Текст книги "Хан Магаданский (СИ)"

Автор книги: Константин Костин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5

1

Помните, я как-то жаловался, что на Руси – в любом веке – власти считают, что главное, это построить что-то грандиозное, а сопутствующая инфраструктура сама нарастет? Вот, к примеру, дорога до Омска – дорога есть, а трактиров на ней нет, как по такой дороге путешествовать? Правильно – очень неудобно. Но вот не прошло и полугода, движемся мы в обратном направлении и у меня закрадываются мысли – может, это не головотяпство, а хитрый план такой? Ну, чтоб та самая инфраструктура наросла не по плану, который на бумаге выглядит красиво – и только на бумаге – а там, где людям будет удобно? Где им будет удобно – там трактиры и впрямь сами появятся, ну, в смысле, оборотистые люди их там поставят.

В прошлый раз вот здесь, к примеру, ничего не было – голая степь да степь кругом. И вон там, кажется, недоеденный труп кабана лежал. А сейчас – трактир. Да не трактир, а трактирище! В прошлую поездку мы даже в редких трактирах и то не ночевали, потому как нас слишком много ехало. А в этом, пожалуй, вся наша тогдашняя братия поместилась бы. Если всех остальных выгнать, конечно. Тут тебе и главное здание о трех этажах, и конюшни, и сеновалы, и бани, и поварни, и церковь – куда ж на Руси да без церкви. В общем, когда мы это счастье увидели – решили, что здесь и заночуем. Надоело, знаете ли, ханом быть, в шатре ночевать, лопухом подтираться. Это при том, что лопух в степи пойди найди. Побуду немного цивилизованным ханом.

Обеденные залы – да, именно во множественном числе – рассчитаны были на самую разнообразную публику, так что нашлась палата и для хана Магаданского со свитой. Я по остальным едальным помещениям тоже прогулялся, типа посмотреть, как к остальным моим людям относятся, не принижают ли, а на самом деле – из чистого любопытства. На людей посмотреть, так сказать.

Были здесь, конечно, в основном русские, от крестьян, переселяющихся куда-то, возможно даже и ко мне, до купцов, шумно празднующих что-то, и подьячих, куда-то едущих по царским делам – надеюсь, не ко мне. Но кроме них были тут и татарские купцы, в костюмах, смахивающих на русские – те же расшитые сапоги, те же узорные долгополые одежды – но отличающиеся внешностью, разговором, да еще головными уборами: у большей части колпаки с меховой оторочкой, по фасону не совсем похожие на русские, да у некоторых еще тюбетейки. Неподалеку от них мирно обежали башкиры: то ли тоже купцы, то ли мастеровые какие, а может и вовсе те самые разбойники, которые когда-то напали на наш поезд. Тоже в узорных долгополых одеждах, тоже в мягких расшитых сапогах, у некоторых на головах тюбетейки, у большинства – колпаки, отороченные мехом, но непохожие на русские… и на татарские непохожие… В общем, одежда вроде и похожа, но все равно можно сразу сказать – это русский, это татарин, это башкир… А вон там и вовсе невесть откуда приблудившийся немец бродит.

Унылый типчик, в типично немецком кафтане, с пустым мешком, болтающимся за спиной, подошел ко мне, поклонился и, с непередаваемым мюнхенским выговором, спросил по-русски:

– Добрый господин, не встречал ли ты девицу по имени Кримхильда? Уже сколько времени ее разыскиваю, не могу найти…

Его нос, и без того длинный, повис вовсе печально.

Откуда бы здесь немецкой девице казаться, как бы она в русские степи забрела? Я чуть было так и не ответил, но вовремя вспомнил, что я, вообще-то – хан из далекого Магадана, и по-русски не говорю. А мой переводчик-толмач, Ржевский то бишь, куда-то запропастился… Я развел руками и по-телеутски ответил, что не понимаю. Немец совсем поник и побрел дальше.

