Текст книги "Хан Магаданский (СИ)"

Автор книги: Константин Костин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 13

1

Эть!

Как говаривал Джокер из старого фильма про Бэтмена: «С головы начинать нельзя – допрашиваемый сразу теряется». Забавно, но почти дословно эти слова произнес мой покойный учитель в Разбойном Приказе, дьяк Алексей. Последнее, что нужно трогать у допрашиваемого – голова и язык. Иначе он не поймет, чего ты там от него хочешь, это довольно сложно, когда твоя голова гудит от удара, а даже если и поймет…

Эть!

…не сможет ничего рассказать. Даже если искренне попытается – что ты поймешь из невнятного шепелявого бормотания? В общем. Волков и его люди, в смысле – звери, может, и хороши в причинении боли, увечьях и мучительных казнях, но, как палачи, сиречь, люди, чье ремесло – добывать пытками информацию, а не тешить свои личные темные желания, они жалкие дилетанты.

Примерно так я бы…

Эть!

…сформулировал свою мысль. Если б голова не гудела, как колокол, от непрестанных ударов, а рот не наполнялся кровью, от щек, рассеченных изнутри о зубы. Там и зубы-то уже шатаются, кажись. В таких условиях сложно…

Эть!

…формулировать мысли.

Эть! Эть! Эть!

Очередной оборотень – из-за заплывших глаз мне было плохо видно, но, вроде бы, не Петька или Федька, а остальных я по именам не знал – разозленный моей слабой реакцией, принялся охаживать меня кулаками с удвоенной силой.

– Давай я его опять ножичком пощекочу! – а вот это уже Петька. Или Федька? Что-то я перестал их различать…

– Оставь, – притормозил его Волков, сидевший в своем кресле-троне и наблюдавший, как меня мотает туда-сюда, как боксерскую грушу, – Ну что, Осетровский, готов отвечать?

– А…кх… вы уже уст… кха… ли? – кажется, кровь изо рта потекла вниз, склеивая бороду, – Я тхак целый день… кха… могу…

– Зачем ты ехал в Москву?

– Пирож… кха… ков… купитьх… Соскхучил… ся по москхо… вским…

– Егор!

Эть!

– Зачем ты ехал в Москву?

– За пиро… кха… ми…

Моя рожа в настоящий момент, судя по ощущениям, выглядит именно как рожа. На лицо она точно не похожа. Она распухла, если верть тем же ощущениям, до размера баскетбольного мяча и пульсирует болью, которая почему-то кочует от синяка к ушибу и от ушиба к синяку.

Эть!

О, что-то новенькое. Это меня сапогом почествовали, сам Волков не погнушался свои сафьяновые сапожки приложить. Прямо в ребро угодил… волчара… в то самое, которое уже не один раз ковыряли ножичками Петька с Федькой. Я не только лицом, я уже всем телом похож на кусок хорошо отбитого окровавленного мяса. И то, что я до сих пор еще держусь и имею силы шутить – это не моя заслуга. Я же говорил – дилетанты. Попадись я, к примеру, кому-то из приказных палачей, Никодиму-Железнику или Зосиме-Прутику – выглядел бы гораздо лучше, но уже готов был бы признаться во всем и взять на себя хоть ограбление Лувра, хоть убийство Кеннеди.

Дилетанты…

– Ты же знаешь, что живым мы тебя не выпустим! – прорычал Волков. Причем натурально – прорычал, хотя оборотнем вроде как и не был.

Эть!

Надо же – от очередного удара открылся правый глаз. Он, оказывается, просто кровью из рассеченной брови залеплен был. Сейчас отлепился.

Ух ты…

Волков ОБРАЩАЛСЯ.

Бугрились мышцы, трещала одежда, рост, и без того немалый, боярский, увеличивался далеко за два метра, глаза загорались желтым светом, лицо вытягивалось клыкастой мордой.

