Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 26

До подвала добрался уже в полной темноте. Пока бродил по больнице, серый, бессолнечный день незаметно угас, перетёк в вечер, а вечер – в глухую, плотную ночь, какая бывает только под этим вечным, тяжёлым одеялом туч. Луны не было видно, звёзд тоже – просто чернота, обступившая со всех сторон.

Шёл почти на ощупь, ориентируясь на память ног, и только когда нырнул в пролом, позволил себе выдохнуть.

Внутри было черно и холодно, как в могиле. Покопавшись в рюкзаке, нашарил зажигалку. Щёлкнул. Жёлтый язычок пламени вырвал из темноты знакомые очертания: матрас, куча дров, пустая кастрюля. Собрал щепу, газету.

Костер разгорался неохотно, пришлось подкладывать тонкие дощечки, раздувать, ждать, пока пламя наберёт силу. Наконец огонь загудел увереннее, отгоняя тьму и возвращая в этот бетонный мешок подобие жизни.

Поставил снег греться. Пока вода закипала, разложил трофеи. Ножницы, лезвия, зажигалку, ампулы. Часы достал отдельно, поставил на выступ стены, рядом с матрасом. Они всё так же ровно отсчитывали секунды. Тик-так. Тик-так. Стрелки показывали четверть третьего, перевел на двенадцать, так чтобы удобнее было отсчитывать.

Вода закипела. Я бросил в кружку крошечный кусочек мёда, залил кипятком, размешал ложкой. Сладкое тепло разлилось по груди, опустилось в желудок. Глюкозу решил не трогать – приберечь на крайний случай, когда мёд кончится.

Выпив свое варево, лёг, подложив руку под голову, и уставился на пляшущие тени на потолке. Тиканье часов вплеталось в потрескивание дров, создавая странный, почти убаюкивающий ритм. Спать. Надо спать. Завтра снова к порталу. Потом, может, ещё куда-нибудь схожу.

Спал чутко, как зверь в норе. Каждые полчаса-час вставал на автомате, почти не просыпаясь, подкидывал в огонь очередную доску. Тело само знало, когда холод начинал подбираться слишком близко. Рука нашаривала дрова, отправляла их в пламя, и я снова проваливался в темноту без сновидений.

В какой-то момент – не знаю, сколько времени прошло, часы на стене тикали своё, безразличные к моему сну – я проснулся окончательно. Не от холода. От чего-то другого.

Прислушался.

Костер почти погас, только редкие угли тлели в пепле, отбрасывая слабый, пульсирующий отсвет. Часы на стене продолжали свой монотонный отсчёт. Тик-так. Тик-так. И сквозь этот ровный ритм – что-то ещё.

Я замер, стараясь дышать бесшумно. Звук шёл снаружи, сверху. Не вой ветра и не скрип снега под его порывами. Что-то другое. Более тяжёлое. Ритмичное. Шаги? Несколько пар, осторожные, но не крадущиеся. Или просто настолько плотный, слежавшийся снег, который проминается под весом…

Я сел на матрасе, стараясь не шуметь. Натянул унты, не затягивая ремешки, чтобы не тратить время. Зажигалку – в карман. Нож – за пояс. Газовый ключ, тяжёлый и надёжный, взял в правую руку. Часы на стене громко тикали, сунул их под спальник, надеясь приглушить тиканье.

Шум повторился. Ближе.

Я поднялся и, ступая на одних носках, стараясь не производить ни звука, двинулся к выходу. С каждым шагом сердце отбивало свой собственный, ускоряющийся ритм, перекрывающий и часы, и потрескивание углей.

У пролома замер, прижавшись спиной к холодной бетонной стене. Выглянул.

Снаружи начинался рассвет. Серый, бессолнечный, такой же, как все предыдущие в этом мире. Тьма не рассеялась – она просто сменила плотность, стала прозрачнее, из чёрной превратилась в густо-сизую, а потом, постепенно, в привычный плоский, ровный свет, льющийся с низкого, тяжёлого неба.

И в этом свете, метрах в пятидесяти от входа в подвал, стояли люди.

Дикари. Трое. Те же яркие, нелепые лоскуты одежды, те же длинные копья, те же безликие, пустые лица, обращённые в сторону руин. Они не двигались. Просто стояли, всматриваясь куда-то вдаль, словно прислушиваясь к чему-то, слышному только им.

