Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 14

Я долго молчал. Потом мозг, отчаянно ища хоть какую-то логическую нестыковку в этом кошмарном плане, нащупал слабое место.

– У вас же есть связи, – начал я медленно. – Контакты с другими анклавами. Евреи, к примеру. У них тоже есть женщины. Цивилизованные, по-своему. Или арабы те же – они ведь тоже не местные дикари. Почему не они?

Капитан Вебер усмехнулся с откровенной брезгливостью.

– Вы предлагаете мне, немецкому офицеру, носителю чистой крови, зачать ребенка от еврейки? Или от арабки? – Его голос через переводчика звучал резко. – Это не просто смешно. Это противоречит всем принципам.

Я сделал вид, что просто не понимаю.

– Вы же сами сказали – вам нужны цивилизованные женщины, способные воспитать. Они подходят под это описание. Или ваша теория не столь… всеобъемлюща?

Капитан посмотрел на меня с холодной, безжалостной серьезностью. Он отложил сигару, и его пальцы снова сложились в домик.

– Во-первых, они не подходят. Ни генетически, ни культурно. Это другой тип человека. Воспринимайте это как иной биологический вид. Нам такое потомство не нужно.

Он сделал паузу и продолжил уже более размеренно, с ледяным спокойствием:

– Во-вторых, вы переоцениваете их доступность и качество. Да, есть анклавы, есть даже целый еврейский городок. Но среди тех женщин… значительная часть безъязыкие.

Я нахмурился, вспоминая Росицу, и уточнил, сделав вид что не понял.

– Безъязыкие? В каком смысле?

– В самом прямом, – ответил он, и в его глазах не было ни тени сожаления, лишь констатация факта. – У многих из них язык… удален. Вырезан. Обычная практика в тех местах для укрощения строптивых или в рамках их местных суеверий. Они немы. Буквально. А остальные… – он презрительно сморщился, – безъязыки в ином смысле. У них нет «языка». Языка Гёте, Шиллера, языка философии и высокой поэзии. Их речь – это жаргон базара и гетто, смесь наречий. Они не могут передать ничего, кроме примитивных понятий. Какую культуру, какие ценности передаст такая мать? Или та, чей язык способен лишь на подсчет монет и торговый торг? Она не сможет спеть ребенку колыбельную на правильном языке, не прочтет ему сказку братьев Гримм в оригинале, не объяснит принципы долга и чести в понятных, чистых терминах. Она родит сироту даже при живом отце. А нам нужна преемственность. Цепь, звено в звено. От отца – кровь и дух, от матери – язык, культура, уют. Ваши женщины, при всей их… отсталости, – он почти что раздраженно махнул рукой, – все же говорят на человеческом языке. У них есть представление о мире, который хоть как-то соотносится с нашим. Они – пригодный материал.

Он выдержал паузу, давая мне осознать всю глубину его расчета.

– Остальное шлак. Негодные сосуды. Нам нужны матери, а не инкубаторы с убогой начинкой. И уж тем более не немые куклы.

Он откинулся на спинку стула, и его взгляд стал отстраненным, как у инженера, закончившего объяснение очевидного дефекта в чертежах. В его системе координат всё было расставлено по полочкам: физическое уродство, культурная ущербность – всё это делало материал непригодным. А станица, со своими женщинами, оказывалась уникальным, ценным ресурсом. Его безумие было системным, выверенным и от этого – абсолютно непробиваемым. Любая попытка апеллировать к человечности натыкалась на ледяную стену его расовой гигиены и утилитарной логики.

Капитан долго молчал, его ледяной взгляд, казалось, взвешивал каждую деталь нашего разговора, оценивая добытую информацию. Наконец он спросил через переводчика:

– Еще кофе?

Я покачал головой, отодвинув пустую кружку. Кофе был выпит, сигара потухла. Тонкая завеса псевдо-философской беседы испарилась без остатка.

Капитан Вебер кивнул, поднялся со стула. Он потянулся, похлопал себя по бедрам, расправляя невидимые складки на безупречном кителе. Движения были энергичными, деловитыми. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах не осталось и тени размышляющего собеседника. Была только холодная, цепкая сосредоточенность следователя, переходящего к сути.

