Текст книги "Прекрасное изгнание (ЛП)"

Автор книги: Коулс Кэтрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

15

Линкольн

За те пятнадцать минут, что потребовались Трейсу, чтобы добраться до дома Коупа, я наблюдал, как из Арден будто вытекла вся жизнь. Вместо огня в глазах и энергии – полное поражение. Я чертовски ненавидел это.

Входная дверь распахнулась, и Трейс влетел внутрь, его ботинки громко застучали по полу, проглатывая расстояние.

– Что, черт возьми, произошло?

Я среагировал инстинктивно, встал между ним и Арден, подняв руку в примирительном жесте.

– Вдохни глубже, – рыкнул я. Брут встал у меня сбоку и издал зловещее рычание.

Темно-зеленые глаза Трейса вспыхнули удивлением. Но этого оказалось достаточно, чтобы пробить сквозь тревогу, страх и ярость – он собрался. Посмотрел мимо меня, взгляд скользнул по сестре, будто он проверял, цела ли она.

– Ты в порядке?

Арден кивнула:

– Я в порядке. – Но в голосе ее слышалась покорность. – Ruhig, Брут. Komm. (Спокойно, Брут. Ко мне)

Пес успокоился и трусцой вернулся к ней, прижимаясь к ноге.

– Вот, что случилось, – сказал я, передавая Трейсу листовку, которую успел сунуть в пакет с застежкой, надевая перчатки, чтобы не оставить отпечатков.

Трейс поднял брови:

– Ты у нас тоже бывший профайлер? – усмехнулся он, явно намекая на бойфренда Роудс, у которого было прошлое в ФБР.

Я почти улыбнулся:

– Мои познания ограничиваются парой серий «Мыслить как преступник», которые заставила меня посмотреть младшая сестра.

Трейс хмыкнул, но едва его взгляд упал на листовку, как улыбка тут же исчезла. Вернулись ярость и страх. Он резко повернулся к Арден:

– Ты позвонила... – его взгляд мельком коснулся меня, – своему агенту?

– Линк знает, Трейс. Я рассказала ему.

Глаза Трейса расширились:

– Ты ему все рассказала?

– Все, – с усталостью в голосе подтвердила Арден.

Трейс уставился на меня так, будто только что увидел во мне кого-то совсем другого.

– Ладно. Ты звонила маршалам?

Она покачала головой:

– Я больше не под их защитой. Ты же знаешь.

Мышца на челюсти Трейса дернулась:

– Это не значит, что им не стоит знать о произошедшем.

– Чтобы они… что? – возразила Арден. – Снова предложили мне начать все заново? Опять врать всем, кого я люблю? Нет, спасибо. Я на это больше не пойду.

Пальцы Трейса нервно постукивали по бедру, сдерживая желание сжать их в кулаки.

– Я позвоню своему контакту в бюро. Спрошу, есть ли у них что-то.

Арден только пожала плечами и нагнулась, чтобы почесать Брута за ушами.

Трейс несколько секунд смотрел на сестру, а потом повернулся ко мне:

– Расскажи, как все было.

Я посмотрел на Арден, чувствуя, как внутри все сжимается от ее состояния, и начал:

– Я заехал в The Collective, чтобы посмотреть работы. Хотел подобрать что-то для нового дома.

– Когда ты пришел, листовки уже были на машинах?

Хороший вопрос. Я мысленно прокрутил путь от парковки до галереи, стараясь вспомнить:

– Да. Были.

– Денвер, Ханна, Фара и Исайя разнесли их около полудня, – сказала Арден, голос был совершенно безжизненным.

Челюсть Трейса напряглась:

– Мне нужно знать, кто именно оставил листовку на твоей машине.

Арден стиснула зубы:

– Они разносили их вместе. Не думаю, что кто-то из них мог написать такое, не будучи замеченным. Да и вообще, если бы кто-то из них хотел меня убить, у них было бы полно возможностей сделать это раньше.

Кулак Трейса сжался:

– Это не повод для шуток.

– Я и не шучу. Это просто факт. – Между ее бровей пролегли морщинки. – Такая записка вообще не имеет смысла. Если кто-то знает мое прошлое и хочет причинить мне вред, зачем предупреждать? Теперь я настороже. Если бы они действительно хотели убить меня, давно бы сделали это.