А потом один, тот, что в центре, медленно, с механической плавностью, повернул голову и уставился прямо на пролом, за которым стоял я.

Я вжался в холодный бетон, стараясь слиться с ним, стать тенью. Дикарь смотрел прямо на меня, но или не видел, или ему было всё равно.

Секунда, другая. Потом он так же медленно, плавно, повернул голову обратно. Все трое постояли ещё немного, молчаливые, неподвижные, словно статуи, забытые в этом ледяном безмолвии. Ветер трепал яркие лоскуты их одежды – розовые, жёлтые, ядовито-зелёные пятна на сером фоне руин.

Затем, без всякого видимого сигнала, они развернулись и двинулись прочь. Не оглядываясь. Не ускоряя шага. Просто пошли, переставляя ноги с той же механической, бездумной плавностью.

Я выдохнул. Выждал минуту, другую. Потом бесшумно, крадучись, выбрался из пролома и двинулся следом.

Дистанцию держал максимальную – метров семьдесят, не меньше. Здесь, на открытом пространстве, любой звук разносится далеко, а снег, даже слежавшийся, выдаёт шаги. Но унты работали отлично, а ветер дул в мою сторону – запах, если они вообще полагались на запах, относило от них.

Они шли уверенно, без колебаний. Ни разу не остановились, не оглянулись. Тропа, протоптанная их предыдущими визитами, угадывалась даже под свежей позёмкой. Курс держали на восток, туда, где среди руин темнел остов автосервиса. Значит, не всё выгребли, что-то ещё осталось.

Так и вышло. Дикари подошли к пролому в стене, и один, тот, что покрупнее, нырнул внутрь. Двое остались снаружи, безучастно глядя по сторонам. Я залёг за грудой битого кирпича, стараясь дышать через раз, чтобы пар изо рта не выдал.

Минута. Две. Три. Внутри заскрежетало, заскрипело – волокли что-то тяжёлое по бетонному полу. Наконец из пролома показался дикарь. Он тащил капот. Ржавый, помятый, с вырванными петлями. За ним следом выволокли покрышку – большую, грузовую, с дырой в боку.

Я подождал, думал будет еще что-нибудь, но нет, только этот хлам.

Не задерживаясь, они подняли добычу, распределили – двое потащили капот, один надел на себя покрышку, и двинулись обратно.

Я крался за ними, забыв и про холод, и про усталость. Всё внимание – на пёстрые спины, маячившие впереди. Шли они медленно, груз был тяжёлым, но ни разу не остановились передохнуть, не переложили ношу. Словно не чувствовали веса. Или чувствовали, но это было неважно.

Знакомый пустырь. Знакомая площадка утоптанного снега. И над ней марево. Чуть заметная рябь воздуха, как над раскалённым асфальтом. Прозрачное, почти незаметное, если не знать, куда смотреть. Но я знал.

Дикари, не замедляясь, вошли в него. Капот исчез первым – просто растворился, перерезанный ровной, невидимой линией. Покрышка следом.

Я рванул.

Унты взметнули снег, ноги понесли быстрее, чем за всё время в этом мире. Сорок метров. Тридцать. Двадцать. Десять. Марево всё ещё висело, чуть подрагивая, словно колеблясь – закрываться или подождать.

Пять метров. Я прыгнул, вытянув вперёд руку с газовым ключом, будто это могло помочь удержаться на пороге, и…

И приземлился на утрамбованный снег.

Марево исчезло. Беззвучно, без следа. Просто раз – и нет.

Не веря себе, я поднялся, покрутился вокруг на что-то еще надеясь, но нет, портала не было. Сзади, вдалеке, чернел пролом моего подвала. Впереди – только снег, руины и низкое, давящее небо.

Я выждал еще какое-то время, надеясь на чудо. Потом развернулся и медленно, ссутулившись, побрёл обратно.

Делать было нечего, только ждать, надеясь что они вернутся. Хлама в автосервисе много, таскать не перетаскать.

Костёр окончательно погас, я разжёг его снова. Достал часы, поставил их обратно на выступ.

Сидел я долго. Огонь лизал дрова, часы тикали, мысли в голове пытались собраться во что-то осмысленное.

