Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Серый свет не изменился, даже посветлее стало, снег перестал идти, ветер стих.

Крадучись, я двинулся обратно. Обогнул руины хлебозавода, вышел к пустырю. Пятно от вертолёта чернело вдалеке. Следы гусениц вели от неё к месту перестрелки и обратно – две колеи, уходящие на восток, туда, откуда они пришли.

Ушли. Забрали своих и ушли.

Я выдохнул.

И замер.

Из цеха автосервиса, выходили дикари.

Четверо. Те же яркие, нелепые лоскуты одежды – розовые, жёлтые, ядовито-зелёные пятна на сером фоне руин. Те же пустые лица, те же механические движения.

Двое тащили ржавую железяку – длинную, похожую на часть какого-то станка или агрегата. Двое катили перед собой покрышки – грузовые, огромные, насквозь промороженные.

Они не оглядывались, не смотрели по сторонам. Просто шли, переставляя ноги, волоча свою ношу. Курс – туда, где площадка. Туда, где портал.

Сердце ёкнуло.

Портал. Они идут к порталу. Он открылся.

Я смотрел на них, сжимая автомат, и чувствовал, как внутри разгорается надежда.

Дикари. Мои проводники в болотный мир. Я рванул с места, даже не думая. Ноги сами понесли вперёд, срывая снег, разбрызгивая ледяную крошку. Автомат на плече подпрыгивал, гранаты в кармане разгрузки глухо стукали по бедру, но я ничего не замечал. Только они – четыре пёстрые фигуры, удаляющиеся к порталу.

Интуиция вопила. Не просто предчувствием – точным знанием: это последний шанс. Если упущу их сейчас, если не успею, останусь здесь навсегда. В этом мёртвом городе, с этим снегом, с этими руинами, с этой войной, которая мне не нужна.

Я бежал и не прятался. Мне было плевать, заметят они меня или нет.

Дикари заметили.

Тот, что шёл последним, с покрышкой, медленно повернул голову. Его пустые глаза скользнули по мне – и вернулись к дороге. Ни удивления, ни страха, ни агрессии.

Я подбежал к ним вплотную, тяжело дыша. Они не реагировали. Просто шли. И тут я вспомнил про схрон. Пайки, аптечка с таблетками. Рюкзак со спальником. И кейс.

Всё осталось там.

Мысль неприятно кольнула, но я отбросил её. Некогда. Нет времени. Если я вернусь – не успею. Портал закроется, дикари уйдут, и всё. Конец.

Я остался с тем, что на мне: автомат, три магазина, две гранаты в кармане, нож, фляга с водой и полпачки галет за пазухой.

А площадка была уже рядом. Я видел марево – едва заметную дрожь воздуха, рябь, как над раскалённым асфальтом. Оттуда тянуло сладковатым запахом гнили и сырости болотного мира.

И тут сзади взревело гулом двигателей набирающих обороты.

Я обернулся. Из-за руин хлебозавода вылетели два вездехода. Бледно-серые, угловатые, с пулемётными турелями на крышах. Они неслись прямо к нам, вздымая снежные вихри.

Загрохотал пулемет. Пули взбили снег слева, высекли искры из бетонных обломков, взвизгнули рикошетом. Дикари даже не ускорились. Они, совершенно не обращая внимания, один за другим входили в портал. Покрышки исчезали, разрезанные невидимой линией. Железяка растворилась в воздухе. Пёстрые спины втягивались в дрожащее пространство, как в воду.

Обогнав последнего, я нырнул в марево, не глядя.

Резкий перепад давления, хлопок в ушах, запах гнили ударил в нос. Свет стал другим – серым, плоским, без теней. Под ногами вместо снега – чёрная жижа, противная, чавкающая. Болотный мир.

Я обернулся.

Пропустив нас, рябь портала потухла. Дикари, даже не оглянувшись, пошли дальше, волоча свой хлам.

Глава 30

Я не пошёл за дикарями.

Они удалялись в сторону своего стойбища, волоча ржавую железяку и покрышки, – четыре пёстрые спины, растворяющиеся в сером, мёртвом свете. Я смотрел им вслед ровно столько, чтобы убедиться: они не обернутся, не нападут, не проявят ко мне никакого интереса.