Я вернулся в свой зал, где за столом разместились, помимо меня, несколько стрельцов, изображающих грозных телохранителей хана, двух волков, изображающих их же, гарем в непроницаемо-черных покрывалах, закрывающих лица, и хмурый мальчик с опахалом-веером. Ржевского не было и здесь. Куда этот непоседа запропастился? Ржевский – как маленький ребенок, чем дольше выпал из поля зрения, тем больше вероятности, что что-то натворено.

– Великий хан Эргэдэ!

А вот и он, легок на помине.

– Там – этот! Который!

Я вздохнул, встал из-за стола – дадут мне поесть или нет вообще? – подошел к Ржевскому и взял его за пуговицу кафтана.

– Сколько раз я тебе говорил, – прошептал, почти прошипел я, – не разговаривать со мной по-русски?

Ржевский оказался в роли толмача только потому, что он был единственным, кто, неожиданно для меня, выучил телеутский. Настолько, что мог свободно на нем болтать. Как я подозреваю – для того, чтобы удобнее было соблазнять невинных телеутских девушек. И ладно бы телеутских – я видел, как он что-то втирал Оке! Но, несмотря на открывшиеся способности к полиглотству, мой поручик остался Ржевским – человеком, который о дисциплине и самоконтроле если и слышал, то считал это какими-то немецкими словами, не имеющими к нему никакого отношения. Отчего постоянно пытался заговорить со мной по-русски. А мы, между прочим, притворяемся Нерусскими. Достаточно кому-то подслушать наш разговор Длинным Словом или просто, приложив ухо к стене – и все, плакала наша конспирация, а вместе с ней и мы все, на дыбе в подвалах Приказа Тайных Дел.

– Так никто ж не слышит…

Вот и я о том же.

– Велю, – сам я, конечно, не видел, но знал, что мои глаза заливает чернота Повеления, – не разговаривать по-русски. Ни Ржевскому, – я оглядел свою свиту, – никому!

– А как же я буду ваши слова переводить, великий хан? – перешел на телеутский Ржевский.

Я осекся. А, правда – как?

– Велю никому из вас по-русски не разговаривать, а Ржевскому – по-русски ко мне не обращаться! Всё понятно?

– Да… – нестройно ответили мне по-телеутски. Даже Ржевский.

– А теперь – рассказывай: кто там «этот» и «который».

– Мальчик, который девочка!

Ну, теперь все понятно…

– А сейчас – так, чтобы я понял, что за мальчик-девочка.

В общем, Ржевский встретил в трактире – и я еще не уточнял, какого он бродил по нему, если мы все здесь – того самого парня, которого в прошлый раз, налившись хмельным, принял за девушку и попытался склеить. Парень, не будь дураком, и явно обладая чувством юмора, под видом девицы развел Ржевского на выпивку и технично слился, когда настало время быть собственно девушкой. Мой поручик долго обижался и вот теперь наткнулся на того самого обидчика.

– Ох-хо-хо… ну пошли, показывай свою «девицу».

Не знаю, что хотел от меня Ржевский, возможно, просто пожаловаться на несправедливость, но мне уже стало просто интересно, что ж там за мальчик такой.

2

Мальчик оказался юношей, моим ровесником, в достаточно богатых одеждах, что говорит о том, что он – не из простых собак, и выглядел он при этом, как типичный анимешный бисёнэн, то бишь обладатель восточного типа мужской красоты: стройный, гибкий, с тонкими изящными чертами лица, длинными золотистыми волосами. На Хаула из «Ходячего замка» чем-то похож, такого действительно можно принять за девушку. В особенности – в «измененном состоянии».

– Ну давай, знакомь нас со своей суженой.

Ржевский аж подавился.