У них нет расписания, нет чётких интервалов. Они приходят, когда хотят, или когда им нужно. Или когда срабатывает какой-то их механизм, неведомый мне. Ждать у портала сутками – глупость. Но и сидеть в подвале, пока они шлёпают туда-сюда мимо меня – ещё большая глупость.

Выход один. Надо перебраться в автосервис.

Я посмотрел на своё хозяйство. Матрас, спальник, кастрюля, кружка, ложка, банка с мёдом. Ампулы с глюкозой. Ножницы, лезвия, зажигалка, спички. Канистра с бензином, газовый ключ, нож. Приёмник. Часы.

Не так уж и много. За один раз унести можно.

Собирался я методично, без суеты. Спальник скатал и приторочил к рюкзаку ремнями. Ампулы завернул в тряпку и засунул поглубже, чтоб не разбились. Мёд в рюкзак, часы – поверх всего, чтоб слышать тиканье. Канистру взял в левую руку, ключ – в правую. Матрас решил пока не брать, потом притащу.

В последний раз оглядел подвал – чёрные стены, пепел у камней. Место дало мне кров и тепло. Я кивнул ему, как живому, и вышел. Серый свет над головой не менялся – ни ярче, ни темнее. Просто день, просто утро, просто время, которого у меня теперь было в избытке.

Автосервис встретил тишиной. Пролом в стене зиял чёрным провалом. Забравшись внутрь, я пошел к двери. Отгрёб свежий снег, наметённый ветром, и потянул на себя.

Лестница вниз в семь ступеней. Я спустился, чиркнул зажигалкой, осветил комнату. Никто не приходил. Всё лежало так же, как я оставил: стол, стул, полки, пустые банки, огарок свечи в гильзе. Только пыли стало чуть больше, да следов прибавилось – мои же, вчерашние.

Я опустил рюкзак на пол, прислонил канистру к стене, поставил часы на стол. Они привычно затикали, наполняя тишину своим ровным, неспешным ритмом. Тик-так. Тик-так. Добро пожаловать домой.

Осмотрелся. Дыра в потолке – аккуратное, будто вырезанное отверстие, через которое виднелись тёмные балки перекрытия и клочок серого неба. Кто-то предусмотрительно пробил вентиляцию. Или просто от удара плита треснула. Какая разница – тяга будет отличная.

Разгрузившись, я поднялся наверх, и в поисках дров обошёл цех снаружи. Валялось тут немало – остатки поддонов, обломки досок, какая-то рассохшаяся тара. Натаскал целую охапку, сложил у входа.

В комнате быстро, наработанным движением, соорудил костёр. Пара газетных листов из тех, что нашёл здесь же в ящике стола, щепа от доски. Зажигалка чиркнула – огонь побежал по бумаге, лизнул дерево, загудел. Дым потянулся вверх, ровно, без завихрений. Значит, тяга есть.

Я подбросил дров, подождал, пока пламя войдёт в полную силу, и только тогда позволил себе сесть. Спальник расстелил прямо на бетонном полу. Часы стояли на столе, и я вдруг понял, что слышу их иначе. В подвале звук был глухим, он словно отскакивал от бетонных стен. Здесь, в этой маленькой, почти домашней каморке, тиканье звучало мягче, уютнее.

Я развязал унты, вытянул ноги к огню. Пальцы отогревались медленно, но теперь это не пугало. Костер гудел ровно, дым уходил в дыру, и впервые за всё время в этом ледяном мире я почувствовал что-то похожее на покой.

Если они придут сюда, я услышу. Да и до портала отсюда ближе, можно прямо из пролома в стене поглядывать.

Я потянулся к рюкзаку, достал приёмник. Покрутил ручку настройки. Всё то же шипение, ровное, безнадёжное. Выключил. Часы на столе отсчитывали секунды. Тик-так. Тик-так.

Сидеть у огня было хорошо. Тепло разливалось по телу медленно, тягуче. Я смотрел на пляшущие языки пламени, слушал тиканье часов и чувствовал, как тяжелеют веки. Идти никуда не хотелось. Точнее – не не хотелось, а не моглось. Это было другое состояние, знакомое каждому, кто когда-нибудь доходил до предела. Не лень, не апатия. Просто пустота в баках, когда мотор ещё работает, но уже на честном слове, на пару капель уважения к самому себе.