От ее слов у меня в животе все скрутило. Что это – жить, постоянно думая, что на тебя могут охотиться? Но Арден была права:

– Это не похоже на угрозу от профессионального убийцы.

Трейс тяжело выдохнул:

– Нет, не похоже. Но пока мы не узнаем, что это, нужно быть осторожными.

Арден выпрямилась:

– Я не собираюсь снова быть под замком. Больше не позволю.

Трейс примирительно поднял руки:

– Я не говорю, что ты не можешь жить своей жизнью. Но думаю, тебе стоит пожить у меня с Кили.

В глазах Арден вспыхнул фиолетовый, затмевая серый – слава богу, хоть какая-то искра вернулась:

– Я не поеду к вам.

– Почему? – настаивал Трейс.

– Потому что это далеко от моей студии, от лошадей, от дома. И если какой-то псих действительно за мной охотится, ты правда думаешь, что я подвергну Кили опасности? Я не позволю ей пройти через то, что пережила я. Никогда.

На лице Трейса отразилась боль:

– Прости, Арден. Я...

– Все нормально. Прости, что наехала.

Он немного расслабился:

– Тогда, может, поедешь на ранчо. Мама с Лолли будут рады тебя видеть.

Арден резко поднялась:

– Только не говори им ни слова. И никому другому тоже. Ты же знаешь, они начнут с ума сходить от тревоги. А зачем?

Она провела рукой по волосам, дернув темные пряди:

– Чем больше думаю о надписи, тем больше кажется, что это просто чья-то дурацкая шутка. Какие-нибудь подростки решили поиграть в «Я знаю, что ты сделала прошлым летом».

Такое вполне возможно. Подростки постоянно вытворяют всякую чушь. Но мне это не давало покоя. Я не смогу расслабиться, пока тот, кто однажды положил Арден на мушку, не будет гнить в тюрьме.

Трейс потер лицо, выглядя внезапно совершенно измотанным:

– Хорошо. Но я не оставлю тебя здесь одну. Попрошу Лию взять Кили к себе на пару дней, а сам останусь.

– Нет, – тут же возразила Арден. – Я не отниму у тебя время с Кили. Его и так почти нет. Я справлюсь.

Боль на лице Трейса сказала ясно: тема опеки – его больное место.

– Арден...

– Я останусь с тобой, – вырвалось у меня прежде, чем я успел подумать. Было миллион причин, почему мне не стоило проводить с ней больше времени. Но я не мог держаться в стороне. Не сейчас. Не после всего.

Я бы армию построил, если бы нужно было. Что угодно, лишь бы она была в безопасности.

16

Арден

Кажется, мой мозг начал давать сбои – или, может, у меня просто начался инсульт.

– Что ты собираешься сделать?

– Останусь с тобой, – ответил Линк так спокойно, будто сказал, что собирается налить себе воды.

– У меня всего одна спальня, – выпали слова прежде, чем я успела подумать. Я хваталась за любую возможность сохранить дистанцию между собой и этой ходячей опасностью по имени Линкольн.

Но он просто впился в меня этим своим взглядом – вихрем орехово-зеленых глаз.

– Тогда останься здесь.

Я покачала головой:

– Я могу спать только у себя.

Это было преувеличением. Сон ко мне вообще редко приходил. Даже в спальне, которая была моей уже много лет. Но там я хотя бы чувствовала себя в безопасности. Не то чтобы я думала, что если усну в другом месте, меня убьют. Просто мой дом – мой уют. Там все знакомо, и в этом – спокойствие.

На лице Линка появилось понимание. То самое, в которое я старалась не вглядываться слишком пристально.

– Тогда я посплю на твоем диване. Он у тебя вообще есть?

– Есть, – рявкнула я.

Я уже хотела сказать, что он неудобный, с промятыми подушками, и вряд ли подойдет человеку, привыкшему к лучшим матрасам за миллионы, но Трейс меня прервал:

– Вы закончили? Мне нужно отдать записку на экспертизу.

Я тут же захлопнула рот, но раздражение все равно осталось, за ним накатила и вина. Потому что они оба вели себя как назойливые опекуны только потому, что волновались. Но все это напоминало, как у меня отнимают контроль над собственной жизнью.

– Я провожу тебя, – буркнула я.

Я прошла мимо Линка и Трейса, даже не оборачиваясь, уверенная, что брат пойдет за мной. Выйдя на улицу, глубоко вдохнула. Запах хвои в воздухе проник внутрь, очищая. Здесь он был другим, не как у елей в Бостоне.