«Суженая» спокойно сидел за столом в общем зале для чистой публики, то есть, относился как минимум к дворянам. Что ни о чем не говорило: Ржевский вон у нас тоже из дворян, а что толку… Увидев моего поручика, а точнее – его вместе со мной и парой вооруженных мужиков в масках – бисёнэн буквально на мгновенье изменился в лице, что говорило о том, что Ржевского он прекрасно помнит, и подозревает, что сейчас его будут бить. Возможно даже – ногами. Но, к его чести, этот промельк тут же исчез и лицо приобрело выражение искренней радости. И надежды, что все обойдется. Отчего у меня возникло подозрение, что тот раз был вовсе не случайностью и сей красавчик пробавляется мошенничеством. Возможно – в обеих смыслах этого слова, нынешним и будущим.

– Алексаша, друг! Не чаял тебя здесь увидеть… еще раз!

Вот последнее – с полной искренностью.

– Какими судьбами?

– Да вот… – Ржевского тоже на мякине не проведешь и лицом он умеет играть не хуже, – В Омске подрядился одному инородцу до Москвы добраться. По-русски он не бельмеса, я, значит, при нем толмачом.

Собственно, именно такую легенду мы и разработали. Чтоб, в случае, если Ржевский наткнется на знакомых – не скрывать, что это именно он. И трупы не прятать.

– Так познакомь со своим… э… товарищем, – вскочил со скамьи красавчик, – Я – из рода Милославских буду, – он поклонился мне в пояс.

«Жорж?» – чуть было не спросил я. Вовремя удержался, тем более – шутку никто бы не понял.

– А это – хан Магаданский, великий хан Эргэдэ.

Получит у меня Ржевский по шее. Какого хрена он меня «великим» кличет? Мы тут, как бы, стараемся не особо вызывать подозрений, и если просто ханов на востоке – как котов недавленых, то великий хан – это фигура. И его путешествие явно привлечет внимание. Нет, можно, конечно, в случае чего объяснить, что мой толмач неправильно титул перевел… Но зачем отвечать на вопросы там, где их можно не вызывать?

Милославский оказался не Жоржем, а вовсе даже Георгием – что, честно говоря, тот же Жорж, но на русский манер – к тем самым Милославским отношение имеет косвенное, как дальний родственник, чем живет – непонятно, ибо от вопросов уходит искусно. В общем – нафиг таких милославских ко всем блинам. Бестия явно продувная и наше прикрытие раскроет на раз-два, а кому после этого сольет инфу – одному богу известно.

– Ржевский, – наконец надоело мне участвовать в эхо-разговоре, это когда сначала слышишь вопрос от Милославского, а потом тот же вопрос, переведенный Ржевским, – Бросай его и пошли.

– Я его еще извиниться не заставил.

– За что?

– Э… Ну… За тот случай.

– За какой?

– Вы же знаете!

– А теперь попробуй представь, как ты ему свое недовольство озвучишь.

Ржевский завис. И сильно. Потому что «когда ты девушкой притворялся» – так Милославский и не притворялся, а «когда я тебя за девушку принял» – и вовсе дураком себя выставишь. В итоге поручик плюнул и, сухо попрощавшись со своим обидчиком – которому еще и ничего не сделать – и зашагал в наш зал, где стыла моя еда.

Но…

Вы же не подумали, что встреча с жуликом Милославским и было то самое приключение?

3

Только я уселся за стол, и собрался было отдать должное бараньему жаркому…

Дверцы в зал распахнулись и внутрь вломились стрельцы.

Лимонные кафтаны, черные колпаки, алые сапоги.

Не просто стрельцы – из личного стрелецкого полка бояр Романовых. Ныне, надо полагать – личная гвардия царя Михаила. А я как-то не планировал устраивать открытое боестолкновение да еще так быстро… Наш отряд был заточен под скрытное проникновение… Здесь только на виду больше стрельцов, чем у меня взято с собой, да еще неизвестно сколько за ними.