Я попытался подняться – проверить портал, просто пройтись, размять ноги, – но тело ответило глухим, вязким сопротивлением. Мышцы налились свинцом. Веки опускались сами собой, и я поймал себя на том, что просто сижу, тупо глядя в огонь, уже долго.

Мёд.

Мёд – это хорошо. Мёд – это углеводы, быстрая энергия, почти сахар. Но мёд – это не еда. Не та еда, на которой можно таскать дрова, шляться по сугробам, выслеживать дикарей и бороться с радиацией.

Да и сколько его ещё осталось?

Я заставил себя встать, достал банку, заглянул внутрь. Мутный янтарь на донышке. На глаз – две трети от того, что было. Может, чуть больше. Я не вел учёт, не нормировал строго, только старался брать по крохам. Пол-ложки утром, пол-ложки вечером, иногда ложка – если чувствовал, что валюсь с ног.

Неделя. От силы неделя, если экономить как сейчас. Меньше, если начну дуреть и жрать без оглядки.

А потом что?

Ампулы с глюкозой. Десять штук. Это ещё плюс три-четыре дня, если употреблять их вместо мёда. Но глюкоза – не еда. Это костыль, экстренная мера. Когда она кончится, я сяду на диету из кипятка и воздуха.

Холод – тот еще пожиратель. Я чувствовал это каждой клеткой, каждым вздохом. Обычному человеку в такой мороз, с таким скудным пайком, хватило бы дня три, от силы четыре. Потом – слабость, сонливость, остановка сердца где-нибудь в сугробе.

Я держался. Мой изменённый организм держал удар. Но за всё надо платить.

Радиация. Я не чувствовал её так, как в первый день – никакого металла во рту, никакого внутреннего жара. Но тело чувствовало. Оно работало в фоновом режиме, фильтровало кровь, восстанавливало повреждённые клетки, нейтрализовывало то, что убило бы любого другого за день. И эта работа требовала энергии. Огромное количество энергии, которую я тратил не на обогрев, не на ходьбу, не на поиски еды, а на то, чтобы просто оставаться живым.

Мёд уходил на это. Глюкоза уйдёт на это. А когда кончится и то и другое – организм начнёт жрать сам себя.

Я посмотрел на свои руки. В тусклом свете костра они казались чужими – худые, с проступившими венами, пальцы в мелких трещинах от холода. Ещё неделя, и это станет заметнее. Ещё две – и я превращусь в скелет, обтянутый кожей. И буду всё так же сидеть у огня, слушать тиканье часов и ждать, когда откроется дверь.

Надо было что-то делать. Искать еду, шарить по руинам, может, даже дойти до центра города, может где-нибудь по пути найдутся какие-нибудь припасы.

Я подбросил дров в костёр. Пламя на миг притухло, потом вспыхнуло с новой силой, озарив стены комнатки пляшущими тенями. Часы на столе тикали ровно, отмеряя секунды, которых у меня оставалось всё меньше.

Завтра. Завтра надо будет что-то придумать.

Я завернулся в спальник, подложил руку под голову и закрыл глаза. Огонь гудел, дым уходил в дыру, часы тикали. И в этом монотонном, убаюкивающем ритме было что-то почти родное.

Тик-так. Тик-так. Стрелки ползли по циферблату, отмеряя время, которого у меня было одновременно и много, и в обрез. И тут я поймал себя на мысли, которая уже несколько дней ворочалась где-то на задворках сознания, но каждый раз ускользала, стоило к ней присмотреться.

Где трупы?

Я обшарил уже приличный кусок района, и кроме той мумии с которой снял одежду, не встретил даже намёка на человеческие останки. Ни скелетов, ни обгоревших тел, ни костей.

Ничего.

Вообще ничего.

Это было неправильно. Ядерный удар, каким бы он ни был, не испаряет людей бесследно. Должны были остаться хотя бы следы. Кости. Пепел. Тени на стенах, в конце концов. В Хиросиме от людей оставались силуэты. Здесь – ни одного.

Я поставил кружку на пол и уставился на огонь, пытаясь выстроить логическую цепочку. Взрыв. Высокая температура. Возможно, эпицентр был далеко, сюда долетела только ударная волна и радиация. Тогда тела должны были лежать там, где их настигла смерть. В постелях. На рабочих местах. На улицах.

Но их нет.

Может выжившие, которые пришли позже, убрали, закопали?