Правда, на этом «обращение» застопорилось. Волков явно не собирался ни в кого превращаться и с трудом, но становился обратно нормальным. Ну, насколько он вообще нормален…

– С кхем… поведе… кха… шься…?

– Откат это, от Волчьего Слова, – буркнул он, снова без всякого перехода меняя настроение от яростного до спокойного, – В любой неожиданный момент начаться может.

Что за Волчье Слово и на кой блин оно ему было нужно – Волков не пояснил, а мне не особо-то и интересно было. У меня вообще сложилось твердое впечатление, что живым я отсюда уже не выйду. А если и выйду – то только для того, чтобы оказаться в пыточном подвале с более умелым специалистами. Откуда не выйду уже с гарантией. Эта мысль, о том, что жить мне осталось совсем немножечко, как ни странно, и придает мне силы сопротивляться. Если все равно умирать – то зачем перед смертью помогать своему убийце? А вторая причина – они узнают, с кем я ехал и тогда моим попутчикам придет конец. Ржевскому, царевичу, Оке, Насте, Филину…

Аглашеньке…

Пусть они живут. Может, вспомнят добрым словом одного невезучего боярина…

Первый час у меня горела яростная надежда, что они смогут меня найти, выручат, спасут. Но потом пришло печальное осознание, что – нет. Как они смогут найти, куда меня утащили? Разве что по запаху, но Федька с Петькой успели мне похвалиться, что, зная, что в моем караване есть оборотни, все, кто участвовал в засаде, нацепили амулеты, которые напрочь лишают запаха. А потом всех моих оборотней, которых можно было бы использовать в качестве ищейки, перебили. Не всех, правда, Ока-то осталась, но толку, если запах не оставлен. Можно надеяться на умение моих стрельцов идти по следу, по мельчайших отметкам замечая, куда двинулась дичь. Да только, боюсь, оборотни в этой науке тоже не дилетанты и следы замели качественно. Последней ниточкой надежды была Голос, до которой я мог бы дотянуться и попросить ее перебить всех этих тварей вокруг меня. А толку? Я не смогу объяснить ей, где я, а даже если бы и смог – она-то никому не расскажет, ее никто, кроме меня не слышит. Остаться привязанным посреди помещения с кучей трупов без надежды выбраться? Я как-то никогда не мечтал стать персонажем фильма «Пила».

Эть.

Ну, это совсем уже вяло, чисто так, для проформы.

– Вытаскивайте его! В Москву отвезем!

2

Меня, к сожалению, не стали развязывать, для того, чтобы вытащить. Так, со стулом, перевязанным этой проклятой неразрыв-веревкой, и потащили. Еще и рот заткнули тряпкой, слава богу, хоть чистой, а не портянкой или онучей какой-нибудь. Как-то не хотелось бы, чтобы последним моим ощущением на этом свете был вкус ношеной портянки, знаете ли.

А на дворе – уже давно утро, а то и белый день. Солнышко светит, согревая лучами мою избитую рожицу, голубеет небо, аж глазам больно – глазу – шуршат под легким теплым ветерком сосны, пахнет разогретой смолой и хвоей.

Да, вот это – то, что я хотел бы запомнить перед смертью. То, как хорошо жить.

А потом грянул залп. И я упал.

3

Да не в меня стреляли! Меня ж не на расстрел повели!

Это, как я узнал потом, мои стрельцы засели вокруг лесного терема, в котором, как я тоже потом узнал, меня держали. Засели, дождались, пока я появлюсь – и вдарили из всех стволов. Так, что последние оборотни Волкова падали на землю с пробитыми головами, телами, кому куда угодило. Ну а так как меня в этот момент несли – то и я, соответственно, упал.

А, кстати, я ж забыл уточнить: откуда стрельцы вообще взялись.