– Тогда продолжим наше общение в другом ключе, – заявил он, и переводчик дословно передал его слова ровным тоном. – Вы, господин полковник, проделали долгий путь. Рискуя жизнью, надев нашу форму. Это говорит о многом. О важности цели. И, несомненно, о хорошем знании местности и… объектов на ней.

Он сделал паузу, давая мне осознать направление.

– Вы ведь в курсе расположения укреплений станицы? Её слабых мест? Где расставлены пулеметы, где окопы полного профиля, а где – наскоро отрытые ячейки? Где можно подойти незамеченным? – Его вопросы сыпались один за другим, как удары метронома. – Возможно вы даже жили в ней. Вы знаете её как свои пять пальцев.

Я сидел, глядя на его выглаженные брюки. Мозг лихорадочно работал. Полное молчание было бы глупо – оно подтвердило бы, что я знаю, но не хочу говорить, и тогда в ход снова пошли бы иные «аргументы». Врать сходу, без подготовки, было чревато провалом – они наверняка уже имели какую-то разведку, донесения лазутчиков или аэрофотоснимки. Мою ложь могли проверить и раскрыть мгновенно.

– Знание… – начал я медленно, растягивая время, – это одно. Актуальность знания – другое. Я был там несколько месяцев назад. За это время многое могло измениться. Вы же сами понимаете, капитан, в условиях угрозы укрепления совершенствуются ежедневно.

Я пытался создать пространство для маневра, для неточных ответов. Но Вебер не купился.

– Естественно, – парировал он. – Поэтому нам и нужен взгляд изнутри. Тот, кто понимает саму логику обороны. Где «не могли» изменить, а где «обязаны были» усилить.

– Вы хотите, чтобы я предал своих?

– Я хочу избежать ненужного кровопролития, – ответил он с той же ледяной прямотой. – Штурм будет стоить жизней с обеих сторон. Ваших – больше. И среди них могут быть… ценные для вас и для нас люди. Мы возьмем станицу в любом случае. Это вопрос времени и цены. Вы можете эту цену снизить. Для своих. Или увеличить. Выбор за вами. Но сначала – информация. Начните с общего расположения основных узлов обороны.

Он кивнул переводчику, и тот достал из планшета чистый лист бумаги и карандаш, положив их передо мной.

По своему толкуя мое молчание, капитан Вебер сменил тактику. Жесткость в его взгляде смягчилась, подернулась тонким слоем якобы понимания. Он снова сел, но уже не напротив, а чуть боком, как соучастник.

– Я понимаю ваши колебания, – заговорил он через переводчика, и в его голосе впервые появились оттенки чего-то, что можно было принять за искренность, если не знать сути. – Честь. Долг. Это правильные понятия. Но есть понятия выше. Семья. Кровь. – Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Мы не варвары. Мы строим порядок. И в порядке есть место для… лояльности. Для договоренностей.

Он облокотился на стол, сблизив дистанцию.

– Давайте говорить откровенно. Если у вас там семья – жена, дети, родители – их мы не тронем. Они получат статус… особых переселенцев. Неприкосновенных. Если у вас есть друзья, соседи, за которых вы готовы поручиться – они тоже будут вычеркнуты из списков. Мы дадим вам бумагу, печать. Вы сами составите список. До пятидесяти человек. – Он произнес эту цифру, как будто делал царский подарок. – Пятьдесят жизней в обмен на схему, которая в любом случае станет нашей через пару дней. Вы не предаете. Вы спасаете. Спасаете тех, кто вам дорог, от ужаса штурма, от хаоса, который всегда сопровождает войну. Решайтесь, господин полковник. Это разумный компромисс. Ваш долг перед семьей выше долга перед… обреченным гарнизоном.

Это было гениально и мерзко. Он предлагал не просто сделку. Он предлагал мне стать соавтором их зверств. Выбрать, кто будет жить, а кто умрет. Он превращал потенциальное предательство в акт милосердия, в тяжелое, но благородное решение. И самое страшное – это работало. В темном уголке сознания вспыхнула гнусная, спасительная искра. Девочки, Аня. Сын если он еще жив. Соглашусь, возможно увижу его прямо сейчас. Олег, Леонид, Семеныч, Саня, дядя Саша и еще и еще и еще…

– Как я могу этому поверить? – выдавил я, и мой голос прозвучал хрипло, выдавая внутреннюю борьбу. – Ваше слово? Печать? Что они стоят, если вы строите мир «без лишних условностей»?

