Текст книги "Прекрасное изгнание (ЛП)"

Автор книги: Коулс Кэтрин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Кэтрин Коулc
Прекрасное изгнание

Для всех, кто боится впустить любовь…

Сделайте шаг, даже если дрожите от страха.

Ведь самые прекрасные вещи находятся по ту сторону этого страха.

Пролог

Возраст одиннадцать лет

Папа вытянул карту из колоды, разглядывая ее так, будто перед ним был древний артефакт, а не очередная подделка. Мы с мамой обменялись взглядами, каждая по-своему пытаясь догадаться, что он задумал. Он сунул карту в веер остальных и потянулся за следующей, сделав паузу.

Подняв голову, он сначала посмотрел на маму, потом на меня. Его темно-каштановые волосы были чуть растрепаны, а не идеально зачесаны назад, как он привык делать для суда. И на нем были джинсы с поло, а не один из тех дорогих костюмов. Но больше всего мне нравился огонек озорства в его зеленых глазах – тот самый, который говорил, что он затеял какую-то пакость и получает от этого удовольствие. В последнее время я почти его не видела. Со всеми этими бесконечными делами, в которых он утопал с головой, этот взгляд стал редкостью. Наверное, поэтому я ценила его еще больше.

Папа поднял карту, покрутил ее в пальцах и бросил рубашкой вниз.

– Джин, – объявил он.

– Он жульничает, – обвинила его мама, но в ее голосе звучала только улыбка, а в ее взгляде – одна лишь любовь.

– Ничего подобного, – возразил он, выпрямив спину с напускной важностью. Он разложил карты, чтобы мы увидели.

Он нас снова разгромил. Три туза. Три девятки. И стрит на четыре карты по червам.

Я села глубже в огромное кожаное кресло и швырнула свои карты на журнальный столик:

– Ну точно жулик. Три раза подряд.

Папа усмехнулся, собирая карты, чтобы перетасовать:

– Может быть, в этот раз тебе повезет.

– Зато ты хотя бы раз выиграла, – сказала мама мне. – А я еще ни одной партии не взяла.

– Мы всегда можем перейти на скрэббл. Ты нас тогда точно уделаешь, – я прикусила язык под маминым взглядом. – Вернее, сделаешь нам всем по полной программе.

Мамино строгое выражение смягчилось, в ее глазах мелькнуло веселье:

– Хорошо выкрутилась. После этой партии – скрэббл.

Так всегда и было: сначала джин рамми, где побеждал папа, потом скрэббл, где мама выигрывала у нас обоих. Впрочем, неудивительно: она ведь все время проводила среди книг. Все в нашем пригороде под Бостоном чем-то помогали, участвовали в благотворительности. Мама поддерживала библиотеку.

Это было ее любимое место, как и библиотека в нашем доме – ее любимая комната. Поэтому семейные вечера мы проводили именно здесь. Для меня комната казалась слишком строгой: темные деревянные панели, полки от пола до потолка. Днем сюда лился свет из сада и леса за окном, но ночью... казалось, будто стены и книги давят со всех сторон.

– А давайте так: если я выиграю следующую партию, можно будет позвонить Клэр? – с надеждой спросила я.

Мамин взгляд ясно дал понять, что шансов у меня почти нет:

– Шеридан, это семейный вечер. Дай маме хоть раз победить.

Папа усмехнулся:

– Ей одиннадцать. Она уже начинает считать нас скучными.

– Даже не напоминай, – вздохнула мама нарочито трагично. – Не успеем оглянуться, как будем провожать ее в колледж.

Я закатила глаза и подтянула колени к груди:

– До колледжа мне еще долго. Надо хотя бы школу закончить.

В этот момент зазвонил телефон. Папа достал его из кармана. Мама бросила на него взгляд, который заставил бы меня отказаться от любой затеи, но папа только ответил:

– Привет, Нолан. – Пауза. – Да, у меня тут есть нужные бумаги. – Еще пауза. – Дай я их найду и перезвоню.

Папа убрал телефон и поднялся с кресла.

– Робби, – сказала мама тихо, но жестко. – Сегодня семейный вечер. Ты обещал.

В ее серо-сиреневых глазах – таких же, как у меня, – была мольба.

– Нолану просто нужно кое-что по делу. Пять минут.

Но это никогда не было пять минут. Стоило папе уйти в кабинет, он пропадал там часами. Я понимала: он любил свою работу, относился к ней серьезно. Но в последнее время все чаще и чаще она забирала его у нас.