Я, как выяснилось, недооценил Оку. И переоценил интеллект оборотней. Они, конечно, все как один нацепили антизапаховые амулеты, так что выследить их было невозможно. Но один запах таки остался. Догадываетесь, чей? Мой, конечно. А волкодевочка обладала редким для оборотня верхним чутьем, то есть могла пройти по запаху, который не на земле, траве и иных твердых носителях оставлен, а висит в воздухе, в облачном хранилище, так сказать. Понятное дело, такой запах недолго остается, быстро развеивается, ну так и мои ребята бросились за мной, как только выстрелы услышали. У нас-то из огнестрела – только мои пистолеты, а стреляют явно из мушкетов. Ну а так как по лесу в темноте провести может только ищейка по запаху – Ока сама вызвалась. Небольшой отряд спасателей, добрался до полянки-ловушки, обнаружил там два тела…

– Почему… два…? – прошептал я, – Три же…

Оказалось, что все же два: один из оборотней оказался тяжело ранен, но выжил. Едет в повозке вместе со мной, чтоб не бегать от одного больного к другому. Целительные Слова некоторые из моих стрельцов знали, так что меня вернули из состояния мятой груши в состояние… чуть менее мятой груши. А на будущее – надо себе целителя завести походного. Да хоть какого-нибудь! А то палач у меня есть, священник, фальшивомонетчик – есть, зеркальщик-алхимик – присутствует, а случись какая болезнь – к кому бечь, неизвестно.

Но это так, дело будущего…

В общем, по моему слабому запаху мой боевой отряд прошел до самого терема, стоявшего в сосновом бору. Стрельцы поняли, что я – где-то внутри и засели в засаду. Засаду на засаду, так сказать.

Мысль, что пока меня там били – мои люди прохлаждались неподалеку на свежем воздухе, несколько не радовала, но, с другой стороны – логика была понятно. Штурмовать неполным десятком дом, в котором неизвестное количество народа, не говоря уж о внутреннем устройстве – так себе мысль.

В общем, меня вынесли, бац – и оборотни закончились. Остался только я. А, да – и Волков еще.

Хоть и недо, но все ж таки боярина просто так не убить. В особенности если у него есть опасения за свою жизнь, и он увешан амулетами, как новогодняя елка – игрушками.

Две пули – ребята действовали наверняка – с визгом ушли куда-то в сторону, отрикошетив от… вот от чего именно – я не заметил, потому как упал вместе со стулом, к котором был примотан. Да и до этого я еле-еле видел одним глазом. В общем – пули отскочили и Волков, явственно осознав, что его планируют убить, возможно даже – насмерть, начал действовать.

В голливудских фильмах злодей не преминул бы схватить меня и использовать в качестве заложника, но Волков, к счастью, эти фильмы не смотрел.

Первым делом он выхватил из-за пазухи… ну, как мне сначала показалось – огурец. Не, ну а что – длинный, зеленый, слегка изогнутый… да вообще, вас бы всю ночь били и тыкали ножом, я б посмотрел, как вы сможете соображать!

Не огурец это был, конечно. Пистолет, только отделанный малахитом, это такой зеленый узорчатый камень, из которого делают шкатулки и, как выяснилось, еще и пистолеты.

Волков яростно взмахнул этим пистолетом, повел дулом туда-сюда… А всё – куда стрелять, непонятно. Мои стрельцы тоже не дураки, чтоб бросаться с криками «Ату его!» на того, кого пули не взяли. Они затихарились в кустах и в ускоренном темпе перезаряжали мушкеты. Ну, это я потом узнал. А Волков, судя по всему, словил когнитивный диссонанс: по нему же стреляли, верно? А какой самый надежный признак, выдающий местоположение стрелка? Клубы дыма, конечно, поднимающиеся над тем местом, откуда стреляли. Порох-то, здесь используемый, не зря дымным называют! Вот Волков, на рефлексах и собрался было выстрелить по дыму. Ан дыма-то и нет! Кончился у нас дымный порох, пришлось с горя бездымный выдумать. Отсюда диссонанс: стреляли, а дыма нет – это как это вообще⁈

Светило солнце, пели птицы, ветерок шелестел листвой. И – никого.

