Текст книги "Хан Магаданский (СИ)"

Автор книги: Константин Костин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

1

Когда я первый раз услышал от царевича о том, что Царский Венец пропал, я воспринял эти слова в том смысле, что, мол, все пропало, венец захапали Романовы и все тут. Потому что – если царь убит, то что стоит забрать у него венец? Снял с головы, да и все. Если тот вообще не свалился и не покатился по полу.

Оказывается – нет.

Во-первых, царь в короне – каковой, по сути, и является Венец – постоянно ходить не будет. Корона – вещь тяжелая, и не только в фигуральном смысле, мол, тяжел ты, венец царский. Это только в мультфильме царь в короне даже спит, а в реальности он ее надевает только по особо торжественным случаям. Ну или когда захочет, царь же, кто ему запретит.

Во-вторых, Венец – это не только корона. Это, как известно, еще и Источник. Причем известно это не только верным царю людям, а также и людям, которые с удовольствием спихнули бы его сапогами с трона и уселись на него сами. На трон, не на царя, конечно. По-хорошему, Царский Источник нужно хранить еще круче, чем любой боярский, спрятать в семь подвалом, за семь дверей, за семь замков. Так, да не так. Царский Источник все ж таки немного отличается от боярского и одно из этих отличий – необходимость периодического контакта с владельцем. Потому, собственно, он и сделан в виде короны, а не, скажем семидесятипудового слитка чугуна, который еще попробуй, укради.

Все вышесказанное означает, что царь периодически свой Венец снимает – и прячет. Причем так надежно, что никто, даже его собственный сын, не знал, куда именно. Не так уж и много можно придумать мест во дворце, в которых можно оборудовать тайник для короны, не такой уж и маленькой по размеру. Тем более что сворачиваться, как боярские Источники, превращаясь в маленькую коронку, Царский Источник не мог. Значит, спрятан он где-то в Кремле. Потому что царевич Иван давал голову на отсечение – в Приказ Тайных Дел в тот день, когда его убили, царь Василий без Венца прибыл. Царевичу верить можно: он-то уж привычки своего отца знал лучше многих, да, к тому же, как глава Приказа, одним из последних царя живым видел.

В общем, можно сделать вывод, что есть три версии нынешнего местонахождения Венца:

– он найден Романовыми, спрятан или за те самые семь замков или просто-напросто сломан. При таком раскладе нам с царевичем ничего не светит, потому как Романовым с чужим Венцом контачить резона нет, они вполне могли его закопать под землю на глубину, где даже кости динозавров уже не встречаются, замуровать в камень или просто-напросто выбросить в море в самом его глубоком месте. Можно сразу разворачиваться и возвращаться на Алтай, строить свое собственное независимое царство с Иваном во главе, попутно отбиваясь от войск царя, который будет явно недоволен таким актом сепаратизма;

– Венец найден кем-то, кто Романовым не лоялен. Сей вероятный человек мог припрятать Венец для передачи законному наследнику или для собственного употребления, надеясь заставить его работать. Тут все немного попроще будет, но ключевое слово – «немного». Потому как вычислить этого человека и убедить отдать Венец – дело лишь немногим проще, чем найти корону, которую припрятали Романовы. Нужно как-то намекнуть этому неизвестному, что царевич на Москве и готов получить обратно свое наследство, при этом намекнуть так, чтобы человек этот намек понял, а люди Романовых – нет. Иначе вместо Венца получишь знакомство с необструганной плахой. Да даже если и с обструганной – приятного мало;

– Венец так никем и не найден, тихо-мирно лежит в тайнике, покрываясь пылью. Самый приятный вариант – остается только прийти и забрать его. Только для начала нужно выяснить, где же этот проклятый тайник! Потому что если Романовы его и вправду до сих пор не нашли – значит, этот тайник очень хорош. И так, с наскоку, его не вычислишь. Сам царевич понятия не имел, где он, даже примерных координат. Предполагал, что Венец – в Кремле, и все. Да еще отец как-то, будучи в хорошем расположении духа, обмолвился: «Так хорошо спрятан, что никто не додумается – как. Никто и не заподозрит…».