Даже сейчас я могла нащупать в памяти те крохи прошлого. Как я играла во дворе, окруженном высокими деревьями. Как воздух становился холоднее с началом осени. Там он был острее. Или это я так воспринимала – потому что и сама жизнь тогда была острее. Жестче.

– Арден? – Рука Трейса мягко коснулась моего плеча. Я с трудом сдержалась, чтобы не отпрянуть.

Этот порыв едва не заставил меня заплакать. Почему я всегда отстраняюсь от тех, кто обо мне заботится, когда больно? Как будто надо срочно спрятаться в панцирь, чтобы не поранили еще сильнее.

Рука Трейса тут же отступила. Он будто прочитал мои мысли – в этом он был лучшим из всех нас. Всегда видел, что скрывается под поверхностью, за нашими улыбками и словами.

– Мы разберемся с этим.

Я опустила руку и принялась теребить нитку, торчавшую из моих джинсовых шорт:

– Знаю.

– Я рядом, если захочешь поговорить. Всегда.

От его слов кольнуло в груди. Трейс был слишком хорош. Вся семья Колсонов такая. И я никак не могла отделаться от чувства, что не заслуживаю ни их, ни их любви.

– Спасибо, – прошептала я.

Он быстро обнял меня и поцеловал в макушку:

– Только не вздумай выгонять Линка. Если выгонишь, я буду спать в грузовике под твоим окном.

Я вздохнула, зная, что он совсем не шутит:

– Ты же знаешь, что я умею о себе позаботиться. Ты сам это видел.

– Знаю. Но мне все равно спокойнее, когда знаю, что кто-то рядом, кто прикроет. Кай говорил, что он умеет держать удар.

Перед глазами всплыл Линк на ринге – как он двигается с какой-то дикой грацией, как каждое движение наполнено мощью и точным расчетом. Как под его кожей перекатываются мышцы. И татуировки – такие, каких от него не ждешь.

– Молчание – знак согласия? – поддел Трейс.

Я пару раз моргнула, пытаясь выкинуть эти образы из головы. Бесполезно. Они уже врезались в память.

– Он может остаться, – выдохнула я.

Плечи Трейса немного опустились – с него словно сошло напряжение. А у меня вина снова кольнула под ребрами.

– Спасибо. Я тебе позвоню, как только что-то узнаю.

– Ладно.

Я смотрела, как он садится в грузовик и уезжает. Осталась на месте. Секунду. Другую. Ощущение тяжести давило на грудь, будто целая гора кирпичей навалилась и не дает дышать.

Я была так поглощена этим чувством, что не услышала Линка, пока он не подошел вплотную сзади.

– Скажи, что тебе нужно.

Его голос был негромким. Не мягким, но и не резким. В нем было понимание. Тепло.

И от этого простого акта – от заботы – слезы снова начали жечь глаза.

– Мне нужно рисовать.

– Тогда рисуй. Я провожу тебя.

Я подняла на него взгляд:

– Мне не нужна...

– То, что тебе не нужно, не значит, что я не дам это тебе. Я не буду рисковать. Не с тобой.

Я сглотнула, пытаясь проглотить эмоции, застрявшие в горле. Схватилась за первое, что могло бы разрядить обстановку и дать мне передышку от всего этого:

– Не думай, что раз уж остаешься у меня, то получишь еду и секс.

Губы Линка дернулись, а в глазах заиграли веселые огоньки:

– Учту, Злюка.

Потом он пошел со мной до мастерской и проверил каждый угол, прежде чем впустить меня. И я позволила.

Музыка гремела из колонок, обволакивая меня, проникая в самое нутро. Сегодня это был тяжелый, надрывный металл – вопль боли и ярости. И он идеально подходил под мое настроение.

Я сделала шаг назад от холста. Почти готово. Но не хватало чего-то. Последнего кусочка пазла.

Так бывает. Думаешь, работа завершена, а потом понимаешь – что-то не так. Нужно добавить элемент, который приведет все в гармонию.

Я изучала холст – колючие заросли, словно прорывающиеся сквозь ткань, будто могли вырваться наружу и схватить тебя. Но эти темно-красные цветы добавляли иную ноту. Надежду. Напоминание о том, что цветок может расцвести, несмотря ни на что.