ШАРАХ!

Я аж подпрыгнул, лежа на земле. От отчаяния Волков лупанул из своего оружия просто наугад. В куст, который показался ему особенно подозрительным. И не просто пулей. Малахитовый пистолет оказался очередным волковским артефактом, и стрелял он Огненным Словом, здоровенным и жарким сгустком пламени. Куст молча загорелся.

Светило солнышко, ветерок шелестел листвой, горел, потрескивая, ни в чем не повинный куст. И – никого.

Зарычав, Волков начал был произносить какое-то Слово, то ли Поисковое, то ли то самое Волчье. И не договорил. Потому что одна побитая гусеничка, привязанная к стулу, извиваясь, подползла к нему и, извернувшись, пнула по ногам.

Единственное, чего я добился – сбил ему каст, да получил по ребрам зеленым расшитым сапогом. Сафьян, вроде, кожа мягкая, а ребра затрещали, как от твердой. Впрочем, этот пинок был единственным, что Волков успел сделать. Перед смертью.

Перезарядившиеся, наконец, стрельцы ударили нестройным залпом – и на какой-то из пуль защита Волкова разрядилась. Мертвое тело рухнуло рядом со мной. Чуть не задавил, туша-то боярская.

То-то смеху было бы…

Глава 14

1

– Это что это⁈ – чуть не взвизгнула Клава, увидев меня в зеркале.

Понятное дело, мы связь с домом во время путешествия не теряли. И им спокойнее, не надо переживать, не пропали ли мы в каком-нибудь буераке, не сожрали ли нас волки, лисы и медведи, все ли вообще в порядке. И мне проще – не надо переживать, как там дела на Алтае, не пришли ли, случайно, джунгары, посмотреть, чем тут можно поживиться, не подсунули ли свинью оборотни, которым я, впрочем, стал больше доверять после общения с Окой и теми двумя, что попали в засаду вместе с мной – к своему стыду, до сих пор не запомнил, как их зовут… звали… зовут… Да, в конце концов, мало ли неприятностей может случиться, там, где тебя нет? Говорят, конечно, хорошо там, где нас нет, но закон всемирной подлости напоминает, что там, где тебя нет, чаще творится хаос и дестрой, чем что-то хорошее. Особенно, если именно ты в ответе за отсутствие хаоса.

Поэтому в моем обозе едет ящик с несколькими десятками заботливо переложенных зеркал, настроенных как друг на друга, так и на те, что остались в Осетровске. С большим запасом, на случай, если одно разобьется, второе потеряется, третье украдут, а четвертое сороки унесут. Подозреваю, именно по одной из этих причин я лишился связи с Москвой и псковским отцом Викентия. Мышка бежала, хвостиком махнула, зеркальце упало – и все, пишите письма, авось дойдут.

Поначалу мы созванивались с моей названной сестренкой каждый день, а от беспокойства, и просто ради интереса опробовать новый вид связи. А потом новизна приелась, да и рассказать особо было нечего, «Утром проснулись, ехали, ехали, ехали, ехали, а как стемнело – заночевали», поэтому сеансы связи сократились до, примерно, одного раза в неделю. Да и психология на Руси немного другая была, не такой, как у телефонных зомби двадцать первого века. Это там, у нас, если есть какой-то гаджет, так и нужно его использовать при каждом удобном случае, типа, как в фильме «Последний богатырь» тот самый Богатырь пользовался мечом-кладенцом, чтобы сгонять в наш мир, за туалетной бумагой. А для местных волшебное зеркало – вещь волшебная. То есть – редкая и особая. И пользоваться ею нужно только в особых случаях, а не просто поболтать от нечего делать.

Ну, сами понимаете, то, что меня похитили – можно считать особым случаем, так что я подумал, и решил рассказать об этом Клаве. А то, что она может испугаться, увидев мою физиономию, похожую на яблоко-падалицу – это я уже не подумал.