Капитан Вебер не смутился. Он даже слегка улыбнулся, как учитель, довольный толковым вопросом ученика.

– Вы правы. Слово в пустоте ничего не стоит. Но мы не в пустоте. Мы строим государство. А государству нужны законы и репутация. Нарушив слово, данное вам публично, перед офицерами, – он кивнул в сторону своего подручного и переводчика, – я подорву доверие не только к себе, но и к принципам нового порядка. Мне это не нужно. Вы для меня ценны не только как источник информации. Вы можете стать… наглядным примером. Офицером, увидевшим свет разума и перешедшим на сторону прогресса ради спасения своих близких. Это мощный символ. Ваша жизнь и жизнь ваших людей – часть этого символа. Я в них инвестирую. Вы мне верите? Нет. Но вы можете поверить в логику. В мою выгоду. А моя выгода – в том, чтобы вы и ваши люди жили и демонстрировали правильность моего выбора.

Он говорил убедительно. Слишком убедительно. Его логика была железной, как броня его танков. Он предлагал не спасение, а сделку. И в этой сделке я был уже не просто пленным, а активом. Это было почти хуже пыток. Пытки можно было перетерпеть. А здесь предлагали искусительную возможность пасть, возведя свое падение в ранг стратегического выбора.

Капитан Вебер ждал долго, но его терпение всё же иссякло. Он постучал костяшками пальцев по столу.

– Время, господин полковник, – напомнил он через переводчика.

– Нет, – сказал я тихо, поднимая на него взгляд.

Переводчик перевел. Капитан Вебер не изменился в лице, только его бледные глаза сузились. Он не ожидал прямого отказа после всей игры в кофе и философию.

Он замолчал.

– Что ж… – наконец произнес он. – Как бы там ни было, я уважаю ваш выбор. Солдатская честь. Но вы не оставляете мне другого выхода.

Я криво усмехнулся.

– Будете пытать?

Капитан Вебер покачал головой. В его глазах не было гнева, лишь холодное разочарование.

– Нет. Физическая боль – инструмент грубый, я помню что с вами он не работает. У меня есть кое-что… получше. Нагляднее.

Он резко бросил пару фраз на немецком солдатам у входа. Те вышли. Через пару минут за пологом послышались шаги, и солдаты втолкнули внутрь двоих.

Пленные. Молодые парни, оба в грязной, рваной одежде – темных штанах и рубахах. Они едва держались на ногах. Но одного я узнал сразу, даже с опухшим, избитым лицом. Эдик. Значит я не ошибся, заметив его за колючей проволокой.

И вот он стоял здесь, в трех шагах от меня. Его взгляд, тусклый и потерянный, скользнул по моему лицу, по немецкой форме, по погонам майора. В его единственном зрячем глазу не вспыхнуло ничего – ни надежды, ни ненависти. Только пустота. Он не узнал меня. Он видел немецкого офицера. Еще одного врага.

Капитан Вебер внимательно наблюдал за моим лицом, вылавливая малейшую реакцию. Потом он кивнул в сторону Эдика и спросил у переводчика. Тот перевел, обращаясь ко мне:

– Капитан интересуется: вы знаете этого человека? Он из местных, захвачен при попытке диверсии. Молчит, как рыба. Но мы думаем, он что-то знает о станице.

Я сидел, не двигаясь. Он не знал о сыне. Но он нашел другую приманку. Эдик был крючком.

– Никогда не видел, – равнодушно сказал я, глядя поверх головы Эдика. – Что с ним?

Капитан Вебер усмехнулся.

– Пока ничего. Он – пример. Пример того, что происходит с теми, кто не идет на разумный диалог. – Он сделал паузу. – Но он же и возможность. Для вас.

– Какая возможность? – спросил я, хотя уже догадывался.