Я покрутил эти слова в голове так и сяк, но, как и все предыдущие разы – ни к какой догадке не пришел. После чего решил вернуться к тому, ради чего сюда и пришел.

К дому моего пропавшего человека.

2

Костька-Толока, тот самый стрелец, оставленный на Москве, жил в Замоскворечье, неподалеку от Водяного Моста. Я ему денег дал, он там домик себе и прикупил, вместо недавно сгоревшего построенный. Здешний люд несколько суеверен, на месте пожарища жить не особо хотят, поэтому достался он по дешевке. Дом желтел свежими бревнами, отдавая тем самым оттенком, который говорил о том, что Огненные Слова на него наложены в достаточном количестве. Для соседей все понятно – новый хозяин боится, что судьбу старого повторит. Ну а на самом деле – потому что мне случайные пожары моего имущества без всякой надобности.

Дом стоит, бревнами желтеет… А хозяин-то где?

Дверь подперта палкой, вроде как – вышел ненадолго. Да только на крыльцо ветром уже столько пыли и мусора нанесло, что явно это ненадолго сильно затянулось…

Коротко оглядевшись, я скользнул за калитку и, поднявшись по ступенькам, потянул за дверную ручку, резную, в виде цветочного стебля. Из темного проема дохнуло промозглой сыростью и мерзким, скребущим по позвоночнику ощущением, что сейчас на меня оттуда выпрыгнет что-то страшное до жути. Понятное дело – сам лично Охранное Слово поядренее выбирал, чтобы посторонние к Костьке не лазили. Не думал, что самому придется его на себе испытать.

Эх, жаль, что печати Разбойного Приказа у меня с собой нет. Удобная была штука, мимо любых – ну, почти – Охранных Слов проходи, сколько хочешь, задержанных парализует качественно и с гарантией… Эх, старую печать у меня забрали, а новую, естественно, никто не выдаст. Хоть ты сам себе ее делай, да только за обнаруженную фальшивую печать Приказа руку рубят сразу, не спрашивая, где ты ее взял, хоть только что с земли подобрал.

Стиснув зубы, я шагнул внутрь, быстро оглядываясь. Ага, вон он, сундучок, в котором волшебное зеркальце должно было храниться. Откинул крышку – вот оно, лежит, поблескивает тускло сквозь слой пыли…

Можно с уверенностью подытожить – с Костькой что-то случилось.

Зеркальце я забрал с собой – нечего таким ценным вещам без присмотра лежать, мало ли кто тут будет шарить, в отсутствии хозяина-то. Выскочил на крыльцо и постоял немного, пытаясь отдышаться – очень уж Охранное Слово давило, пока внутри был.

– Ты кто это будешь? – послышалось от калитки, – И зачем по чужим домам шаришь?

– Разбойный Приказ, – на автомате ответил я, и только потом взглянул, кто это тут такой любопытный. Тетушка, лет сорока на вид, похожая чем-то на мою тетку Анфию – такая же высокая, фигуристая, энергичная. В синем сарафане с вышивкой, который сшит, как здесь говорят, «на польский манер», то есть притален, отчего фигурка незнакомки очень даже бросается в глаза. Особенно та ее часть, которая через калитку свесилась, о которую тетка облокачивается…

Бррр! Я человек женатый, мне на чужие… чужих теток смотреть как бы не полагается.

– Разбойный? – охнула она, – Неужто нашли душегубов?

Тааак…

– Нет, по другому делу. Нужен нам Костька прозванием Толока, как свидетель одного дела давнего…

– Видать, очень давнего, – с ехидцей произнесла она, – Спохватились, Костечку-то нашего уже с полгода как грабители зарезали, прям рядом с домом.

Тааак…

– Где именно?

– Вон там, за углом, в проулке, – махнула она рукой.

Ну да, «прям рядом». Видел я тот проулок, до него идти и идти. В общем – понятно, что дело не в том, что вычислил его кто-то, как моего человека, а произошел несчастный случай. Нож под ребро уж точно счастливым случаем не назовешь. Эх, Костька, Костька, говорил я тебе, осторожнее быть. Был бы ты осторожнее – я б о перевороте и смене царя не от царевича узнал.