Радиация, холод, голод – а они находят силы хоронить мертвецов? – Нет. Люди в таком аду думают в первую очередь о себе.

А может дикари? Ну а что, они приходят сюда за хламом. За капотами, покрышками, ржавыми баками. А что, если это они сейчас собирают железо, потому что останки людей уже унесли?

Я вспомнил их лица. Пустые, безжизненные глаза. Механические, плавные движения. Они не казались злыми или жестокими. Они вообще не казались живыми в привычном смысле. Они просто выполняли функцию, словно чистильщики, или падальщики.

Я поёжился, хотя костёр горел жарко. Мысль казалась безумной, но ничего другого в голову не приходило.

Глава 27

Я уже проваливался в дрёму, когда в сознании прорезался какой-то звук. Не тот, к которому я привык за эти дни. Не вой ветра, не скрип снега, не треск дров в костре.

Что-то другое. Низкое, нарастающее, вибрирующее.

Сначала я подумал – уши. Радиация, недоедание, бессонница – мало ли отчего может зашуметь в голове. Но звук не уходил, не таял, а становился чётче, ровнее. В нём появился ритм, пульсация, которую я не мог не узнать.

Вертолёт.

Я сел на матрасе, не веря своим ушам. Часы на столе тикали равнодушно, а звук рос, заполнял собой тесную комнатку, пробивался сквозь бетон и снег. Рокот лопастей, ровный гул двигателя – я слышал это тысячу раз в той, другой жизни. И здесь, в этом мёртвом, выстуженном аду, этот звук казался невозможным чудом.

Я вскочил. Унты натянул даже не затянув ремешки. Схватил на бегу зажигалку и нож, механически сунул в карманы. Вылетел из комнатки, взлетел по лестнице, едва не поскользнувшись на обледенелых ступенях.

Снаружи – серый, плоский свет. Небо низкое, тяжёлое. И в этом небе, совсем низко, почти над самыми крышами, висел вертолёт.

Большой, тёмный, с длинным хвостом и стеклянной кабиной. Он шёл неровно, кренясь, словно пилот пытался удержать машину в воздухе из последних сил. Винты резали сырой воздух с надсадным, захлёбывающимся воем.

Рядом с автосервисом торчали остатки пожарной лестницы, ведущей на крышу. Я ухватился за ржавую перекладину, подтянулся, перескакивая через провалы. Ладони обожгло холодом, но я не чувствовал, устремив всё внимание – туда, в серое небо.

Забравшись наверх, я вытянулся, всматриваясь. Отсюда вертолёт был виден лучше, он шёл со стороны центра города, низко-низко, едва не цепляя верхушки руин. Я видел кабину, тёмные пятна стёкол, иллюминаторы. Видел, как борт слегка дымит – тонкая, едва заметная струйка черни на фоне серого неба.

Подбит. Он был подбит.

И в ту же секунду, без предупреждения – ни гула мотора, ни свиста, – из низких, рваных туч, словно нож из ножен, вынырнул самолёт.

Маленький, юркий, тёмный. Он даже не задержался, не сбросил скорость – только мелькнул на миг, чёткий хищный силуэт, и тут же из-под его крыла сорвалась светящаяся нить.

Я не успел даже моргнуть как ракета вошла вертолёту прямо в борт, чуть ниже хвостовой балки. Вспышка – оранжевая, ослепительная, на миг перечеркнувшая серый мир. Грохот ударил по ушам, и я инстинктивно пригнулся, вжав голову в плечи.

Самолёт уже растворился в тучах – только и видели.

Вертолёт клюнул носом, завалился на бок, лопасти взвизгнули, врезаясь в воздух под неестественным углом. Секунду он ещё висел, отчаянно, судорожно, а потом рухнул вниз, скрывшись за зубчатой линией руин.

Гул стих так же внезапно, как и начался. Только где-то вдалеке нарастал, разгорался гул пожара – глухой, ровный, жадный.

Я стоял на крыше, сжимая перила обледенелой лестницы, и смотрел туда, где ещё секунду назад был вертолёт.

Два километра. Может, три. На восток, в сторону бывшего промышленного узла. Чёрный дым уже поднимался над руинами, жирный и плотный, неестественно вертикальный в неподвижном воздухе.

Вертолёт. Люди. Может быть, живые.

Я спрыгнул с крыши, едва не подвернув ногу, и побежал.