Это послание было для меня самой. То, во что я отчаянно хотела верить. Поэтому я перенесла его на холст.

Но чего же не хватало?

Я снова вгляделась в картину. Ей не хватало настоящего. Чего-то подлинного. Частицы меня, которую я боялась кому-либо показать.

Мой взгляд метнулся к палитре. Ни один из оттенков не подходил. Я схватила ультрамарин и выдавила его на палитру, смешав с красным периленом. Получился насыщенный фиолетовый.

Я взяла кисть и не дала себе ни секунды на раздумья. Прямо в центр холста, в самую глубину туннеля из колючек, я нарисовала сердце. Настоящее, не мультяшное. С четырьмя камерами.

Сменив кисть, я вернулась к перилену и добавила капли, чтобы сердце словно кровоточило. Потому что за то, чтобы расцвести в темноте, всегда приходится платить. И ты должна быть готова к этой цене.

Я сделала шаг назад и склонила голову. Смотреть на картину стало неуютно, будто собственная кожа стала тесной. Но это хорошо. Неуютно – значит, работа вышла на новый уровень.

Брут залаял два раза. Я потянулась к телефону, проигнорировала десятки уведомлений и выключила музыку. В дверь постучали.

– Это я, – донесся голос Линка.

Что-то скользнуло по коже. Ожидание? Волнение? Смешение чувств было странным. Новым. Я никогда раньше такого не испытывала.

Пару шагов и я у двери.

– Пароль? – спросила я.

Из-за двери раздался тихий смешок:

– Чизбургер.

Я усмехнулась, открывая:

– Чизбургер?

В руках у Линка был бумажный пакет с ретро-логотипом The Pop – знакомые бирюзовые и красные цвета.

– Уже почти десять вечера, и я почти уверен, что ты не ела с самого утра.

– Я съела батончик, – возразила я, но желудок предательски заурчал.

– Ну, тогда, может, мне стоит забрать этот чизбургер с карамелизированным луком, сырную картошку и клубничный милкшейк обратно домой? – с вызовом сказал Линк.

Моя челюсть слегка отвисла:

– Откуда ты знаешь, что это мой заказ?

– Спросил у Коупа, прежде чем позвонить им.

Я напряглась:

– Скажи, что ты не рассказал ему, что случилось сегодня?

Лицо Линка омрачилось:

– Не рассказал. Но тебе стоит.

Я впустила его, качая головой:

– Ты не знаешь мою семью. Если они заподозрят хоть что-то, вся орава тут же переедет ко мне. Одиночества мне больше не видать.

– И это плохо? – спросил Линк, направляясь к кожаному дивану у дальней стены и ставя еду на старый обрызганный краской кофейный столик.

Я собрала кисти и понесла их к раковине:

– Не то чтобы я не люблю их общество. Просто... мне нужно побыть одной.

Линк внимательно смотрел, как я мою кисти:

– Ты не фанатка толпы, да?

Я чуть улыбнулась:

– С чего ты это взял?

Он усмехнулся:

– Понимаю. Но ты подумай, как они себя почувствуют, когда узнают, что ты им не сказала.

Я вздрогнула, аккуратно раскладывая кисти сушиться:

– А вдруг они и не узнают? Я много думала, и эта записка не похожа на дело рук профессионала. Те бы не стали оставлять следы.

– Тут ты, возможно, права. Но кто-то хотя бы хотел тебя напугать.

Я помыла руки под теплой водой:

– Мы даже не уверены, что это было направлено именно на меня. Может, глупая шутка и им было плевать, кому достанется записка.

Линк смотрел, как я перешла к дивану, его взгляд преследовал меня, как тепловой прицел:

– Возможно. Надеюсь, что ты права. Но мы должны быть пока что осторожными.

Мы.

Я заметила это крошечное слово. Я никогда не была частью мы. Даже до того, как жадность отца разрушила мою жизнь. Я всегда была только я.

Быть частью чего-то большего – приятно. Даже если всего на мгновение. Я не чувствовала себя такой одинокой.

– Я буду осторожна, – пробормотала я, потянувшись к пакету. Брут уже сидел в ожидании, слюнка стекала по его морде – он явно мечтал о картошечке или кусочке бургера.

Но Линк ловко перехватил пакет:

– Пообещай мне.

Я приоткрыла рот:

– Ты серьезно держишь заложником мой чизбургер с карамелизированным луком?