Надо будет узнать, где похоронили, да могилку в порядок привести…

3

Мои ребята на рынке «крутили карусель». В чем проблема Руси семьдесят второго века? В том, что мобильников здесь нет. Не позвонишь и не скажешь, мол, парни, я закончил, встречаемся через полчаса у дуплистой ивы. А мои зеркальца – разработка секретная и светить ими, болтая посреди рынка, тоже не вариант. Что остается? Ждать меня в условленном месте, чтоб я точно знал, куда идти. Вот только один и тот же человек, торчащий «в условленном месте», как столб, однозначно наведет подозрения. Да и группа крепких парней, кого-то ждущих и при этом – не пьющих, подозрений вызовет не менее. А нужны ли нам лишние вопросы, которые могу зародиться в головах местных жителей? Разумеется, нет. Поэтому мы договорились действовать следующим образом: один из стрельцов остается в условленном, мать его, месте, а остальные неторопливо обходят рынок по кругу. По небольшому кругу, иначе на то же место они вернутся примерно через неделю, а так – через четверть часа они снова здесь и остававшийся уходит с ними на новый круг, а в условленном, блин, месте остается кто-то другой. Так что – всегда кто-то есть, но лишних подозрений нет.

Вот в это самое условленное – да блин, задолбало эту фразу повторять! – место я и шагал. В тот момент, когда меня ощутимо толкнули в бок острым локтем. Я качнулся и поймал за руку тощенького парнишку, в потертой, но чистой одежде. На вид – сынок какого-то мастерового средней руки.

– Пусти, дяденька, пусти! – дернулся он. Ха – от подьячего Разбойного приказа так просто не вырвешься. Хотя крутился он и очень умело.

– Пусти, а то закричу! Убивают! – не особенно громко заверещал мальчишка.

– А давай я тоже закричу, – сделал я встречное предложение, – Только ты будешь кричать «Убивают!», а я «Разбойный приказ!». Кому быстрее поверят?

Пацан обмяк и повис, удерживаемый моей рукой.

– Дяденька приказный, пусти, а? Я тебя нечаянно толкнул, правда!

– А за пояс мне тоже нечаянно залез? Кто тебя так учил мошну срезать, рукосуй?

– Я не… я…

– Я не я и кобыла не твоя, – подытожил я, – Кстати, я тебе задал вопрос: кто тебя учил?

– Никто!

– Вот не лги. Судя по ухватке – либо Фимка-Лягух либо Прокоп-Крот. Кто из них?

– А… Э…

Понятно. Синий экран в глазах.

– Отвечай, – тряхнул я его, так, что зубы лязгнули.

– Дяденька приказный…

– Да не приказный я. Князь меня кличут.

Глава 18

1

Маленький мошенник – так на Руси называют карманников – замер. Судя по выражению лица в его голове, наконец, сложились отсутствие у меня печати Разбойного приказа и не тот оттенок кафтана.

– Ты не приказный, – заключил он.

– А ты догадливый.

– Что тебе нужно… Князь? – понизил он в конце голос, сообразив, что я – определенно не князь, а, значит, эту кликуху светить не стоит.

Мальчишка висел, удерживаемый мною за плечо, мимо нас проходили люди, занятые своими делами и не обращавшие внимания на мужчину, схватившего ребенка. Здесь еще не пришла мода непременно заступаться за «бедных детей», что бы те не творили. Раз поймал и держит, значит, есть за что. Разве что могли подойти хмурые мужики в кафтанах неприметного тусклого цвета, группа поддержки карманника, так сказать, но это вряд ли. На людях они тоже не полезут, потому как огрести могут сразу от всей толпы, стоит только окружающим осознать, что это – тати.

– А вот тут – недогадливый.

– Ты ж ничего не сказал!

– Думай. Вспоминай.

Пацан, к его чести, думал не очень долго.

– Дядя Прокоп меня учил, тот, которого Кротом кличут. А ты откуда его знаешь?

Откуда, откуда… Из ориентировок, которые в Приказе «сыскными листами» называли.

– Где Крот сейчас обитает, там же, где и прежде, или перебрался куда?

