовсе не на фотографа или что-то еще, он всматривался в густые клубы пыли, вихрящиеся над столицей.
Сабине не было нужды спрашивать, он ли это. Она сразу все поняла по лицу девушки. Одного взгляда на фотографию было достаточно, чтобы раздуть потухшее пламя любви Анайи к Зо. Огонь вспыхнул с новой силой, и Анайя засияла посреди этой тусклой улицы, как свеча.
Сабина вывела Анайю переулками на авеню Хайле Селассие, где уцелела стена школы, служившая теперь информационным стендом. Она была увешана десятками объявлений, вывешенных в основном церквями, благотворительными организациями и людьми, ищущими своих близких. Сабина сорвала оранжевую листовку с черным текстом. Это оказалась афиша «Апокалиптической вечеринки», намеченной на день годовщины землетрясения. Тем, кто на нее придет, сулили музыку, алкоголь и развлечения.
Внизу листка размещалась реклама боксерского поединка, напечатанная таким мелким шрифтом, что ее трудно было разобрать. Зрителям был обещан «бой, который положит конец всем боям» – битва между чемпионами: беглым преступником по имени Фум и вызвавшим его соперником, которого звали Зо.