Он поднял бровь, и в его глазах заиграла озорная искра:

– Я не брезгую использовать еду, чтобы добиться своего.

– Конечно, – буркнула я. Но он не собирался сдаваться. – Ладно, ладно. Обещаю быть осторожной. Даже звук на телефоне выключать не буду.

Линк отдал мне пакет:

– Уже лучше.

Я вытащила бургер:

– Ты играешь грязно.

– Нет, я просто играю на победу.

Мурашки побежали по коже от того, как это прозвучало. Я поспешно прогнала ощущение, переключилась:

– Удивлена, что ты оставил бедную беззащитную меня, чтобы поехать за ужином.

– Я не оставлял.

Я посмотрела на него:

– Они не доставляют так далеко.

Озорная улыбка снова вспыхнула на его лице – та самая, к которой я начала привыкать:

– Доставляют, если предложить водителю сотню.

Я фыркнула, закатив глаза:

– Деньги не решают все, но, похоже, когда речь идет о чизбургерах – вполне.

Улыбка, к которой я начинала привязываться, вдруг исчезла с его лица:

– Не решают все. Даже близко.

17

Линкольн

Что-то в том, как она произнесла: «Деньги не решают все», задело за живое. А вместе с этим пришло еще одно – неожиданное – ощущение.

Сомнение.

А не швыряюсь ли я деньгами с той же холодной отстраненностью, с какой это делал мой отец?

Арден отложила бургер на кофейный столик.

– Я просто пошутила. Не хотела…

Я отмахнулся:

– Все нормально.

Ее взгляд стал жестче. В глазах вспыхнул тот самый стальной огонь:

– Нет, не нормально.

Я открыл рот, чтобы бросить какое-нибудь дежурное «все в порядке», но Арден опередила меня.

– Не ври мне. – В ее серо-сиреневых глазах была мольба. – Можешь не говорить, что оставило эти тени в твоих глазах. Но только не ври. Не после того, как я рассказала тебе о самых тяжелых моментах своей жизни.

Я выругался себе под нос. Блядь, она была права. Я бы был последней сволочью, если бы начал выдумывать красивые истории, чтобы прикрыть то, что задело меня по-настоящему. Но выложить все как есть? Это было не в моем стиле.

Потому что когда ты выкладываешь все на стол, это становится оружием. Оружием против тебя. И отец научил меня этому лучше всех.

Мой взгляд скользнул к картине, что стояла в центре комнаты. Она вцепилась в меня – как и все искусство Арден. Но эта была другой. Более честной. Голой.

Я смотрел на кровоточащее сердце. Эти шипы могли его как защищать, так и держать в заточении. А может, были просто метафорой – жесткости внешнего мира. Но цветы… они цвели несмотря ни на что.

– Это красиво, – прошептал я.

Арден проследила за моим взглядом, потом долго смотрела на картину.

– Думаю, она мне нравится.

– Ты не всегда любишь свои работы?

Она покачала головой, темные пряди выскользнули из пучка, в волосах застряли пятна краски.

– Нет. Но эта... она меня пугает.

– И это хорошо? – Я хотел знать больше. Все. Как устроен ее красивый, сумасшедший мозг, особенно в момент творчества. И разве это не было чертовски нечестно? Я хранил свои тайны, как последний ублюдок, но хотел ее – целиком.

– Страх, дискомфорт – это значит, я чувствую. Искусство должно заставлять чувствовать. – Она снова посмотрела на холст. – Иногда, если повезет, кусочки сходятся, и я нахожу правду.

Сердце в груди забилось сильнее:

– А в этой что за правда?

– Иногда, чтобы расцвести, надо истечь кровью. – Голос был не шепотом, но в нем была спокойная сила. И хрипотца. Как те шипы на холсте.

Ее слова затерли прежние. Залили их с головой. И сделали меня безрассудным.

– Мой отец убил мою мать.

Моя правда. Моя кровь – на холсте.

С такими словами я ожидал шок. Вздох. Все, что угодно. Но не от Арден. Она просто смотрела на меня. Принимала. И ждала. Не бросила ни одной банальной фразы, которые я слышал тысячу раз:

«Мне жаль твою утрату».

«Теперь она с ангелами».

«Она всегда будет рядом, в твоем сердце».