«Лимонные» расступились, вошел округлый тип в богатом кафтане ярко-красного, малиново-помидорного цвета. Тип всем своим щекастым лицом пытался показать, что он здесь самый главный и вообще, но чем больше он пыжился, тем больше становилось понятно, что это – не боярин, разве что из какого-то крайне захудалого рода, и кафтан, вполне возможно, ему дали поносить для понта. Настоящему боярину не нужно доказывать, что он настоящий – он и сам это знает.

– Кто такие? – задрал бороду тип.

– Хан какой-то вроде, – подсказал ему из-за спины кто-то из стрельцов.

– Хан… – тип обвел нас, собравшихся за столом, спесивым взглядом, – Пусть эти тряпки с лиц снимут!

Ну, знаете ли… Мне даже не сильно-то пришло играть негодование. Будут тут всякие надутые…из себя дирижабли строить!

Я медленно встал из-за стола.

– Ржевский, спроси у них, кто это такие и какого рожна им надо. И не вздумай меня великим называть!

– Хан Магаданский Эргэдэ спрашивает, кто вы такие и по какому праву мешаете ему принимать пищу?

Тип слегка потух. Но разве что слегка:

– Я – боярин Тимофей из рода Захарьиных-Яковлевых, послан со стрелецкой полусотней по велению царя государя Михаила Федоровича!

Аа, понятно. Одна из побочных веточек разветвленного рода Романовых. Еще бы – кому новоиспеченный царь доверит важную миссию, как не своему родственнику. Хотя… Судя по родственничку – либо миссия не очень-то и важная, либо царь Михаил не особо-то разбирается в людях.

– Ржевский, не молчи, переводи, – бросил я, презрительным ханским взглядом рассматривая боярина Тимошку.

Тот спохватился и быстренько перетолмачил мне сказанное, от себя добавив, что никаких бояр Тимофеев в роду Захарьиных он не помнит. Оно и понятно – либо новоиспеченный, либо решивший, что глупый хан в таких тонкостях не разбирается и самовольно повысивший себя в звании.

– Скажи им, что хан Эргэдэ подданным русского царя не является, странствует по своим делам и причину прерывать его трапезу так и не видит.

Выслушав перевод Ржевского, Тимоха продолжил считать себя дирижаблем:

– Пусть маски снимут!

– Никак невозможно, – даже не стал переводить Ржевский, – у них показывать лица посторонним людям считается грехом. Если кто увидит лицо хана или кого из его людей – того казнить нужно.

Тимоха надулся и побагровел, но все же не стал обострять.

– Может, это и не они вовсе… – с сомнением произнес он. Я мысленно выдохнул: кажись, ищут не нас, а кого-то другого…

И тут кто-то из стрельцов совершил типичную ошибку тех, кто находится среди иностранцев: он вполне громко произнес по-русски, считая, что его все равно не поймут:

– Да те самые! Лица скрывают, на Москву едут – все как сказано было! Берем их!

Глава 6

1

Стрельцы, исполняя приказ, качнулись было вперед, берясь за сабли – алебарда, с которой ассоциируется типовой стрелец, бердыш, то есть, в помещении несколько неудобна. Качнулись – и застыли.

На них смотрели черные дула мушкетов уже МОИХ стрельцов. И, что еще хуже: в сторону «лимонных» вытянулись руки нескольких моих людей. А в мире, где существует магия и боевые Слова, пустая ладонь как бы не страшнее заряженного огнестрела. Из мушкета ты, по крайней мере, знаешь, что может вылететь, а чем угостит тебя пустая рука – вопрос.

Два моих оборотня вполне могли своим Огненным Словом впилить в них те пламенные веретена, которыми пользовались их коллеги, нападая на меня. Те самые, что я все хотел выучить, но сначала никак не удавалось взять живьем того, кто знает нужное Слово, а теперь, когда такие знатоки нашлись, выяснилось, что я, видимо, как-то не дружу с Огненными, потому что никак не удавалось его запомнить. Всю дорогу, пока ехали до Омска, пытался – хоть плачь.