– Это не что, – скроил я обиженное выражение, – Это я.

– Ты уверен? – Клава мигом успокоилась, поняв, что раз я шучу, значит, все более или менее в порядке, – Что-то то, что я вижу, на моего братика Викешеньку не похоже. Даже на хана Мангаданского не похоже. Больше похоже на…

Она прищурилась и наклонила голову.

– Про рябого говорят, мол, на лице черти в свайку играли. А у тебя на лице черти явно плясали, стуча копытами.

Я поморщился и быстро прошептал молитву, перекрестившись.

– Да так… Попался в руки нехорошим ребятам, которые перепутали меня с шубой и начали выбивать из меня блох. В засаду угодил.

Клава насторожилась:

– А все остальные? Живы? Целы?

– Один из оборотней погиб и один тяжело ранен. А больше никого с нами не было.

– И как же ты умудрился в засаду втроем влезть? – Клава изобразила классический фейпалм.

Я вздохнул и рассказал нашу печальную историю. Посмотрел на еще один фейспалм в исполнении названной сестренки.

– Кого я в это путешествие отпустила? – риторически спросила она, возведя глаза к небу, – Его ж зайцы в поле затопчут.

– Да ты зайцев видела? Опасные зверюги! Одни лапы чего стоят!

Клава не выдержала и расхохоталась. Потом посерьезнела:

– Ты все ж таки осторожнее, братик. Чай, не горшки на ярмарку везешь, мог бы догадаться, что просто не будет. Опять, говоришь, кого-то в масках искали?

Про историю с Захарьиным и его стрельцами она, конечно, знала, я сразу рассказал.

– Я у Марфы спросила, что это может быть. Она сказала, что больше похоже на какое-то волшебство. Возможно, говорящий амулет, который предупреждает об опасности. Правда, она с такими не сталкивалась, но такой может существовать…

Амулет, значит… Опять амулет. Новый Царский Венец кто-то смастрячил, причем это не Тувалкаин был. Навряд ли он двадцать лет в подвалах Морозовых провел, отказываясь его делать, чтобы на свободе передумать. Амулетный пистолет у Волкова. Связка амулетов на шеях оборотней – от того, что запах отбивает, до того, что коней успокаивает, чтоб оборотни могли верхом ездить, не пугая животных. Теперь еще и возможный говорящий, аки золотой петушок из сказки Пушкина. Мол, кири-куку, Ваше величество, к вам приближается трындец в маске. Вон оттуда. Появился, значит, на Руси, какой-то новый самородок, что снабжает гаджетами Романова и его людей. Самовыродок, блин…

– … кстати, надо будет Марфу порадовать, что племянник ее больше ей не встретится. Она за это тебя расцелует в уста… если Аглаши рядом не окажется.

Это точно. Моя любимая скоморошенька на такое безобразие смотреть и молчать не станет. Достанется сковородкой и Марфе, и мне, и еще кому-нибудь, кто рядом окажется. И за сковородкой Аглашка специально для такого случая сбегает.

– А ты, Викешенька, маски свои снимай. Они вас уже не прячут, а, наоборот, приметой стали.

Ну да, сам об этом подумал. По-хорошему, маски надо было еще после встречи с «лимонными» стрельцами снимать. Но вы, наверное, уже по тому, как я в засаду влез, поняли, что я, скажем так, не всегда вовремя принимаю оптимальные решения. Как говорится, кто не понял с первого раза, тот поймет со второго удара.

– У вас там как, что новенького?

– Да вот, – развела Клава руками, – оборотни свинью подкинули.

Вот же ж. Как в воду глядел! Нельзя им верить!

– Что они сделали?

– Так я ж говорю, Викешенька – свинью подкинули. Или тебе еще и по уху досталось, что слышишь плохо? Кабана они заполевали, да на в подарок и притащили. А тот кабан – прямо слон африканский, у него одни клыки с мою руку. Вот и что теперь с ним делать?