Немудреная ловушка, но пацан в нее попался:

– Сколько помню, он в Овчинной Слободе жил, в доме брата своего, кожевника Семена, прозванием Лебеда…

Ах ты ж, сучонок… Судя по демонстративно невинному выражению его лица, мне сейчас вешали на уши отсутствующую на Руси лапшу… а, хотя нет, была здесь лапша, на пиру, что я в честь своего свежеиспеченного боярства устроил, в ней зайца подавали. Вот эта самая заячья лапша с моих ушей и свисала.

– Семена, говоришь… Лебеда, говоришь… А давно у Прокопа брат появился?

В том же сыскном листе, который говорил о появившемся на Москве тате-мошеннике, обучавшем подростков воровству, сообщалось, что Прокоп – сирота, родители погибли в одном из московских пожаров, а других детей у них отродясь не было.

– Прости, дяденька, прости, с перепугу оговорился! Не у Семена-Лебеды, а у кожевника Ипатия!

– Ладно… – я отпустил мальчишку, – будет время, зайду к нему, поговорить о том, о сем…

– О чем, дяденька Князь?

– То не твоего ума дело. Просто скажи Прокопу, что я к нему в гости собрался, он поймет.

Отпущенный мальчишка исчез в толпе, как сахар в кипятке, а я двинулся к точке встречи. А то мои стрельцы могут занервничать и отправиться меня искать, тогда и вовсе разойдемся…

– Добрый господин, – услышал я со спины голос с отчетливым мюнхенским акцентом, – не встречал ли ты девицу по имени Кримхильда? Уже сколько времени ее разыскиваю, не могу найти…

О как. Тот самый немец, с пустым мешком за плечами, которого я встретил в трактире под Читой. Уже до Москвы добрался, надо же, все свою девицу разыскивает.

– Нет, не встречал, – развел я руками.

– Если вдруг встретите – позовите меня, пожалуйста, очень вас прошу.

– Ну, если вдруг встречу – непременно позову, – обнадежил я несчастного торговца. Очень уж он унылым и несчастным выглядел.

– Меня Бондлькрамер зовут, добрый господин… хотя меня очень редко зовут…

Мда. С такой-то фамилией – неудивительно.

– Я запомню.

Мы разошлись было, я зашагал по своим делам… и резко обернулся. Викентий, мать твою, Георгиевич, ты мозги включать не пробовал? Сам же вспомнил о том, что видел этого немца под Читой. Потом мы долго-долго ехали, что характерно – на конях, то есть чуть быстрее пешего хода. Приезжаем в Москву – а немец уже здесь. Он бегом всю дорогу бежал? Или… или очень непростой этот немец оказался. А раз непростой – то, Викентий, КОМУ ты только что неосторожно дал обещание? Здесь, на Руси, в мире волшебных Слов, любое обещание имеет силу обета. Встретишь ты эту самую Кримхильду, а позвать этого Хренокрамера забудешь – и все, кто его знает, какой откат тебя накроет. Благо, хоть, я не обещал помочь ее искать, только позвать, если встречу. Ну, если встречу, позову, за мной не заржавеет…

2

– И зачем? – спросила меня Настя, когда я рассказал ей о своем походе по рынку и о появившемся у меня плане, – Я могла бы по своим людишкам пробежаться, да то же самое у них и узнать.

– И я мог бы. Прийти, к примеру, к Переплуту, тот бы, за чаркой медовухи, мне все и рассказал. А потом о том, чем я интересуюсь, рассказал бы кому другому. Так и твои людишки – кто его знает, кому расскажут.

– А этот самый Прокоп, думаешь, не расскажет?

– Не расскажет. Потому как в лоб я спрашивать не буду.

– А…

– А как именно – извини, не скажу, боюсь сглазить.

Ну и еще потому, что, хоть мы и говорим на телеутском, но делаем это в Гостином Дворе, который испокон веков под Посольским Приказом находился. Слухачей и наушников здесь полным-полно, кто-то может и телеутский знать. Но об этом я говорить уже не стал, потому что это сильно отдавало паранойей. Пусть Настя такого слова и не знает.