А тут еще и мой типа гарем активизировался. У меня же в нем Настя, ведьмочка моя, главное орудие моей боевой мощи, и еще парочка сюрпризов найдется.

«Гарем» оказался как бы не страшнее, чем оборотни и стрельцы, вместе взятые. Непонятные фигуры в черных балахонах, с лицами, закрытыми черной сеткой, такие себе назгулы на минималках. Вообще неясно, чем угрожают, но смотрятся жутко.

Побледневший Захарьин осознал, что он, как бы находится между двух вооруженных групп и в случае начала замеса – его нашинкуют первым и нашпигуют пулями. А потом еще и поджарят. Или наоборот. Осознал – и решил не обострять.

– Стойте-стойте-стойте! – замахал он руками, – мы все всё неправильно поняли! Никого хватать не надо! Я это… оговорился! Приношу извинения уважаемому хану!

Я, вальяжно сложив руки на объемистом животе – если честно, то это привязанная под одеждой подушка с перьями, не достигли еще мои объемы нужной для приличного хана солидности – медленно кивнул.

– Ржевский, скажи ему, что хан не гневается на посланников русского царя, но хочет, чтобы все посторонние покинули помещение и не мешали ему принимать пищу.

На этом стрельцы покинули помещение. И можно было бы продолжить «принимать пищу». Но аппетит как-то, знаете ли, пропал. Испортил его треклятый Захарьин своими словами.

«В масках, в Москву едут!» – это означает, что они не просто так до нас доколупались, а именно ищут тех, кто носит маски и едет в Москву. А такие люди на Омской дороге не бродят толпами, фактически – из таких здесь только мы. А это, в свою очередь означает, что Захарьин ищет именно НАС. Точно зная, что мы скрываем лица, то-то он потребовал их показать. Получается…

Получается, что царь Михаил о нас ЗНАЕТ.

И не просто знает в том смысле, что «Проверьте-ка там Осетровского, не у него ли царевич Ивашка скрывает!». Он знает, что мы выдвинулись из Осетровска на Москву, что мы в масках, то есть он знает подробности о нашем предприятии, которые невозможно угадать, можно только знать точно. Знать – и послать людей нам на перехват. А знает он эти подробности, о которых не все в моем городе-то были в курсе…

Ему кто-то сообщил.

Кто-то из тех, кто едет со мной, стучит Михаилу.

Кто-то из тех, кто едет со мной – предатель.

2

Мерзкое, доложу я вам, чувство – подозревать тех, кого считаешь близкими людьми, тех, с кем уже сроднился.

Оборотни? Мы с ними воевали, они вполне могли затаить, да вся эта история с примирением могла быть хитрым планом по втиранию в доверие. Тем более, цепочка здесь прослеживается вполне определенная: дети Эрлика – московские оборотни – Волков – Романовы. Вот только это во мне говорил обычный человек: начальник, товарищ, друг, муж, в конце концов. А вот подьячий Разбойного приказа, почти затихший последнее время, поднял голову и холодно произнес, что верить нельзя НИКОМУ. Пока не установлено обратное.

Тогда – кто?

Царевич? Кто его знает, может, все произошедшее – его личный хитрый план и он договорился с царем, чтобы выманить меня в Москву… зачем-то? Ржевский? Настя? Дита? Стрельцы? Аглаша?

На последнем имени мое сердце чуть не остановилось. Но Подьячий отбросил эмоции и приказал мне не доверять никому, до тех пор, пока не будет установлено точно, кто предатель, или же достоверно не выяснено – кто точно НЕ предатель. И нужно не рефлексировать, а выяснять. Вести расследование.

Жаль, что Клава осталась в Осетровске – моя названная сестренка оказалась неплохим таким контрразведчиком и уже осторожно опрашивала бы моих людей, выясняя, кто из них врет, кто под чужим Повелением, кто что. Я так не умею. Будем расследовать, как умеем.