– Пять минут, – пробормотала мама, отбрасывая с лица светлые волосы.

– Блайт, – его голос стал жестким, – не начинай. – И он вышел из комнаты.

Я представила, как он идет по коридору, спускается по лестнице и заходит в свой кабинет с огромным камином и темной деревянной отделкой. Когда-нибудь в моем доме не будет ни панелей, ни обоев – только свет и окна.

Я посмотрела на маму. Она сидела в таком же кожаном кресле, как у меня, и смотрела на место на диване, где только что сидел папа, будто там могла найти ответы.

Я опустила взгляд на свои джинсы, намотала на палец торчащую нитку. Мама терпеть не могла эти джинсы с дырками и потертостями. Я натянула нитку так сильно, что она перетянула палец.

– Вы с папой разведетесь? – тихо спросила я.

Я посмотрела на нее, чтобы уловить малейший признак лжи – ее рот тогда становился тонкой линией, а у уголков появлялись скобки морщинок.

Ее глаза широко распахнулись от удивления:

– Нет. Конечно нет. С чего ты это взяла?

Я натянула нитку еще сильнее:

– Вы много ссоритесь. И папы почти не бывает дома.

Мама вздохнула, наклонилась ко мне и освободила мой палец от нитки, разогревая его в своих ладонях:

– У него сейчас сложный период на работе. Но он старается все исправить. Быть с нами чаще.

Я кивнула, не до конца веря.

– Ты в порядке?

Ее лицо стало мягче, нежнее:

– Моя милая девочка. – Она поцеловала меня в висок. – Со мной все хорошо.

Но это была ложь. Она не была в порядке. Сегодня был первый вечер за долгое время, когда все напоминало о прошлом. Может, она и правда верила, что мы вернемся туда – к тому, что было.

Я не могла представить, как можно быть с кем-то так долго, как мама с папой. Они познакомились, когда она только поступила в Йель, а он был на третьем курсе. С тех пор вместе. Он сделал ей предложение сразу после окончания юрфака. Наверное, за столько лет у всех бывают трудные времена. Просто у многих моих подруг родители решили, что этих трудностей хватит для развода.

Раздался звонок в дверь – трехтональный звон, эхом разнесшийся по старому дому. Я невольно напряглась. Если еще один коллега папы сорвет семейный вечер, мама будет в бешенстве.

Мама сжала мою руку:

– Шеридан. У нас все хорошо. Я обещаю. Ничего не изменится.

Господи, как же мне хотелось в это верить.

Снизу донесся голос папы, но его внезапно прервал странный звук. Что-то между хлопком и треском. Как фейерверк.

Но в фойе, полном антиквариата, фейерверков точно быть не могло.

Пока я пыталась сложить все в голове, я видела, как кровь отхлынула от и без того бледного лица мамы. Я всегда была их смесью. У меня были темно-каштановые волосы от папы, и кожа с легким оливковым оттенком, как у него. Но глаза были мамиными – серо-сиреневыми, которые темнели, когда я злилась или расстраивалась.

Мамина кожа напоминала слоновую кость, из-за чего ей приходилось пользоваться солнцезащитным кремом даже в пасмурные дни. Но сейчас ее лицо было почти серым. Еще один хлопок, как фейерверк, и мама резко вскочила, бросившись к телефону, спрятанному в углу библиотеки. Она прижала трубку к уху, пальцы уже нажимали клавишу набора, но тут она замерла.

– Мертв. – Она хлопнула себя по карману и выругалась – словом, которое я раньше от нее не слышала. – Я оставила мобильный на кухне... – Ее голос оборвался, и она на секунду застыла. Раз. Два. Три. А потом резко сорвалась с места, схватила меня за руку и рывком подняла.

– Что..?

Мама зажала мне рот ладонью, не дав договорить. Другой рукой она приложила палец к губам, требуя тишины. Паника вспыхнула во мне и разлилась по мышцам, как электрический ток.

Она снова схватила меня за руку и потащила в коридор. Внизу послышались голоса. Шаги.

– Где, блядь, они? – раздался злой голос.

Пальцы мамы дрожали на моем запястье.

– Вы платили ему слишком много. Этот дом слишком большой, – сказал второй голос, в котором сквозила усмешка.

– Ну, теперь мне больше не придется этого делать, правда? – отозвался первый.