Нет, у Арден все было иначе. Молчание говорило за нее. Молчание, в котором было принятие. В нем было приглашение – рассказать еще. Поделиться еще каплей крови.

– Он не выстрелил ей в голову. Не вонзил нож в сердце. Но он убил ее – все равно.

И только тогда Арден заговорила. Дала мне слова. С ними – еще больше понимания:

– Есть тысячи способов убить человека.

Я сжал колени, пальцы вцепились в джинсы, пока не начали неметь.

– Да. А мой отец – мастер не оставлять улик.

Она не отводила взгляд. В нем было столько принятия, что я пошел дальше:

– Ему нужна власть. Контроль. Он должен чувствовать, что может заставить всех вокруг подчиняться. – Перед глазами вспыхнули черты его лица. Каменное, холодное. – Он выстроил для нее идеальную ловушку. Пообещал навсегда. Пообещал красивую жизнь. А потом запер в башне, пока изменял каждый день, унижал, внушал, что она ничто. Просто дорогой аксессуар.

Ее «башней» стал пентхаус на Верхнем Вест-Сайде. Вид на парк. Обещание навсегда. Но «навсегда» стало тюрьмой.

Пальцы сжались так сильно, что побелели. Ноги онемели. Но я не остановился.

– Он душил ее по капле. Гасил свет в ней. Она пыталась бороться. Брала нас с Элли из школы и везла на Кони-Айленд. Давала нам ложиться спать в полночь, кормя всяким мусором, который отец запрещал. Мы смотрели «Балбесов», «Инопланетянина» и «Капитана Крюка». Она читала нам сказки, озвучивала всех героев.

Голос предательски дрогнул. Перед глазами стояла мама, читающая «Там, где живут чудовища», пока я смеялся до боли в животе.

– Она пыталась уйти, – выдавил я. – Но отец сразу все узнал. Бросил ей на стол досье. Доказательства, что она – якобы – плохая мать.

В глазах Арден вспыхнул огонь:

– Он угрожал забрать вас у нее.

– Элли почти ничего не помнит. Только то, как мама стала… другой. Как будто она была, но уже не жила. Не играла. Не озвучивала персонажей. Просто уходила. В бутылку. И не вернулась.

Я не заметил, как она подошла. Но вдруг ее пальцы оказались в моих. И они были не хрупкими. Они были крепкими. Как и она.

Она пробралась сквозь мою мертвую хватку и заставила держаться за нее. В тот момент я чувствовал все. Ее силу. Ее доброту. Капли краски на коже – цену, которую она платила за искусство. За то, что достало меня до самой души.

Я смотрел на наши переплетенные пальцы. Еще один вид искусства.

– Она вылетела с моста на севере штата. Элли было шесть, мне семнадцать. В ее крови алкоголя было вдвое больше нормы. Отец выдал все за несчастный случай. Сам рыдал, играл роль убитого горем вдовца. Но на месте аварии не было следов торможения.

Арден сжала мои пальцы. Так же крепко, как я держался за нее.

– Потеря и кража.

Я поднял взгляд.

– Путаница чувств, – хрипло сказала она. – Ты потерял ее. Злишься, что, возможно, она не боролась до конца. Злишься на отца. За его жестокость. За то, что убивал ее.

– Путаница, – повторил я. – Как на твоей картине.

Ее губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке:

– Верно.

– Я плохо делюсь такими штуками.

– По-моему, у тебя хорошо получается.

Я выдохнул. По-настоящему. Впервые за долгое время.

– Иногда, чтобы расцвести, надо истечь кровью, – повторил я ее слова.

– Иногда, – кивнула она. – Главное – что ты делаешь с этой болью. Превращаешь ли ты ее в свет. Или в тьму.

– Ты приносишь свет.

Настоящая улыбка озарила ее лицо.

– Не все со мной согласятся. Особенно если посмотреть на мои картины.

Я покачал головой:

– Значит, они просто не видят. Не видят тебя. Потому что только пройдя через тьму, можно дотянуться до света.

– Именно так я и думаю. Одно не существует без другого.

И правда – не существует.

– Я знаю эту путаницу, Линк, – мое имя прозвучало на ее языке, как ласка, как прикосновение. – Я знаю, как это – скучать по кому-то и одновременно ненавидеть. Я до сих пор не уверена, что когда-нибудь смогу простить отца за то, чего он нас всех лишил. Не уверена, что смогу простить мать – за то, что, возможно, она была соучастницей. Но это не мешает мне любить их обоих.