Унты проваливались в снег, срывались с наста, но я не сбавлял шага, устремив всё внимание – туда, где в серое небо поднимался чёрный, жирный столб дыма.

Два километра. Может, меньше. По прямой – через пустырь, вдоль руин хлебозавода, мимо обрушенного моста через замёрзшую речку. Я перепрыгивал трещины в асфальте, огибал вмёрзшие в лёд остовы машин, карабкался по грудам битого кирпича, и всё это – не сбавляя скорости.

Дым становился ближе. Тяжёлый, маслянистый запах горелого керосина уже перебивал привычную вонь гари и пепла.

Я выскочил на край промзоны и увидел.

Вертолёт лежал в низине, там, где когда-то был въезд на территорию завода железобетонных конструкций. Ми-8. Я узнал его по обтекаемой «лобастой» кабине, по характерному силуэту, даже искореженному. Фюзеляж развалился на три части, разбросанные по снегу метров на пятьдесят. Хвостовая балка отломилась и торчала из сугроба. Центральная часть – та, где находилась кабина и грузовая кабина – превратилась в груду смятого металла, из которой торчали обрывки проводки, ломаные лопасти несущего винта и какие-то детали, названия которым я не знал.

Лопасти рулевого винта воткнулись в землю веером, одна обломилась у основания и валялась в стороне, наполовину присыпанная снегом. Стёкла кабины выбило полностью – чёрные пустые глазницы, в которых угадывались остатки приборной панели.

И вокруг всего этого – трупы. Они лежали везде.

Те, кого выбросило при ударе, – в стороне от машины, неестественно скрюченные, в позах, которые бывают только у мёртвых. Те, кто остался внутри, – тёмными бесформенными кулями в проёме грузового люка, который чудом сохранил геометрию.

Десант. Я видел автоматы, разбросанные по снегу. Разгрузки, каски, подсумки. Всё это лежало вперемешку с обломками, с ошмётками камуфляжа, с тем, что ещё недавно было людьми.

Я подошёл ближе.

Первый лежал лицом вниз, раскинув руки, будто пытался обнять землю. Каска валялась в метре, разбитая спереди. Я перевернул его – лицо молодое, совсем пацан. Глаза открыты, в них застыло удивление. Следов крови почти нет – видимо, удар о землю сломал шею.

Рядом – второй. Этого выбросило дальше, ударило о бетонную плиту. Я не стал смотреть на лицо.

Дальше, у обломков кабины, двое в лётных куртках. Пилоты. У одного почти не было лица – встретился с приборной панелью. У второго голова запрокинута, глаза закрыты, на губах застыла тёмная, уже подмёрзшая струйка крови.

Я отшатнулся и чуть не наступил на руку. Чью-то оторванную кисть, сжатую в кулак. Отвёл взгляд, но было поздно – картинка уже впечаталась в память.

Заставив себя обойти весь периметр, я убедился что живых нет, и все что мне оставалось, собрать «трофеи».

Первое – оружие. Автоматы. Четыре штуки подобрал с земли, ещё два торчали из-под обломков, пришлось вытаскивать. Похожие на калаши, но другие. Магазины везде полные – не успели пострелять. Я нашарил в снегу ещё с десяток магазинов, рассовал по рюкзаку. Туда же – две гранаты, Ф-1. Пистолет у одного из пилотов, «Глок», кажется, снял с поясной кобуры, сунул за пазуху.

Разгрузки. Три снял с трупов, стряхивая снег и кровь. Ножи, подсумки, рации, аптечки, шприц-тюбики, бинты. Всё это летело в рюкзак, в карманы, за пазуху. Я работал быстро, методично, отключив эмоции. Потом нашёл документы.

Планшет, пристёгнутый к бедру командира экипажа. Кожаный, старый, с потёртостями. Я отстегнул его, открыл. Карты, какие-то распечатки, координатные сетки, пометки от руки. Не время читать. Сунул сверху в рюкзак, поверх остального.

В снегу, чуть дальше от хвостовой балки, заметил какой-то мешок. Обгоревший с одной стороны, он лежал так, что содержимое вывалилось прямо на снег – яркие, неестественно живые пятна на серо-белой пелене.

Я подошёл ближе.