Мама быстро пошла по коридору и внезапно остановилась у одной из стеновых панелей. Ее пальцы скользили по шву, пока она не нашла нужное место. Она надавила, и панель со щелчком открылась.

В доме было полно таких потайных мест: от тайных шкафов до мини-лифта для посуды. Раньше они служили лучшими укрытиями в игре в прятки, но сейчас все было иначе. Сейчас это было по-настоящему страшно.

Мама запихнула меня внутрь, где хранились швабра и хозяйственные принадлежности. Место было таким узким, что я не верила, что она сможет закрыть панель снаружи. Я схватила ее за руку.

– Мам, что ты..?

– Сиди здесь. Что бы ты ни услышала – не выходи. Поняла?

– Мам…

Она обняла меня крепко-крепко.

– Люблю тебя до последнего уголка Земли.

Я вцепилась в ее свитер, в мягкий кашемир.

– Залезь сюда со мной.

Она аккуратно разжала мои пальцы и покачала головой.

– Я не могу.

Снизу послышались шаги.

– Мам, – прохрипела я.

– Ни звука. – Она быстро закрыла панель.

В укрытии было так тесно, что мне казалось, будто я задыхаюсь. Здесь не пахло нашим домом. Только пыль и чистящие средства забивали нос. Было темно. Совсем темно, кроме тонкой полоски света, просачивающейся через стык досок.

– Блайт, – произнес кто-то. Голос был мягкий, но в этой мягкости что-то неестественное, как улыбка, за которой пряталась ложь. Точно так же мамино лицо выдавали морщинки у губ, когда она пыталась скрыть правду.

Я прижалась лицом к щели, пытаясь увидеть хоть что-то. Прямо передо мной виднелся коридор: старинный ковер на блестящем паркете, картина на противоположной стене.

Я уставилась на мазки кисти. Некоторые были резкими и злыми, другие – плавными и спокойными. Никогда раньше я этого не замечала, хотя проходила мимо этой картины каждый день.

– Что вы здесь делаете? – мама старалась говорить спокойно, но голос ее дрожал. – Где Роберт?

Раздался укоряющий цокот.

– Ну же, Блайт. Не притворяйся дурочкой. Тебе это не идет.

Мама на мгновение замолчала.

– Что вам нужно? Что бы ни понадобилось, я вам все отдам.

– Как мило с твоей стороны. Правда, трогательно. Всегда была ты почище своего благоверного. – Голос звучал так, будто этот человек знал моих родителей, но я не могла припомнить ни имени, ни лица.

– Пожалуйста, – выдохнула мама. – Не причиняйте нам вреда. У нас есть дочь.

Шаги, приглушенные ковром.

– И где же эта дочь сейчас?

Все мое тело затряслось. Будто молния ударила в меня, и теперь по венам текли одни только ее остаточные разряды.

– Она на ночевке. У подруг по школе, – ответила мама, и голос ее дрожал так же, как я.

Молчание.

– Ты бы мне не солгала, Блайт? Я не люблю, когда мне лгут.

Слезы катились по моим щекам, пока я снова наматывала на палец ту самую нитку от джинсов. Так туго, что, наверное, до крови.

– Я не лгу, – прошептала мама.

Мужчина задумчиво хмыкнул, и его тень заслонила ее. Я сильнее прижалась лицом к щели, чтобы лучше видеть. В поле зрения попал носок ботинка. Кожаная, темно-коричневая обувь с изящной строчкой. В центре – герб в форме щита с львом. Над ним – надпись на латыни, но разобрать ее я не смогла.

– Знаешь, я тебе верю, – сказал он. – Ты всегда была послушнее Робби. Но боюсь, уже слишком поздно. Что он мне задолжал, оплачено кровью. А из-за его предательства придется расплачиваться и тебе.

Ботинок исчез, и снова раздался тот самый хлопок.

Но теперь я знала, что это не петарда. Это было нечто гораздо хуже.

Мама дернулась, исчезла из моего поля зрения, а потом снова появилась, пошатнувшись. Она прижала руку к груди и медленно опустилась на пол. Кровь растекалась по ее светло-сиреневому кашемировому свитеру – тому самому, что так мягко ощущался под моими пальцами.

Перед глазами поплыли черные пятна. Дышать. Я должна дышать.

Я делала короткие глотки воздуха. Больше не получалось.