– И второе – рано или поздно, но кто-нибудь заинтересуется, что за хан такой тут на Москву прибыл. Поверят в то, что я и впрямь хан – хорошо, не поверят, начнут копать – и выкопают то, что я некий тать, что себя Князем кличет, да за хана выдает. А тати тем, кто нами заинтересоваться может, неинтересны.

– В Разбойный приказ сообщат…

– И что?

– Ну да…

Мы с Настей оба в Приказе служили и знали, что просто так, за одно подозрение в то, что ты тать, в подвалы к палачам не потащат. Пустить за нами хвост – могут, но тут уж мы сами должны следить в оба глаза, не зря ж нас в том самом приказе и учили.

– Да и не до нас сейчас Приказу, Настя… – вздохнул я.

Пусть мы оба уже не приказные, но отдали Разбойному приказу часть своей жизни, родным он для нас стал. И то, что сейчас, при Романовых, с ним происходит, нам как ножом по горлу.

Мои стрельцы не просто так круги по рынку нарезали, они еще и с людьми разговаривали. Ничего конкретного не выпытывая, так, мол, давно на Москве не были, что нового слышно? Главная новость, конечно, была – новый царь, но помимо этого шел разговор и о том, что с приходом нового царя изменилось. И не все эти изменения людям нравились…

Нет, то, что можно теперь, не оглядываясь, царя Василия Кровавым называть, это, конечно, радует. Первые несколько дней. А потом свобода слова как-то приедается. В особенности, если вместе с ней приходят разброд и шатание. Ну, про то, что Чародейный приказ пропал, как не было его – это мы уже знали. Собственно, про него и до этого никто не знал, где он находится. Вместе с приказом пропали и судные дьяки, раз – и нет их больше нигде. Ну, как я понимаю, дьяки вовсе и не пропали, просто сняли свои черные кафтаны, а там поди, отличи их от обычного люда. Этому тоже люди порадовались некоторое время, очень уж мрачная репутация у судных была. Но, как это часто, и не только в семьдесят втором веке, на Руси случается – радуешься тому, что мрачные парни исчезли до тех пор, пока к тебе не придет нужда к ним за помощью обратиться. Хвать-похвать, а судных дьяков-то и нет. Вон, колдуны, уже почти не скрываясь, по рынку бродят, а завтра что – оборотни по улицам побегут?

Ну, с нечистью, положим, народ не так уж часто сталкивается, можно прожить, надеясь, что пронесет. А вот воры, грабители и разбойники встречаются почаще. К кому обокраденный или там ограбленный побежит? В Разбойный приказ, мол, спасите-помогите. А Приказа-то тоже нет.

Ну, с Разбойным дело обстояло все же не так, как с Чародейным – и здание стояло на положенном ему месте, и подьячие в крапивных кафтанах с улиц не исчезли… Почти не исчезли. Романов, надо полагать, начал везде лояльных людей расставлять, друзей, знакомых и родственников, главой Посольского приказа мужа своей сестры поставил, князя Катырева, Приказ тайных дел, как организацию наиболее серьезную, своему брату Льву поручил. Впрочем, несмотря на грозное имя, Лев Романов был человеком слабым, с детства болеющим и от брата полностью зависящим. А вот Разбойному приказу главы так до сих пор и не нашлось. Что это означало? Что финансирования нет, жалование не платят, люди потихоньку разбегаются, да плюс еще выгоняют тех, кого Романовы нелояльными посчитали. Приказ наполовину обезлюдел и держится только на голом энтузиазме. И разгула преступности нет только потому, что та самая преступность еще по привычке побаивается развернуться в полную силу. Но сколько еще та привычка продержится… Эх, кранты Приказу приходят…

Узнали мои стрельцы и еще одну интересную вещь. Про царского амулетчика. Я-то подозревал, что это – Тувалкаин. У него терки с Морозовыми были, ни с Романовыми он не закусался, ни царю Василию особо ничем должным не был. Мог на службу к Романовым перейти, мог. Мог, да не перешел. Пропал, говорят, прежний царский амулетчик, как не было его. Вернее, если б не было, то, наверное, царские соколы не летали бы повсюду, его разыскивая.

Кто ж тогда на Романова-то работает… И где в таком случае Тувалкаина искать?