Я вздохнул и сел на кровати в своем «номере», на которой лежал, размышляя о происходящем. За дверью что-то неразборчиво пробормотали стрельцы, охранявшие мой покой и в помещение без стука шагнула одна из обитательниц моего гарема.

Откинула с лица чадру – и оказалась царевичем Иваном.

А вы как думали? Тащить его с собой как есть – есть риск, что смогут опознать. Даже если закрыть лицо, как всем нам – очень уж запоминающаяся у него фигура, сушеного богомола, кто-то может обратить внимание. А под паранджой – только рост, который уже не так бросается в глаза. Тем более, навряд ли кому в голову может прийти, что царевич наденет женские одежды.

– Надоело мне ходить, в тряпки замотавшись, – выдохнул он, присаживаясь на стул. В помещение, собственно, только и было, что стул, стол, да кровать. Это ж трактир, а не царский дворец.

Я молча развел руками. Иван и сам прекрасно понимал необходимость переодевания, просто ворчал.

– Ладно, – хлопнул он себя ладонями по коленям, – будем утешаться опытом английского царя Ричарда, который, из вражеского плена сбегая, не погнушался женской одеждой.

Я хотел было добавить, что шотландские воины и вовсе в юбках ходят, и никто их от этого менее мужественными не считает. Но потом вспомнил как-то прочитанную в интернете статью, что те юбки, сиречь, килты, вроде бы начали носить только в восемнадцатом веке, а у нас тут, как бы, семнадцатый.

– Что, боярин, об этом стрелецком отряде думаешь? Судя по обмолвке – нас они ищут, тех, кто в масках едет.

Царевич пришел к тому же выводу, что и я. Или понял, что я это понял и теперь пытается прикинуться уйти от подозрений… аааа, ненавижу! Ненавижу вот эту вот зыбкость, когда не знаешь, кому и в чем верить!!!

– Тоже так думаю, – справился я с эмоциями, – Только по одной обмолвке трудно судить, за кем и зачем они едут. Подробности нужны.

– Нужны, – согласился царевич, – Нужно их узнать.

Мы посмотрели друг другу в глаза. И я понял, о чем говорит Иван.

Допрос.

Нам нужен пленный, который расскажет все, что знает. Вот только…

– Не получится, – покачал я головой, – Нет среди нас палача.

Христофорку я в Осетровске оставил, кто ж знал, что понадобится.

– Я крови не боюсь, – упрямо набычился царевич.

– Никто не боится. Только дело не боязни. И не в крови. Пытка – не такое просто дело, если ты не для собственного удовольствия мучаешь, а чтобы сведения добыть. Я в приказе бывал, пытки видел, но сам не возьмусь. Нет у меня нужной ухватки.

– Тогда – как? Просто спросить, мол, не нас ли вы ищете, да откуда про нас узнали? – съязвил Иван.

Просто… Просто не спросишь, с чего бы стрельцу первому встречному такие сведения выкладывать? Он же не пьян…

Стоп.

Не пьян. А если его напоить? Нет, не насильно. Просто мы – в трактире. Здесь люди не только спят, но еще едят и пьют. Последнее даже, наверное, чаще. И после нашей стычки, которая чуть не переросла в бой, кто-то из них наверняка заливает стресс пивом или там медовухой. Подсесть, угостить, разговорить… Нет, опять не то. Даже если не учитывать, что стрельцы могут нас знать в лицо – откуда я знаю, что тот, кого я отправлю разговаривать – не есть тот самый предатель? Он, может, честно поболтает за чаркой, но какая гарантия, что честно передаст мне разговор? Если бы не эти дурацкие подозрения – отправил бы Ржевского. Тот просто рожден для таких заданий: пройдошлив, любитель выпить, вызывает доверие.