Мамины серо-сиреневые глаза – наши глаза – распахнулись широко... и застыли, больше не мигая. Ее руки обмякли, раскинувшись на старом ковре. Тот самый, на который она всегда велела мне не проливать сок.

Но теперь проливалась она сама. Ее жизнь стекала в узоры ковра.

Тень снова скользнула по ее телу, и в поле моего зрения вошел мужчина. Он выглядел так, будто принадлежал этому миру. Будто жил в одном из особняков за несколькими акрами отсюда. Человек, которого мы могли встретить в клубе или на воскресной службе. Светло-коричневые брюки, рубашка на пуговицах, немного растрепанные светло-русые волосы.

Но руки выдавали в нем совсем другого человека: черные перчатки и пистолет в ближайшей ко мне руке.

Меня затрясло так сильно, что я почувствовала, как по ногам стекает горячая жидкость, пропитывая джинсы.

– Проверь ее, – сказал другой голос. Тот самый, что насмехался над моей мамой. Тот, кто приказал пролить ее кровь. Тот, чей ботинок со львом я запомнила навсегда.

Мужчина передо мной присел на корточки, стараясь не наступить в лужу крови – в мамину кровь. Два пальца в перчатках осторожно коснулись ее шеи. Он повернулся, глядя на того, кого я не видела.

– Мертва.

Мои ноги подкосились. Ушла. Моя мама. Черные пятна снова заплясали перед глазами, грозя утащить меня в небытие.

– И слава Богу, – прошипел тот голос. – Обыщите каждый угол этого дома. Я хочу быть уверен, что эта соплячка действительно на ночевке. Если нет – убить.

Его шаги начали удаляться по коридору, но слова продолжали гудеть в моих ушах.

Ночевка… Мамино спасение для меня. Ее красивая ложь, которая дарила мне жизнь.

Но это не та, что была теперь мама. И не та, что стал папа. В груди разлился огонь, когда я медленно сползла на пол, сжимаясь, чтобы поместиться в узком укрытии. Я больше не могла держаться на ногах.

Все, чего я хотела, – уйти вместе с ними. В ту же тьму. В тот же покой.

1

АРден

Настоящее

Я уставилась на картину, ощущая, как внутри поднимается волна раздражения, закручиваясь темными клубами, пока я всматривалась в изображение и мазки кисти, а из динамиков гремела тяжелая музыка. Ничего не выходило. Чего-то не хватало. Возможно, работа слишком напоминала мои прежние картины. Или, может быть, в ней чувствовалась какая-то фальшь.

Я работала в разных техниках: металл для скульптур, масло для холстов, иногда пастель или уголь. Это был мой способ справляться с тьмой внутри. Пропускать ее сквозь себя и изливать на поверхность.

Кто-то сказал бы, что это полезно. Приемная семья, в которую я попала на другом конце страны, так и считала. Но правда была в том, что я так и не нашла общий язык с этой тьмой. Мы бесконечно сражались, но я ни разу не выигрывала войну – даже сейчас, в двадцать пять.

Поэтому моя мастерская, спрятанная в горах Центрального Орегона, сейчас была залита светом. Так я прогоняла собственные страхи, так же как изгоняла их на холстах. Ирония в том, что при всей моей боязни темноты вдохновение ко мне приходило именно ночью.

Возможно, тьма так пыталась удержать меня в своих объятиях, проверяя, хватит ли у меня смелости снова встретиться с ней лицом к лицу. Я уставилась на холст еще сильнее. Картина вышла тревожной, мрачной: деревья, сливающиеся в туннель, будто манили подойти ближе. Но чего-то все равно не хватало.

Я раздраженно зарычала, и Брут поднял голову со своего лежака в углу, серые уши дернулись. Этот огромный кане корсо всегда следил за мной. Он был еще одним оружием в моем арсенале против тьмы.

– Все нормально, – пробормотала я, направляясь к раковине у дальней стены. Наполнив миску растворителем, я принялась отмывать кисти.

Эта рутина была для меня своего рода медитацией – редкой для меня вещью. Потому что сидеть на подушке под тихую музыку было явно не моим способом очищения. Мне нужно было движение, ярость, ритм тяжелого рока и металла. Я находила это в искусстве и джиу-джитсу.