Пайки. Обычные армейские пайки. Не привычные мне, зелёные, а в светло-бежевой упаковке, прямоугольные брикеты, плотная плёнка, этикетки с маркировкой и сроками годности. Штук двадцать, не меньше, высыпались из прорехи в мешковине, и ещё столько же, наверное, осталось внутри.

У меня перехватило дыхание.

Еда. Настоящая еда. Не мёд, не глюкоза, не сладкая вода, а нормальная, человеческая еда – тушёнка, каши, сухари, концентраты. Калории. Белки, жиры, углеводы.

Я опустился на колени прямо в снег, принимаясь сгребать рассыпанные брикеты.

Первый – целый, даже не помятый. В рюкзак.

Второй – чуть подкопчённый по краю, но герметичность не нарушена. В рюкзак.

Хотел сунуть ещё, но места больше не было. Снег лип к упаковкам, но я только отряхивал и укладывал обратно в мешок, стараясь не придавить, не сломать.

Сам мешок – армейский, серый, с утяжкой – обгорел с одного бока, ткань спеклась, стала ломкой. Когда я потянул его на себя, край прорехи пополз дальше, и все что я засунул, вывалилось на снег. Я матерился сквозь зубы, подхватывая пайки, и уже осторожнее, почти нежно, приподнял мешок за уцелевший угол.

Не унесу, разваливается на глазах. Я оглянулся, ища что-то, во что можно переложить добычу. Свой рюкзак уже набит под завязку, но рядом, под обломком рулевого винта, валялась пустая сумка – объёмистая, с широким ремнём, почти не пострадавшая.

Я подхватил её, смахнул снег и начал перегрузку. Пайки переезжали из дырявого мешка в сумку аккуратно, как снаряды. Сначала те, что рассыпались, потом те, что внутри. Я не считал – некогда, просто укладывал плотно, один к одному, закрыл клапан, затянул стропы.

Мешок, пустой и бесполезный, отбросил в сторону.

Сумка потянула килограммов на пятнадцать, не меньше. Я перекинул ремень через плечо, примерился – груз мешал, сковывал движения, но тащить можно. Главное – унести.

И тут я понял, что нельзя всё тащить сразу к автосервису. Вертолёт дымил, топливо вытекло и горело неровно, с копотью. В любой момент могло рвануть то, что осталось в баках. Или боекомплект. Если пайки сгорят сейчас, когда я их только нашёл, – это будет такой удар, который меня, наверное, добьёт. Не физически – ментально.

Я подхватил сумку, отошёл метров на двести от обломков, туда, где за бетонным забором бывшей стройплощадки чернел провал в подвал разрушенного или недостроенного здания. Спустился на пару ступеней, прислушался – тихо, сухо, не залито водой. Задвинул сумку в дальний угол, присыпал сверху обрывками рубероида и кусками пенопласта, валявшимися тут же. Если вертолёт рванёт, еда не пострадает.

Быстро вылез обратно на свет и побежал к обломкам – забрать остальное. Уже подбегая, заметил то что лежало у самого хвоста, почти под обломком рулевого винта. Небольшой кейс из серебристого металла. Маркировка на боку – синий круг с белой окантовкой. Я не знал, что это такое. Но если в вертолёте с вооружённым десантом везли такое в отдельном кейсе – значит, это важнее, чем автоматы.

Подхватив кейс, я взвесил его в руке. Тяжёлый. Внутри что-то перекатывалось глухо, с мягким металлическим стуком. Сзади послышался звук, далёкий, но отчётливый. Гул мотора. Самолёт возвращался.

Я замер, вслушиваясь. Гул рос, приближался, набирал высоту – или, наоборот, снижался для захода на цель. Я был на открытом пространстве, на фоне дымящихся обломков, как мишень в тире.

Времени не осталось. Я бежал, проваливаясь в снег, спотыкаясь о битый кирпич, прижимая к себе кейс и рюкзак, перекинув через плечо автоматы. Унты скользили по насту, лёгкие горели, холодный воздух резал горло.

До забора стройплощадки – метров сто. До спасительного пролома в подвал – ещё пятьдесят. Я не добегу. Я уже знал это, ещё до того, как услышал свист.

Самолёт вынырнул сбоку, из-за руин хлебозавода. Я краем глаза даже уловил его силуэт. Ракета сорвалась с пилона – тут же превращаясь в белую вспышку в том месте, где только что дымили обломки вертолёта.