– Возможность проявить милосердие. Контролируемо. – Вебер откинулся на стул. – Вы отказываетесь дать информацию, чтобы спасти абстрактных многих. Хорошо. Давайте начнем с малого. Спасите одного. Скажите мне что-нибудь, что не критично для обороны станицы, но убедит меня в вашей… доброй воле. И этого парня мы не тронем. Отправим обратно в барак, дадим хлеба. Один ваш вздох – и его ночь станет чуть легче. Вы ведь видите, в каком он состоянии.

Это был новый виток игры. Гениальный и подлый. Он не требовал всего и сразу. Он предлагал вступить на скользкий путь маленькими шагами. Спасти одного, почувствовать власть над судьбой, ощутить себя благодетелем. А потом будет следующий шаг. И следующий. Он размывал принципы не ударом, а каплей.

Я посмотрел на Эдика. Тот стоял, опустив голову, и мелко дрожал. Он не просил о помощи. Он, наверное, уже ничего не ждал.

– Что вы хотите услышать? – спросил я, и мой голос прозвучал устало.

– Что-нибудь простое, – сказал Вебер через переводчика, и в его глазах вспыхнул азарт. Он чувствовал, что я дрогнул. – Например… сколько в станице колодцев? Или где находится дом старосты? Мелочь. В обмен на его спокойную ночь.

Он указывал на Эдика. На живого, избитого человека, который стал разменной монетой в нашей игре. И я понимал, что это только начало. Стоит мне назвать число колодцев, и в следующий раз он попросит что-то посерьезнее. А отказываться будет уже тяжелее, потому что за отказом последует не моя боль, а чья-то чужая, конкретная мука. Спасти одного, чтобы предать всех? Это была не ступенька, это была пропасть.

– Нет, – выдохнул я, и это было не просто слово, а плевок в его рациональный, безупречный мир. – Ни черта ты от меня не получишь.

Капитан Вебер не дрогнул. Ни один мускул не шевельнулся на его каменном лице. Он просто вздохнул, как человек, уставший от упрямства глупой машины. Не сказав больше ни слова, он плавным, отработанным движением расстегнул кобуру, достал «Вальтер» – и, не целясь, почти не глядя, выстрелил.

Хлопок в замкнутом пространстве палатки был оглушительным и приглушенным одновременно. Эдик даже не дернулся. Он просто осел, как подкошенный, и рухнул на пол. Тонкая струйка крови тут же растеклась по земляному полу, впитываясь в пыль.

Время остановилось. Звук выстрела всё ещё стоял в ушах, смешиваясь с бешеным стуком собственного сердца. А потом все внутри взорвалось белым, неистовым пламенем. Разум отключился.

Я не думал об автоматах. Не думал ни о чем. Цель была одна – добраться до него, впиться пальцами в это спокойное лицо, разорвать.

Я не добежал. Жесткий удар прикладом в грудь остановил и вывернул дыхание. Потом еще один – по ногам. Я рухнул, и тут же на меня навалились, придавили к полу, холодные стволы уперлись в затылок, в висок, в спину. Я рычал, пытался вырваться, но силы были не равны.

Капитан Вебер даже не отодвинулся. Он сидел всё на том же стуле, аккуратно положив дымящийся пистолет на стол. Он посмотрел не на меня, а на тело Эдика, как будто проверяя результат. Потом взглянул на часы.

– Bitte, beruhigen Sie den Herrn Oberst, – сказал он спокойно.

Затем он перевел взгляд на меня и уже через переводчика продолжил, и оба голоса звучали так же ровно и бесстрастно, как если бы он комментировал погоду:

– Господин капитан говорит что у вас интересная реакция, а значит, связь все-таки есть. Просто не та, на которую он рассчитывал…

Капитан посмотрел на меня сверху вниз. В его ледяных глазах не было ни злорадства, ни гнева. Лишь холодный, аналитический интерес.

– Zurück in den Lazarett. Morgen geht es weiter. Jetzt haben wir einen neuen Ansatzpunkt, – произнес он четко, и слова переводчика наложились на его речь, как эхо: – Сейчас вас отведут обратно в лазарет, допрос будет продолжен позже.