Любитель выпить. Пройдошлив. Вызывает доверие.

– Есть у меня… – медленно проговорил я, – одна мысль…

3

Милославский скромно сидел в общем зале, задумчиво глядя в чарку, и даже не пошевелился, когда к нему подсел здоровяк в купеческом кафтане, в колпаке с лисьей оторочкой, низко надвинутом на глаза.

Здоровяк – это я, если кто не понял. Мы, собираясь, предполагали, что рано или поздно появится необходимость менять внешность, не все время ханом со свитой странствовать, так что запас одежды был. Правда, мы не думали, б-блин, что этот момент наступит так быстро!

Георгий медленно поднял голову, посмотрел на меня, и опустил ее обратно. Судя по мутным глазам, в нем плескалось уже достаточно медовухи, чтобы вообще перестать воспринимать реальность. М-да. Ставка не сработала.

Обратиться за помощью к мало, да что там мало – вовсе незнакомому человеку? Рискованно? Еще как. Но как ни странно, он был единственный здесь, кому я мог доверять. Среди моих людей – тайный предатель, а все остальные… они… ну, они обычные люди, которые стрельцов, скорее всего, опасаются. И они скорее продадут меня им, чем помогут. Остался только вот этот авантюристый бисёнэн. И тот пьян в калеку.

В этот момент безразличный взгляд Милославского прошелся по мне еще раз. И тут же резко вернулся обратно. В глазах загорелась искра, сумевшая пробиться сквозь муть опьянения.

– Хан? – тихо спросил он.

Оп-па-па.

– Как узнал? – бросил я, фигурально выражаясь, все карты на стол.

– Глаза. Сложение. А теперь и голос. У меня глаз наметан.

О как. Набравшись по самые брови – узнать человека, которого видел один раз, мельком и переодетым. С таким надо говорить прямо, юлить не получится. Потому что теперь он – опасный свидетель. А я все так и не готов убивать – и даже отдавать приказ – людей, которые мне ничего плохого не сделали. Просто мешают. Или могут помешать.

– Так и знал, что с вашей ватагой что-то не так, прям нутром чувствовал… – глаза начали снова потухать. Кажется, еще немного – и Милославский упадет лицом в стол.

– Денег хочешь?

– Кто ж их не хочет… – красавчик начал расплываться.

Мда. Мда-мда-мда.

– Ты, судя по всему, не хочешь, – сделал я последнюю ставку, – Иначе мог бы заработать.

Я бросил перед ним на стол небольшой мешочек, звякнувший серебром. Одно быстрое движение – и мешочек исчез как не бывало, а немного протрезвевший Милославский крутит в пальцах монету, одну из тех, что чеканит в моем «монетном дворе» Медва.

– Это что такое? А, джунгарские данги… И кого за них нужно убить? Хотя нет, такая лихая ватага, как вы, сама кого хочешь прирежет, глазом не моргнет. Дай-ка угадаю… Так, судя по гарему, ты не из тех, что на смазливых мальчиков клюет, так что это нет… Украсть что-то? Так я, вроде, на вора не похож, чтоб с таким ко мне подходить… Жену увести? Так у тебя Ржевский есть, он, судя по ухваткам, большой охотник до такого…

Милославский встряхнул головой, что-то пробормотал, и, согнувшись, хрипло зарычал, как от боли. Потом поднял взгляд и я увидел, как из глаз Георгия исчезает опьянение.

– Ну… хан, – тихо произнес он, – Если ты что-то неинтересное предложишь и я ради тебя зазря Трезвое Слово потратил – держись. Терпеть его не могу и деньги, опять же, на ветер.

4

Заряженный Милославский отправился искать кого-то из стрельцов Захарьина, чтобы за чаркой выманить нужную информацию – и я не сомневался, этот – сможет. А я вернулся в комнату, чтобы немного полежать – ночка, судя по всему, обещает быть неспокойной.