Взрывная волна ударила в спину, сбила с ног, бросила лицом в снег. Кейс вылетел из рук, автоматы звякнули где-то рядом, рюкзак сполз с плеча, утягивая в сторону.

Я пытался подняться, но тело не слушалось. В ушах звенело так, что я не слышал собственного дыхания. И тогда я почувствовал боль. Сначала – тупой, размазанный удар по спине, будто кто-то огромный со всего маху огрел меня доской. Потом – жжение. Множество точек, горячих, острых, расползающихся от лопаток к пояснице, к бокам, к шее.

Я перевернулся на спину, задирая голову, и увидел небо. Серое, равнодушное, без единого просвета. Где-то там, высоко, таял удаляющийся гул самолёта. Своё дело он сделал.

Я попробовал пошевелить рукой – пальцы царапнули снег, но поднять конечность не вышло. Попробовал ногой – то же самое. Тело лежало тяжёлое, чужое. Боль не отпускала. Она росла, расползалась, становилась невыносимой, но при этом какой-то отдельной, не моей. Я смотрел в серое небо и пытался дышать. С каждым выдохом из груди вырывался хрип, влажный, булькающий. Кровь. Я чувствовал её вкус во рту, тёплый и солёный. Чувствовал, как она течёт по спине, пропитывает куртку, разгрузку, смешивается со снегом подо мной.

Я попытался повернуть голову, увидеть, что осталось от вертолёта, но шея не слушалась. Только краем глаза – чёрный столб дыма, теперь уже двойной, густой, тяжёлый. Догорало то, что ещё могло гореть.

Кейс. Где кейс?

Я шарил рукой по снегу, но пальцы лишь царапали наст, натыкались на комья льда, на осколки бетона. В глазах темнело, серое небо становилось ещё серее, сужалось, сжималось в трубку.

Мысли путались, цеплялись друг за друга, рвались. Последнее, что я почувствовал – поднимающийся от ног к груди холод и чернота. Без звука, без запаха, без ощущения тела. Даже холода не было – только пустота. Я проваливался в неё, медленно, без остатка, и где-то на краю сознания, уже почти погасшего, мелькнула мысль: вот оно. Наконец-то. Покой.

Но покой не пришёл.

Сначала – боль. Глубокая, ноющая, идущая изнутри костей, из каждой клетки, из самого нутра. Тело вспоминало себя, собирало себя заново, и этот процесс был мучительным, как рождение наоборот.

Потом – холод. Он вернулся первым, вполз под кожу, сковал пальцы, добрался до груди. Я лежал на спине, и снег подо мной уже подтаял от моего тепла, а теперь снова замерзал, прихватывая одежду ледяной коркой.

Следом – голод. Пустота в желудке была не просто пустотой – она была чёрной дырой, пожирающей всё вокруг. Я слышал, как урчит в животе, как спазмами сводит мышцы, как организм требует, требует, требует – немедленно, любой ценой.

Я открыл глаза.

Темнота. Ночь. Я не видел даже собственной руки перед лицом.

Где я?

Память возвращалась кусками: Вертолёт. Самолёт. Взрыв. Белая вспышка, удар в спину, снег в лицо.

Я умер. Я точно умер. Я чувствовал, как уходит жизнь, как гаснет сознание, как серое небо превращается в чёрное.

И вот я снова здесь.

Рука – моя, живая, тёплая – нащупала снег слева. Пальцы впились в наст, царапнули лёд, наткнулись на что-то твёрдое. Камень. Бетон. Я подтянул руку ближе, упёрся локтем, попытался приподняться.

Тело слушалось. Плохо, но слушалось. Мышцы дрожали от напряжения, голод высасывал последние силы, но я смог сесть. И тут же замер, прислушиваясь.

Тишина. Ни гула самолёта, ни треска пожара. Только ветер, ровный, унылый, и где-то далеко – скрип снега под чьими-то ногами? Или просто показалось?

Рюкзак. Я помнил, что он сполз с плеча, когда я упал. Где-то рядом, в радиусе метра, не дальше. Я шарил по снегу, сначала спокойно, потом всё лихорадочнее, всё отчаяннее.

Пальцы наткнулись на ткань.

Рюкзак. Целый. Я подтянул его к себе, нашарил клапан, рванул застёжку. Внутри – автоматные магазины, разгрузки, аптечки. Не то. Не то.