Меня грубо подняли с пола. Я больше не сопротивлялся, молча глядя на темное пятно на полу, на бездыханного Эдика в рваной рубахе. Так хорошо продуманный план катился куда-то совсем не туда.

Глава 15

Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за остатки химического забытья. Оно пробивалось сквозь плотную, ватную пелену снотворного, и первой на этот прорыв откликнулась боль. Болело все, но особенно голова. Она казалась тяжёлым раскалённым шаром, пульсировавшим в висках в такт замедленному сердцебиению. Всё тело отзывалось тупым гулом – плечи, спина, рёбра помнили удары. Но чётче всего горело правое запястье – ледяным, металлическим жжением.

Инстинктивно я попытался отдернуть руку, убрать этот источник боли, и что-то лязгнуло. Звук был коротким, тихим.

Я заставил себя открыть глаза, преодолевая липкую тяжесть век. Полумрак. Потолок из серого брезента, знакомые тени от коптящей лампы у входа. Я лежал на своей койке в лазаретной палатке. Но всё изменилось.

Тяжёлая, холодная манжета наручников туго обхватывала запястье, впиваясь в кожу. От неё шла короткая, не больше тридцати сантиметров, цепь с толстыми, сварными звеньями. Второй её конец был наглухо пристёгнут к металлическому уголку рамы койки у изголовья. Я мог приподнять руку, отвести её немного в сторону – и всё.

Левой рукой я потянулся к наручникам. Пальцы скользнули по гладкому, холодному металлу, нащупали крошечную, тугую замочную скважину. Затем – цепь. Звено к звену, без единого слабого места. Крепление к койке прямо через раму.

Я замер, уставившись в потолок, слушая. Звуки лазарета пробивались сквозь шум в собственной голове. Кто-то храпел в двух шагах. Кто-то стонал, бормоча что-то во сне. Где-то переставляли металлический таз – тот скрежетал по утрамбованной земле пола. Привычный, почти монотонный фон.

Но теперь он не успокаивал. Он был тем, на что накладывалась чёткая, безжалостная кинолента, снова и снова проигрывающаяся у меня перед глазами. Штабная палатка. Табачный дым. Ледяные, сканирующие глаза капитана Вебера. Его лицо – маска без единой эмоции. Потом – плавное, почти элегантное движение руки к кобуре. Не было в нём ни злобы, ни азарта. Вспышка выстрела, резкая и яркая в полумраке палатки. Тело Эдика, рухнувшее на пол, и голос переводчика, сухой и безразличный, будто диктующий протокол: «…теперь у нас есть новый подход».

«Новый подход». Слова висели в сознании, тяжёлые и зловещие в своей неопределённости. Что это? Отказавшись от грубого давления, Вебер нашёл другую кнопку? Какую? Угроза другим пленным? Возможно. Но в его ледяных глазах читалось нечто более… расчётливое. Он перешёл от попыток сломать меня к чему-то иному. К попытке использовать

Я лежал, прикованный, и эта неизвестность грызла изнутри вернее любой боли. Они сменили тактику. Я был больше не загадочный пациент, а «актив». Актив, который теперь надёжно зафиксировали.

Брезент зашуршал, вошла медсестра. В руках у нее был поднос. Миска с пресной кашей, кружка с холодной водой. Она поставила поднос на маленький табурет рядом с койкой, не глядя на меня, ее движения были отточенными и безличными. Но когда она повернулась уходить, ее взгляд на мгновение скользнул по наручникам, по моему лицу. В ее глазах не было ни сочувствия, ни осуждения. Было что-то иное – сдержанное любопытство, смешанное с профессиональной оценкой, как если бы она рассматривала сложный клинический случай. Не пациента, а симптом. Она молча вышла.

Я не притронулся к еде. Спазм в горле не давал ничего проглотить. Я пил воду из кружки, ощущая, как холодная жидкость обжигает сухое горло. Чуть позже медсестра вернулась, забрала нетронутую еду, не сказав ни слова.

Затем пришел фельдфебель-врач. Молодое, сосредоточенное лицо. Он проверил пульс, посветил в глаза фонариком, осмотрел повязку, кивнул сам себе. Он тоже не сказал ни слова, но его взгляд, скользнувший по наручникам, был вполне красноречивен: «Ты перешел в другую категорию. Из пациента в объект».