Мы с «лимонными» разошлись отнюдь не миром, так, поскалили друг на друга зубы и отошли. Так что стоит ожидать, что они соберутся и придут поквитаться. Может, даже и без приказа командира, чисто сами собой.

Лег я, значит, на кровать… И словил дежавю. Неразборчивый разговор со стрельцами – и в мою комнату влетает мальчик-опахальчик. Ну, тот, что меня веером обмахивает. Каковым веером он в меня тут же и запустил.

Она. Запустила.

– Почему я должна ходить в мальчишеской одежде⁈ – возопила Аглашка, которую, похоже, тоже, как и царевича, достал этот гендер-бендер.

Почему, почему… Если честно – из вредности. Я хотел ее дома оставить, чтоб не беспокоиться, она сопротивлялась и обещала стойко переносить все тяготы и лишения походной жизни. Ну, раз обещала – я тяготы и обеспечил. Нет, так-то она всегда может войти в гарем, в смысле – надеть паранджу, как остальные. Но не хочет!

– Может, – прищурилась эта вредина, уперев руки в боки – тебя больше мальчики привлекают?

Нет, улыбаясь, подумал я. Меня за неполный час второй раз принимают за извращенца, с этим надо что-то делать. И я, кажется, даже знаю, с кем именно и что именно я буду делать. Я ведь вижу, что Аглашенька не всерьез, у нее глаза смеются. Просто вот такая у меня женушка: ей семейная жизнь без скандалов, как еда без соли. Да и пусть лучше она вот так выплескивает свои усталость и напряжение. Я ведь реально вижу, что ей тяжело, но она не сдается – тянет.

– Улыбаешься? Я что, угадала⁈ То-то мне всегда подозрительно было: чего это всем подавай вот такие, – она развела руки, показывая что-то, что в таком размере встречается только в хентае, – а у меня вот такие, прям как у мальчиков!

– У мальчиков все же поменьше будут…

– А ты откуда знаешь⁈ Ты рассматривал грудь у мальчиков? Зачем?

– Я и сам как бы мальчик и свою грудь частенько вижу. Так что не переживай – мне нравятся исключительно женщины.

– Таааак… А теперь давай подробно: какие именно женщины тебе нравятся, имена, особые приметы. Я сейчас их найду и косы им повыдергаю!

– Записывай, – кивнул я, – Звать Алгаей, телосложения тощего, особые приметы – вредность просто нечеловеческая…

– Ах тощая!

Аглашка прыгнула мне в объятья. Я смутился:

– Нет, знаешь, с этой мальчиковой одеждой все же надо что-то сделать… А то обниматься с тобой уже неловко.

– А я знаю, что мы с ней сделаем!

И одежда тут же слетела с нее, а объятья стали гораздо более жаркими.

Через некоторое время – точно сказать не могу, в такой ситуации сложно вести хронометраж – когда Аглашка окончательно и неоднократно убедилась, что я люблю именно ее, после чего заснула на моем плече, я решил, что самое бы время пойти и проверить, что там узнал, если узнал, мой агент Милославский.

Решил, но не успел.

– Викеша, – произнес голос. Вернее, произнесла Голос.

– Чего тебе… – куда, интересно, второй сапог задевался?

– Тут меня лапают, – с непонятными интонациями произнесла она.

Не понял.

– В каком смысле «лапают»?

– В прямом. Руками по моему невинному телу. Вот, уже под сарафан полезли.

Стоп. Голос должна лежать в ящике на одной из телег нашего каравана, под охраной стрельцов. Кто к ней полез⁈

– Кто⁈

– Какие-то совершенно незнакомые мне люди, – она помолчала и уточнила, – в апельсиновых кафтанах.

– Может, в лимонных⁈

– Может, я в заморских фруктах не очень разбираюсь. Только, Викешенька, ты беги быстрее, а то они меня увозить собрались.