Обе вещи стали для меня подарком. Их мне дали люди, которых я встретила там, где меньше всего ожидала. После месяцев в приемных семьях и программы защиты свидетелей в Бостоне меня отправили далеко от того мира, в новую семью, которая ничего не знала ни о бостонской элите, ни о судьях, берущих взятки и губящих этим целые жизни.

Когда привычный коктейль из злости и вины снова заплескался внутри меня, я сделала глубокий вдох и напомнила себе, где я сейчас.

С Колсонами.

Семья, которая состояла из родных детей, усыновленных и приемных, но была ближе любой, что я знала раньше. Может, именно осознанный выбор делал нас такими.

Нора Колсон выбрала продолжать брать в дом детей даже после того, как потеряла мужа и одного из сыновей в автокатастрофе. И брала не простых детей, а самых сложных, самых сломленных. Так что неудивительно, что именно к ней я попала – почти немая, боящаяся даже собственной тени.

Но она и ее мама, Лолли, помогли мне выкарабкаться из этой раковины, насколько это было возможно. Так же, как они помогли каждому, кто переступил их порог. Там были Коуп и Фэллон, ее родные дети, усыновленный сын Шеп, и еще Роудс, Трейс и Кайлер, такие же приемные, как я.

Мы были лоскутным одеялом из разных нитей и тканей, но вместе создавали нечто гораздо большее, чем по отдельности. Что-то по-настоящему красивое.

Но это не отменяло того, что я порой чувствовала себя лишней. Слишком странной. Не особенно хорошей в общении с людьми. Мне лучше давались краски, металл, животные и спарринги – все то, где не нужно было подбирать слова.

Разложив последнюю кисть на полотенце, я выгнула спину, пытаясь снять напряжение. Позже придется залечь в ванну с солью – вечная проблема после того, как проведешь слишком много часов на ногах. Но сначала нужно было размяться.

Я взглянула на часы. Чуть больше пяти утра. Потом перевела взгляд на Брута.

– Пойдем в зал?

Пес глухо зарычал, мгновенно поднявшись на лапы. Он обожал зал Кая, не за само помещение, а за то, сколько внимания ему там уделяли.

Я усмехнулась.

– Тебя расстроит, что сейчас там никого нет.

Брут просто продолжал тяжело дышать, словно говоря, что его это не волнует.

Я схватила спортивную сумку с видавшего виды кожаного дивана и выключила музыку. Диван был мне и складом, и кроватью, и иногда даже обеденным столом, потому что я проводила здесь больше времени, чем в гостевом домике по соседству. Но этого было достаточно. И спалось мне здесь все равно лучше, чем в настоящей кровати.

Забежав в маленькую ванную, я быстро переоделась в тренировочную форму и направилась к выходу. Брут уже был рядом, мой почти безмолвный спутник.

Как только я вышла на улицу, включились автоматические фонари, осветив гравийную стоянку и подсветив мою главную гордость: красный Ford F-150 1979 года. Снаружи он выглядел так себе, но внутри был идеален.

Это была первая вещь, которую я купила на деньги, заработанные своим трудом. Хотя по закону мне принадлежал внушительный трастовый фонд, доставшийся от родителей, я не могла прикасаться к этим деньгам. Они казались мне запятнанными кровью. Именно за них мои родители лишились жизни.

Часть этих денег была честно заработана отцовской работой юриста и судьи, но когда ФБР раскопало их дело, стало ясно, что кто-то подкупал отца. Кто – так и не выяснили.

ФБР конфисковало все выявленные средства, но я всегда сомневалась: вдруг не все нашли? Вдруг часть успела уйти в тень? Эта мысль отравляла все.

Так что я оставила деньги на счете и ни разу не прикоснулась к ним. Лишь пару месяцев назад пришлось перевести их в другой банк, и когда я увидела сумму, меня буквально стошнило.

Но покупка Ванды – моего старенького пикапа – из собственных заработанных денег была для меня победой. Братья постоянно уговаривали меня продать ее или хотя бы отреставрировать, но я любила ее именно такой – с ржавчиной и вмятинами. В этом был ее характер.

Вставив ключ в замок, я открыла водительскую дверь и жестом пригласила Брута внутрь. Он запрыгнул в салон с грацией и силой – качествами, которые не раз спасали мне жизнь, так же как и его многолетняя подготовка в качестве собаки личной охраны.

Брут был подарком от моего старшего брата Трейса. Самого осторожного, самого правильного из нас всех. Впрочем, неудивительно, учитывая его прошлое. И не стало шоком, что в итоге он стал шерифом всего нашего округа.