– Тааак…

Мы с Настей дружно подпрыгнули и отстранились друг от друга. Да, мы сидели за столом, при свете свечей, общались шепотом, наклонившись друг к другу, но это не выглядело так, как будто у нас тут интим с поцелуями!

Надеюсь, что не выглядело.

– У меня муж есть, – быстро произнесла Настя, отводя взгляд от Аглаши так, что даже мне происходящее начало казаться подозрительным.

– И у меня есть, – кивнула моя скоморошенька, – И, что любопытно, он почему-то не рядом со мной, а рядом с тобой.

Она уставила руки в бока, сверля нас грозным и ревнивым взглядом. А в глазах при этом скакали веселые чертики. Ну… скоморошка, погоди! Я тебе устрою!

Глава 19

1

Если за вами был хвост, и вы от него оторвались – значит, вы ящерица. Или Эргэдэ-Хан, он же Хан Магаданский, он же князь Алтайский, он же боярин Осетровский, он же Викентий, он же Максим, он же и так далее. Потому что хвост за мной действительно есть. Правда, в отличие от ящерицы из анекдота, я от него не оторвался. Пока.

Я уж начал было сомневаться в профессионализме подьячих Посольского приказа – уже почти неделю в Гостином дворе на Москве живет какой-то приезжий хан, шатается по городу в свое удовольствие, и никому и дела до него нет. А вот тебе и пожалуйста – именно тогда, когда мне нужно отправиться на очень важную встречу – за мной увязался тип неприметной наружности.

Хан Магаданский он же Итакдалее неспешно разгуливает по торговым рядам, в окружении своих охранников – они же стрельцы рода Осетровских – а позади нас, так же неспешно бредет гражданин в лазоревом кафтане.

Могло бы, конечно, показаться, что лазоревый – не самый неприметный цвет для слежки. Ну так это зависит от того, ГДЕ вы эту слежку ведете. Если на гавайском пляже – то не стоит надевать костюм с галстуком, здесь самой не бросающейся в глаза одеждой будет рубаха с цветами. Так и здесь, на Руси – не любит народ русский мрачных цветов, серых, черных, коричневых, предпочитая, если уж выбрался на люди, то нарядиться во что-то веселеньких расцветок. Так что лазоревый кафтан среди брусничных (название, внезапно, для оттенка зеленого цвета), брусьяных (а вот это уже – для красного, цвета ягод), выдровых, горячих, осиновых, соломенных, травчатых, черничных и прочихягодно-малиновых – самое то для слежки. Тем более он хоть и лазоревый, но этакого тусклого, потертого оттенка, как раз, чтобы расплываться при невнимательном взгляде, как сахарная вата в кипятке.

Топал за нами этот тип, топал, топал, топал… А потом вдруг начал заваливаться набок, как будто внезапно решил прикорнуть вот туточки, на тюках льняной пряжи. Не обращая внимания на возмущение владельца товара, недовольного тем, что внезапно стал хозяином ночлежки.

Спит мой хвост, разумеется, я же не изверг, чтобы убивать человека, всего-то лишь выполняющего приказ. А почему он вдруг так внезапно заснул – а потому, что на каждый хвост найдется свой хвостик. В данном случае – по имени Настя. Моя природная ведьмочка, моя верная напарница, моя коллега по службе в Разбойном приказе, точно так же, как и я, как и этот лазоревый типок, обученная вести слежку. И замечать тех, кто эту слежку ведет. А еще – владеющая Сонным Словом.

Одно Слово – и нет за мной никакой слежки.

Я проследил взглядом за промелькнувшей мимо меня девицей в изумрудного цвета сарафане и высоковатом для ее роста кокошнике, хозяйка Медной горы, блин. Ага, отлично – раз Настя меня обогнала, значит, таким образом подает знак, что другим топтунов за мной не наблюдается. Оно и правильно: я вам не кицунэ китайское, чтобы девятью хвостами размахивать. Правда, есть вероятность, и немаленькая, что после такого наглого отрыва от слежки, меня начнут пасти уже всерьез, но это будут уже проблемы завтрашнего меня. Сегодня я иду на встречу.