– Клава!

Вот специально ж издевается!

– Восемнадцать лет уж, как Клава, – моя глава контрразведки сделала настолько серьезное лицо, что высунутый язык выглядел бы менее озорно, – Или тебе все ж таки отбили чего-то в голове и ты только сейчас вспомнил, как меня зовут? Как тебя самого хоть кличут, помнишь, братик?

– Клава.

– Вот беда-то – забыл. Женским именем себя называет…

– Клава!

– … или вовсе разговаривать разучился, – рассуждала она, явственно давясь от смеха, пользуясь тем, что через зеркало я до нее дотянуться не могу, – Одно только слово и твердит…

Язва алтайская!

2

Шутки шутками, но маски пришлось все же снять. Благо, они уже всем надоели хуже горькой редьки. Кстати, подтверждаю: редька – овощ ядреный, как редиска, только еще жестче, и если питаться только ею, к примеру, когда наступает пост, то надоедает она очень быстро. Так что, в общем, скинуть маски были рады все. Кроме царевича. По той простой причине, что ему маску снять и не разрешили. Мы, как-никак, к Москве приближались, где его очень многие в лицо знали и могли опознать. Так что мой «гарем» продолжал косплеить назгулов, в черных балахонах и паранджах. Разве что, чтобы очередной Волков или Захарьин, не посчитал, что «опасность в масках» – это они и есть, мои назгулы – Назгули, так сказать – ехали в повозке под крышей, где могли чуть расслабиться. Остальные же с радостью сбросили надоевшие тряпки и даже согласились побрить бороды, чтоб меньше походить на стрельцов и больше – на батыров сильномогучего Эргэдэ-хана. Ну или не очень сильномогучего, так, на троечку. Чтоб слишком сильно внимания не привлекать. Мы и так…

Что там за шум?

Я выглянул из повозки с «гаремом», в которой мы с царевичем как раз и обсуждали необходимость маскировки. Вернее, я обсуждал, а Иван Васильевич еле-еле удерживался от того, чтобы не скатиться в безобразную истерику.

Выглянул – и охренел.

Навстречу нам по дороге катил… автомобиль.

Нет, не шучу. Автомобиль. Правда, не какой-нибудь «Мерседес», «Тойта» или «Лада Гранта», автомобиль из тех времен, когда они больше напоминали кареты: квадратная повозка на деревянных колесах со спицами, по бокам окна, закрытые изнутри шторками, впереди – облучок кучера. Собственно, можно даже сказать, что это и была карета, вот только… У кареты есть один отличительный признак. Упряжка коней, которые ее тащат. А эта карета мчалась по дороге самостоятельно, без всякого признака того, что ее движет. Даже будь это фестралы – я-то их бы увидел.

Но самодвижущаяся карета – это было еще не самое странное. Да, не самое!

На облучке кареты, в роли кучера сидела собака. Здоровенный лохматый барбос грязно-белого цвета, из тех, что обычно лают из-за забора, а не катаются по дорогам. Собака сидела на сиденье, положив лапы на доску перед собой, и смотрела вперед, на дорогу, не обращая на нас никакого внимания. То, что рядом с ней сидела еще и кошка, точно так же не смотрящая в нашу сторону – это уже так, малозначащая деталь.

Карета без коней, управляемая собакой и кошкой, проехала мимо нас и скрылась за поворотом.

Мы молчали. Слов не было ни у кого. Потом один из стрельцов открыл рот – и тоже не нашел слов. Цензурных, по крайней мере. А нецензурные слова, при всех их длительности и даже определенной поэтичности, укладывались в три.

Что. Это. Было?

Я повернулся к царевичу, насладился зрелищем огромных анимешных глаз у моих девушек – а потом царевич сделал вывод:

– Все становится еще хуже. Нам нужно поторапливаться.

Наверное, мои собственные глаза от этого вывода стали еще анимешнее.