Я завела Ванду, и она мягко заурчала, ее заново собранный двигатель работал идеально. Фары прорезали утреннюю темноту, освещая дороги, которые я теперь знала наизусть. И с этим светом тьма уже не казалась такой пугающей, скорее напоминала тихое одеяло. Я жаждала этого не меньше, чем желания выкрутить громкость любимой музыки на максимум.

Тишина или оглушительный хаос – у меня не было середины.

Плюс поездки в спортзал в пять утра заключался в том, что улицы были абсолютно пусты. Хотя был август, разгар туристического сезона в Спэрроу-Фоллс, в это время даже самые рьяные любители хайкинга еще спали. Так что дорога заняла всего две трети от обычного времени.

Когда я въехала на парковку за зданием на окраине города, включились дополнительные фонари. Еще один способ, которым мои братья заботились обо мне. Кай поставил их, как только я начала приходить в Haven на тренировки ранним утром или поздней ночью.

Выключив двигатель, я выскользнула из кабины и взглянула на Брута. Он терпеливо ждал, но подергивающиеся мышцы выдавали его нетерпение. Мои губы скривились в полуулыбке, которая была бы шире, если бы не ощущение пустоты после бессмысленной ночи у мольберта.

– Komm, – сказала я по-немецки.

По команде Брут спрыгнул с машины и встал рядом. Я должна была держать его на поводке. Если бы Трейс увидел нас сейчас, выписал бы мне штраф быстрее, чем я успела бы моргнуть. Но что он не знает – тому не повредит.

Мой взгляд автоматически скользнул по парковке, проверяя обстановку. Я ощущала, как в кармане у пояса упирается складной нож. Кто-то счел бы меня параноиком, но я лучше буду осторожной и живой, чем беспечной и мертвой.

Дойдя до двери спортзала, я ввела код. Кожа уже зудела от нетерпения – мне нужно было движение, нужно было почувствовать, как мои кулаки сталкиваются с грушей. Спарринг был бы еще лучше: обмен ударами, борьба с кем-то другим, но Кай бы убил меня, если бы я разбудила его до восхода солнца.

Я вошла внутрь и включила свет, озарив просторное помещение. Пространство было оформлено в черных и серых тонах, за исключением двух стен, покрытых сложными фресками, которые, я знала, Кай нарисовал сам. Я могла часами рассматривать эти яркие узоры и не уставать. Он был художником. И хотя его стиль и материалы были совсем не похожи на мои, именно это и завораживало. Я понимала, почему люди приезжали со всей страны и даже мира, чтобы он оставил на их коже неизгладимый след.

Я достала телефон из сумки, проигнорировала бесконечные уведомления и сообщения и включила музыку. Мне нужно было что-то, что заглушит шум в голове. Как только в колонках зазвучали рифы атакующего гитарного рока, напряжение немного отпустило.

Я начала с разминки, прыгала через скакалку, а затем натянула перчатки без пальцев для MMA. И перешла к той части тренировки, ради которой сюда пришла. К тяжелому мешку. Его вес был именно тем, что мне нужно. Что-то достаточно крепкое, чтобы выдержать все, что я в нем выплесну. Что-то, что я не смогу сломать всей своей злостью и тьмой, живущей внутри.

Перевалившись на носки, я подняла руки в защитной стойке перед лицом. Сначала нанесла несколько пробных ударов, а потом полностью отдалась силе своих движений. Я терялась в музыке и ритме, в этой своей медитации, которая была только моей. Это было одно из немногих мест, где я могла быть собой без страха и осуждения. Одно из двух мест, где я отпускала все, что таилось внутри.

Именно из-за этого состояния полного погружения я не услышала ничего, пока Брут не зарычал низко, предостерегающе. Сердце пропустило один удар. Только один. Я позволила себе лишь этот крошечный момент страха и слабости.

Пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Я нажала кнопку, выпуская лезвие, и развернулась, прижимая его к горлу незнакомца, заставляя того замереть на месте. Лишь когда я убедилась, что он не двинется, подняла взгляд. И посмотрела в лицо самого красивого мужчины, которого когда-либо видела.

Но я уже однажды узнала, как обманчивы бывают внешности. Никогда не знаешь, что скрывается под маской. Поэтому я оставила нож на месте, пока его ореховые глаза не расширились от удивления.

– Кто. Черт. Побери. Ты?