Еще один потайной проход между лавками – и вот юркнувший в него хан исчезает, а в одном из рядом появляется молодой человек, с бритым на немецкий манер лицом и одетым в приталенный, «польский», кафтан темного-зеленого цвета, немного похожего на тот цвет, что в таможенной форме почему-то называют «оливковым». Вроде и русский, а вроде и нет. А, может, русский, но долго живший за границей и набравшийся там немецких ухваток.

Одним словом – Князь.

Бороду мне еще перед первым выходом в город пришлось сбрить окончательно. Очень уж она у Эргэдэ-хана приметная: узкие висячие усы и узкая полоска бороды, как у типичного китайского мудреца, разве что не седая. С такой внешностью пытаться скрыться – все равно, что табличку носить «Это я, переодетый магаданский хан, спешите видеть!». Ну а так как хан не может резко менять имидж – еще и потому, что окружающие могут задуматься, а хан ли это вообще – то в облике Эргэдэ мне приходится бороду клеить…

Я ввинтился в толпу, продвигаясь к выходу и зная, что мои стрельцы сейчас разошлись в разные стороны, мигом превратившись из бросающейся в глаза группы в разрозненные человеческие атомы, растворившиеся в рыночном бурлении. Чтобы сконденсироваться потом там, где это нужно.

2

Улочки вечерней Москвы, в центре, по крайней мере, неожиданно похожа на ночные улочки Токио. Сам не был, но, как и любой любитель аниме, как они выглядят, представляю. Узкие проходы, нависающие над ними дома, светящиеся вывески – разве что в Токио они светятся люминесценцией, а в Москве наложенными Словами. Ну и люди, прогуливающиеся по ним, одеты не в кимоно, а в кафтаны и сарафаны.

Интересно, почему японцы не стесняются носить национальную одежду, а русские – стесняются? А там, где не стесняются, в ансамблях народной песни и пляски, к примеру, национальной одеждой почему-то считают наряд крестьян начала двадцатого века, все эти картузы, хромовые сапоги и тому подобный новодел. Я, как теперешний обитатель Руси семьдесят второго, то бишь – семнадцатого века, могу с уверенностью заявить, что ничего подобного здесь не носят. Впрочем, и те, кто знает, что в семнадцатом веке носили – и те не рискнут выйти на улицу Москвы двадцать первого века в кафтане и сафьяновых сапогах. В лучшем случае, примут за аниматора или косплеера, в худшем – за ненормального. А японцы спокойно себе разгуливают в кимоно и по васаби им, кто там как выглядит.

Вот почему так, а?

С такими размышлениями, я добрался до пункта назначения. Нет, не того, который в триллере. А того, который в Овчинной Слободе.

На встречу с Прокопом-Кротом.

3

Волшебного зеркала, показывающего прошлое, настоящее и будущее, как в сказках, у меня не было, но что сегодня произошло в Овчинной слободе, я мог мысленно визуализировать. Хорошая фантазия – и есть волшебное зеркало.

К солидному бревенчатому дому, ничем не выделявшемся в ряду точно таких же, подбежал мальчонка. Тот самый, что пытался срезать у меня мошну – не зная, что на данный момент я единственный человек на Руси, имеющий карманы – и которого я потом повторно выцепил в торговых рядах.

– Дяденька Прокоп, дяденька Прокоп! – заколотил он в доски калитки.

– Ну, чего тебе, Мишанька? – выглянул оттуда хмурый мужик.

– Князь! Тот, который… ну, который! Просил передать тебе, что сегодня вечером придет к тебе на разговор.

– На разговор, значит… Он тебя ответ передать просил?

– Ага. Сказал, сегодня хочу прийти, узнай… – мальчишка понизил голос, – … у Крота, будет ли разговор.

– Ишь ты, вежливый… Ну, передай… Князю… пусть приходит, поговорим.

4

Какая-то мысль начала было появляться у меня в голове по результатам этой визуализации, но поймать ее за хвост я не успел. Пришел на место. Вот он, тот самый дом, где для всех обитает покалеченный старик, с кучей внучков и прочей родни, присматривающей за ним, а для знающих людей – обитает старый карманник-мошенник по прозвищу Крот, обучающий молодежь себе на смену.