После его ухода я снова погрузился в тягучее ожидание. Ванька. Если он здесь, то, наверное, тоже за этой колючкой. Вебер убил Эдика на моих глазах. Что помешает ему сделать то же самое с другим пленным? С сыном? Чтобы «расшевелить» меня?

Я снова попытался оценить своё положение. Прикован. Под постоянным наблюдением. Любая попытка симуляции теперь бессмысленна – они знают, что я в сознании и всё понимаю. Единственное, что у меня оставалось – это молчание. Но даже оно теперь было оружием с обратным эффектом. Молчание – новые смерти на моих глазах. А говорить… говорить нельзя.

Это был тупик.

Когда в палатку снова вошли, я даже не сразу понял, сколько времени прошло. Двое солдат с автоматами. Они отцепили наручники от койки, но не сняли их с запястья. Взяли под мышки и повели. На этот раз не в штабную палатку, а в другую, чуть больше, расположенную ближе к центру лагеря.

Внутри горело несколько ярких ламп на стойках. Стол был больше, на нем разложены карты. За столом сидел капитан Вебер. Рядом, как всегда, стоял его холеный подручный с бесстрастным лицом. Переводчик в очках с планшетом ожидал у края стола. Но теперь в помещении был четвертый.

Он сидел в кресле сбоку, откинувшись на спинку, одну ногу закинув на колено другой. На нем была синяя форма летчика люфтваффе, но без фуражки. На плечах – полковничьи погоны. Лицо – узкое, с острым, как у хищной птицы, носом и тонкими, бледными губами. Волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, были зачесаны назад. Он курил длинную сигарету в мундштуке, и его светло-голубые, почти прозрачные глаза изучали меня с холодным, отстраненным любопытством, с каким энтомолог рассматривает редкий экземпляр насекомого.

Вебер что-то тихо сказал ему по-немецки, кивнув в мою сторону. Полковник люфтваффе медленно выпустил струйку дыма и слегка кивнул, не отрывая от меня взгляда.

Меня усадили на табурет напротив стола, лицом к обоим офицерам. Солдаты остались у входа.

Переводчик заговорил первым, обращаясь ко мне, но глядя на Вебера, как бы получая санкцию:

– Капитан Вебер представляет полковника авиации Эрнста фон Штауффенберга. Полковник заинтересовался вашим делом.

«Фон Штауффенберг». Я в таких вещах не дока, но вроде «фон», это аристократ.

Полковник люфтваффе заговорил. Его голос был негромким, слегка хрипловатым, как у многих курильщиков, и говорил он медленно, веско, с легким аристократическим прононсом. Переводчик синхронно озвучивал русские слова.

– Капитан Вебер доложил мне о… необычном пленном. Офицер, выдававший себя за контуженного, демонстрирующий редкую выдержку. И, как я понимаю, имеющий непосредственное отношение к инциденту с угнанным нашим самолетом. Это так?

Он смотрел прямо на меня, и его взгляд, в отличие от ледяной аналитичности Вебера, был и пронизывающим, и надменным.

Я молчал. Отвечать не было смысла. Вебер всё уже рассказал.

Полковник фон Штауффенберг не стал настаивать. Он снова затянулся сигаретой, стряхнул пепел в массивную пепельницу на столе.

– Капитан Вебер – человек действия, – продолжил он через переводчика. – Его методы… прямолинейны. Иногда эффективны, иногда – нет. Ваша реакция на расстрел пленного показала, что давление через угрозу жизни других на вас действует, но не так, как хотелось бы. Вы не сломались. Вы взорвались. Это интересно, но бесполезно.

Он сделал паузу, давая переводчику и мне осознать сказанное.

– Я, в отличие от капитана, предпочитаю смотреть на картину шире. Вы не просто упрямый солдат. Вы проделали сложный путь, чтобы оказаться здесь. Рисковали, имитировали, проникли в самый центр нашей группировки. Это говорит о важной цели. Очень важной. И я сомневаюсь, что эта цель – просто разведка или диверсия. Для этого есть другие способы. – Он наклонился вперед, положив локти на стол. – У вас здесь кто-то есть. Не так ли?