Каждое слово било прямо в грудь. Потому что я чувствовал ту же борьбу, когда думал о маме. Я заставил себя отпустить ее руку, хоть это было последнее, чего мне хотелось. Повернулся, вытащил телефон, ввел код и открыл последний снимок в альбоме.

– Она была и тьмой, и светом, – хрипло сказал я, разворачивая экран к Арден.

Я знал это фото наизусть. Если бы у меня был хоть капля художественного таланта, я мог бы нарисовать его с закрытыми глазами.

Мне было двенадцать, Элли – всего год. Мы шли по траве в Центральном парке, держась за руки. Я за одну, мама – за другую. Элли сияла, у нее была беззубая улыбка, мама – живая, смеющаяся. У нее были такие же волосы – светло-русые с оттенком корицы, как у Элли, но глаза... серые. Таких больше ни у кого из нас не было.

– Она красивая, – прошептала Арден.

Я ничего не ответил. Просто провел пальцем по экрану, переключив фото. Официальный портрет, сделанный за месяц до ее смерти. На нем не было жизни. Даже в шестилетней Элли, сидящей рядом с матерью – женщиной с потухшими глазами.

– Сколько боли, – почти неслышно сказала Арден. – И ярости, – добавила она, переводя взгляд на моего отца. Его идеально уложенные темные волосы. И те самые темно-карие глаза.

– Я похож на него. И ненавижу это, – пробормотал я.

Взгляд Арден метнулся ко мне, сверкнул.

– Вот уж черта с два. – Она протянула руку, кончиками пальцев коснулась кожи под моими глазами. – В них есть свет. Жизнь. В его – пустота. Ты не можешь быть менее похожим на него.

Внутри что-то сдвинулось. Будто меня перекалибровали, без моего разрешения.

– Спасибо, – прошептал я.

Ее рука отпрянула.

– Спасибо, что показал мне это.

Мы долго смотрели друг на друга. Потом я заставил себя отвернуться:

– Не думаю, что ты будешь так благодарна, когда бургер остынет.

Она усмехнулась:

– Ела и похуже, чем холодный чизбургер.

Я открыл ванильный милкшейк и макнул в него картошку фри:

– По крайней мере, это не испортится.

Арден с ужасом наблюдала, как я закинул картошку в рот.

– Ты это сейчас серьезно? Картошка фри и молочный коктейль?

Я расхохотался:

– Скажешь тоже, будто я лук с печенью на мороженое кладу.

– Да ты почти это и сделал, – обвинила она.

– А ты пробовала хоть раз? – Я прищурился.

– Мне не надо пробовать, чтобы знать, что это мерзость.

Я взял еще одну картошку, макнул в коктейль и протянул ей:

– Боишься, да?

Это зажгло ее огонек. Она распахнула рот, и я вложил туда картошку. Я не мог отвести взгляда, пока она жевала. Медленно ее брови поползли вверх, выражение лица сменилось на ошарашенное и... довольное.

– Ну что, вкусно? – Я сам не знал, почему мне так важно было, чтобы ей понравилось мое странное пристрастие.

Улыбка растянулась по ее лицу:

– Черт бы тебя побрал, Ковбой. Теперь я тоже чокнутая, которая макает картошку в коктейль.

– Думаю, ты переживешь, – я подался вперед и провел большим пальцем по ее нижней губе, стирая капельку коктейля.

Ее губы приоткрылись, она резко вдохнула. Наши взгляды встретились, и в ее глазах закружилось желание, делая сиреневый почти черным. Мой палец замер, касаясь той идеальной, мягкой кожи ее губ.

Арден наклонилась ближе. Моя рука скользнула по ее щеке, пальцы запутались в растрепанных волосах. Господи, мне нужно было ее поцеловать. Нужно было знать, будет ли она затягивать, как ее искусство, – без пощады. Мы были так близко, что наши дыхания смешались.

Брут залаял – громко и требовательно.

Арден вздрогнула, резко отшатнулась, вынырнув из того тумана, где мы оба потерялись. Она рассмеялась, щеки покрылись румянцем:

– Он злится. Обычно к этому моменту я уже делюсь с ним картошкой.

Я зыркнул на Брута:

– Не уверен, что он ее заслужил, – проворчал я.

Вот же чертов пес – обломщик.