Стукнул несколько раз в калитку. Наверняка есть какой-то особый стук, позволяющий опознавать своих, но мне его не назвали, а спрашивать я не стал. В конце концов – я для местного жителя отнюдь не свой.

– Что надо? – выглянула недружелюбная и, надо сказать, несимпатичная рожа. Здоровенная харя, побитая оспинами, выступающая какими-то буграми, прям не лицо, а каменная статуя горгульи.

– Я – Князь. К Кроту на разговор пришел.

– Пришел – говори.

– Разговор к Кроту, не к тебе.

– Я – Крот, говори.

Ага, щас.

– Что-то для Крота ты крупноват, дядя, да и брови у тебя не той величины.

Рожа хмыкнула и раскрыла калитку:

– Проходи.

Банальная проверочка. Даже будь я и впрямь посланцем от Разбойного приказа или еще от какого недруга – вполне мог бы заранее узнать, как Прокоп-Крот выглядит. Я же узнал. Но – небольшой плюсик в мою пользу, наверняка они узнали, что у мальчишки я про внешность учителя не расспрашивал.

«Они» – потому что Прокоп встречал меня не один. За столом в избе, куда меня провел Рожа, сидели трое. В центре – сам Прокоп, мужик уже сильно в возрасте, лысина охватила всю голову, оставив седые пучки по краям да над ушами. Глаза, не потерявшие колючий блеск, внимательно смотрят на меня из-под кустистых бровей, из-за которых он, собственно, и получил свое прозвище. Из-за бровей, да еще из-за своего могучего носа, реально делающего похожим на какую-то зверушку. Слева от него – зябко кутавшийся в жилетку из козьей шкуры дед, в отличие от Прокопа, борода у которого попросту не росла, обладавший длинной бородищей, лишь немного не дотягивающей до Гендальфа с Дамблдором. Какие люди, Конон-Карачун собственной персоной. Тоже личность небезызвестная, водившая разбойничьи шайки под Москвой еще несколько лет назад. Третьего не знаю, молод слишком, лет тридцати от силы… хотя лицо чем-то знакомо, но нет, точно не знаю, кто таков.

– Князь, значит, – хмыкнул Прокоп, – Громкое прозвание. Сам придумал, или кто другой постарался?

– И ты будь здоров, Крот. Карачуну тоже здоровья желаю. Вашего товарища, простите, не признал.

– Грач это.

– Будь здоров, Грач, – изобразил я вежливый полупоклон. Как равный равному, с поклонами на Руси все обстоит лише, чем в Японии, попробуй только не тому и не так поклон отбить, смертельная обида.

– Присаживайся, Князь, раз уж пришел.

– Не нравится он мне, братья, – вдруг заговорил тот самый Грач. Против ожидания – вовсе не черный, вполне себе русый, обычное русское лицо. Разве что нос у него обладал изрядной горбиной, когда-то перебитый, – Откуда пришел, да кто такой, никто не знает, никто про Князя не слышал. Может, ножик ему под ребро, да ночью в Москву-реку скинем?

Я на секунду оторопел, тому, что меня обсуждают так, как будто меня здесь нет. А ну как я решу, что ночные купания – не мой конек, да начну пробиваться к выходу. Излишняя самоуверенность – это не то, чем славны русские тати. По крайней мере, те, что дожили до седин.

Ах вы ж…

Крот и Грач – живой уголок, блин – перебросились еще несколькими ленивыми фразами, типа, лучше меня утопить или закопать под баней, а Карачун, тем временем, зорко смотрел на меня, отслеживая реакцию. А дело было в том, что я и не должен был понять ни слова.

Разговор велся на офеньем, секретном языке, на котором общались офени, бродячие торговцы, скоморохи, да разбойники, сиречь люди, которые не хотят, чтобы их подслушали. Язык действительно секретный, что уж там, я, год отслужив в Разбойном приказе, даже не знал, что он вообще есть, а понять его – реально невозможно. Да вот только на Алтае пересекся я с одним пасечником… которого даже про себя не хотел называть его настоящим именем, очень уж неуютно от этого было… И так уж получилось, что в качестве одного из подарков я получил возможность понимать и говорить на любом языке, как на родном.