Сердце ёкнуло, но эмоции я сдержал. Этот был опаснее Вебера. Тот мыслил тактически, категориями боли, страха и выгоды. Этот мыслил стратегически, категориями мотивов и целей.

– Молчание – тоже ответ, – заметил фон Штауффенберг, слегка усмехнувшись. – Но давайте отвлечемся от допроса в его грубом понимании. Позвольте мне рассказать вам кое-что, господин… полковник, как вы себя назвали. Мы, немцы, оказались здесь, в этом странном мире, не по своей воле. Наш долг – не просто выжить, а утвердить здесь порядок, основанный на разуме и силе. Капитан Вебер рассказал вам о наших планах относительно станицы. Они… утилитарны, но логичны. Однако у меня несколько иной взгляд.

Он откинулся в кресле, разглядывая кончик своей сигареты.

– Вы, русские, выносливы, жестоки в бою, привязаны к своей земле. Вам не хватает дисциплины и системного мышления, но как материал для построения нового порядка… вы имеете потенциал. Уничтожать такой материал – расточительно. Особенно в условиях, когда мы отрезаны от своих основных ресурсов.

Вебер, слушая это, слегка нахмурился, но промолчал. Было видно, что между двумя офицерами существует некое напряжение, различие во взглядах.

– Я предлагаю вам рассмотреть иной вариант, нежели тот, что предлагал капитан, – продолжал фон Штауффенберг. – Не торг из-за жизни пятидесяти человек. Более масштабную сделку. Вы помогаете нам взять станицу быстро, с минимальными потерями с обеих сторон. В обмен… мы не просто пощадим жителей. Мы интегрируем их в новую структуру. Мужчины, способные носить оружие и подчиняться приказам, будут служить во вспомогательных частях. Женщины, как и планировалось, займут свое место. Но не как рабыни, а как… гражданки второго сорта, но с определенными правами. Ваши дети получат шанс на образование и место в новом обществе. А вы… вы сможете возглавить русский вспомогательный контингент. Под нашим, разумеется, контролем. Вы сохраните жизни своих людей и получите власть. Не иллюзорное обещание от капитана, а реальное положение.

Он предлагал не просто предательство. Он предлагал коллаборационизм в грандиозном масштабе. Стать старостой при новых хозяевах. Предать всех, чтобы «спасти» их в новом, извращенном качестве.

– Вы предлагаете мне стать полицаем, – хрипло сказал я, впервые нарушив молчание.

Фон Штауффенберг усмехнулся, не дожидаясь перевода, словно понял меня. Знает язык?

– Я предлагаю вам стать разумным правителем в новых условиях. Сохранить то, что можно сохранить. Иначе станица будет взята штурмом. Капитан Вебер прав в одном: мы возьмём её. И тогда последствия будут куда хуже. Хаос, мародерство, массовые расстрелы за сопротивление. Выбор между контролируемой сдачей и кровавой бойней. Между жизнью на строгих условиях и смертью. Вы, как старший офицер, должны понимать логику такого выбора. – подтверждая мою догадку, произнес он на достаточно чистом русском, почти без акцента, и снова наклонился, его голос стал тише, убедительнее:

– Подумайте о тех, кто вам дорог. Сейчас они за колючей проволокой или в обречённой станице. Через несколько дней они могут быть мертвы. Или… они могут жить. Под вашей защитой. Вам решать, какой приказ вы отдадите своей совести.

Он откинулся, давая мне подумать. Вебер наблюдал молча, его лицо было непроницаемым. Было ясно, что фон Штауффенберг переигрывал его, предлагая более изощрённую, более страшную ловушку. Вебер ломал, аристократ – соблазнял властью и мнимым спасением. И тот, и другой пути вели в пропасть.

Я сидел, скованный наручниками, и смотрел на карту на столе, на которой, без сомнения, была изображена станица с ее окрестностями. Смотрел, и бездумно запоминал. Где-то там были Аня, девочки, Олег, все остальные. И здесь, в метрах от меня, возможно, за колючкой, был Ванька. Мне предлагали стать Иудой, чтобы, как мне казалось, спасти их. Но цена спасения была хуже смерти. Или нет?

Немец вынул часы из кармана кителя, щёлкнул крышкой, взглянул на циферблат.

– У вас есть время до утра, господин полковник, – сказал он через переводчика, вставая. – Подумайте. Капитан Вебер, – он кивнул в сторону последнего, – будет ждать вашего решения. И, в зависимости от него, определять методы дальнейшего… взаимодействия.

Он поправил китель, бросил последний оценивающий взгляд на меня и вышел из палатки, пропустив перед собой холодный ночной воздух. Вебер что-то коротко сказал солдатам. Меня снова подняли и повели обратно в лазарет, к ожиданию и к выбору, который не оставлял места для чести.

Приковав меня к койке, немцы ушли. Снотворного, на удивление, не было. Часовой – угрюмый ветеран – курил у входа. Я лежал, уставившись в темноту, чувствуя, как стены тупика смыкаются. Предложение аристократа-летчика, холодная расчетливость Вебера, смерть Эдика. И тикающие часы до утра, когда потребуют ответа.

От безысходности я дёрнул руку на цепи. Лязгнул металл. И мой взгляд упал на тонкую, темную трещину в уголке рамы у изголовья, у самого крепления кольца. Брак литья. Шанс.

Дождавшись, когда часовой начнет клевать носом в предрассветной дремоте, я собрал всю свою силу. Упёрся ногами, напряг спину и плечо, и начал давить не рывками, а непрерывным, нарастающим усилием. Мускулы горели, в висках стучало. Раздался тихий, высокий «динь» – треснул шов. Еще усилие. С сухим хрустом, едва слышным, уголок рамы согнулся, и кольцо с цепью оказалось на свободе.

Я замер, обливаясь потом. Часовой не шелохнулся.

Дальше действовал на автомате. Подкрался сзади к дремлющему часовому, накинул петлю цепи на шею и рванул на себя, зажимая ему рот. Тело обмякло. Я стащил с него нож и автомат MP-40, пристегнул ножны к поясу, на голову натянул пилотку.

Теперь – к пленным. Добравшись до загона, я увидел одного часового у входа. Вышка была пуста. Метнул нож. Попал точно. Часовой рухнул без звука. Я откинул засов и вошёл внутрь.

Нашел Ваньку по силуэту, по тому, как он лежал, свернувшись. Разбудил, прикрыв ему рот. В его глазах, когда он узнал меня, был шок, а потом – надежда. Я показал знак молчать.

– Только мы. Остальных не спасти, – прошептал я, и он, с болью в глазах, кивнул, понимая.

Мы выскользнули из загона. Я снова задвинул засов. Взял его под локоть, отвёл в сторону, сам пошел к мотоциклам. Часовой здесь дремал, я убрал его тем же ножом, быстро и тихо. Осмотрел «Цундапп» с коляской. Бензин был. Ключи в замке зажигания. Вернулся за Ванькой.

– Не заводим, – тихо сказал я. – Толкаем. Тише.

Мы вдвоем, напрягая все силы, покатили тяжелую машину с коляской по траве, стараясь минимизировать шум. Медленно, метр за метром, мы выкатили Цундап за линию палаток, в более темную зону у самого края лагеря, к началу пологого спуска в степь. Вдалеке на востоке уже серела полоса зари. Времени не было.

Спрятав мотоцикл за грудой пустых бочек и ящиков, я обернулся к Ваньке. Его лицо в скупом свете начинающегося рассвета было бледным и решительным.

– Слушай, и запоминай, – зашептал я, хватая его за плечи. – Им нужны наши женщины. Для своих солдат, для «нового порядка». Это главная их цель. И удар… основной удар будет с севера. Я видел отметки на карте. Там будут танки, главные силы. Запомнил?

– Женщины. Удар с севера, – повторил он, сжимая белые от напряжения губы.

Я оглянулся. Лагерь начинал просыпаться. Слышались первые команды, лязг котелков. Скоро хватятся часовых.

– Теперь слушай самое важное, – я впился в него глазами, переводя взгляд на мотоцикл. – Вдвоем нам не уйти. Сейчас светло, ты еле на ногах стоишь, они догонят нас за пять минут.