Потом развернулся и пошёл в другую сторону.

У меня была своя цель. Та, ради которой я вернулся в этот гнилой, промозглый ад.

След. Я нашёл его не сразу – пришлось поплутать между кривых стволов, обходя топкие места, вглядываясь в чёрную жижу под ногами. Но след был там. Чёткий, вдавленный в грязь, с характерным рисунком протектора – мотоцикл Ваньки.

Он вёл углубляясь в лес, прочь от стойбища дикарей, прочь от того места, где меня держали в плену. Я двинулся по следу.

Первый день – или то, что здесь считалось днём – я шёл без остановок. Свет висел надо мной ровный, плоский, без намёка на смену. Когда он погас – резко, будто кто-то щёлкнул выключателем, – пришлось остановиться, наступила ночь.

Первое что я сделал, попытался разжечь костер, и мне это даже удалось, но света от него не было никакого. Такое ощущение что разлитая вокруг тьма просто поглощала световые лучи, как в вакууме.

Отчаявшись подсветить, я на ощупь нашёл дерево покрепче, залез на нижнюю ветку, примотал себя ремнём к стволу, чтобы не свалиться во сне. Автомат повесил на сучок рядом. Спал урывками, вздрагивая от каждого шороха, но ничего не произошло, только ветер шумел в мёртвых кронах, и где-то далеко булькала чёрная вода.

Утро наступило мгновенно – свет включился, и я снова был в пути.

След петлял. Ванька явно объезжал опасные места, огибал топи, или то что ему казалось топким. Иногда след исчезал на твёрдых участках, где корни деревьев сплетались в плотный настил, но вскоре я находил его снова, стоило пойти влажной земле.

Второй день сменился второй ночью. Попыток разжечь костер я не предпринимал, и уже сбился со счёта, сколько раз проваливался в сон и просыпался от холода. Ноги гудели, спина ныла, остатки галет таяли на глазах – я позволял себе только по одной, запивая водой из фляги, которую наполнил еще той, натопленной из радиационного снега водой.

И вот лес начал редеть.

Сначала деревья стали тоньше, кривее, потом между ними появились просветы, затянутые серой дымкой. Я замедлил шаг, вглядываясь вперёд, и вдруг узнал это место.

Поляна.

Та откуда я начал свой путь. Я подошёл ближе, и сердце упало.

Метки. На деревьях вокруг поляны я увидел их – глубокие, косые кресты, вырезанные ножом. Мои метки. Они были здесь. Я был здесь. В той самой точке откуда пришел. Но портала не было.

Я опустился на колени, вглядываясь в следы.

Следы Ванькиного мотоцикла – чёткие, свежие, местами вдавленные в жижу. Они подходили к поляне с противоположной стороны, пересекали её, и обрываясь в центре, начинались снова. Можно было подумать что это был один след, а мотоцикл каким-то образом «подпрыгнул», но тот по которому я пришел сюда был свежим, а другой, с которого начал, уже едва просматривался.

То есть он выехал здесь, в болотном мире, сделал круг, и вернулся обратно. Туда, откуда приехал.

В станицу.

Я сидел на корточках, глядя на след мотоцикла, и в голове было пусто. Он жив. Он вернулся. Ванька в Степи, среди своих. От осознания этого мне полегчало, как бы там ни было, он дома.

Чувствуя разом навалившуюся усталость, я сел под ближайшее дерево, там, где было посуше, прислонился спиной к шершавому стволу.

Что теперь делать? Возвращаться к дикарям? Мысли путались, тяжелели, тонули в тумане усталости. Ноги не слушались, веки слипались, тело требовало отдыха с той же настойчивостью, с какой требовало еды.

Я закрыл глаза.

Спать. Просто спать. А когда проснусь – может, что-то придумаю.

Свет над головой был серым и равнодушным. Где-то далеко булькала чёрная вода. Я провалился в сон, как в чёрную, вязкую жижу – и вынырнул из неё рывком, чувствуя себя отдохнувшим. Сколько прошло – не знаю. Желудок урчал, но голова работала ясно.

Главное Ванька дома, от одной этой мысли на душе становилось веселее. Пусть там война, немцы, но все равно, он дома и это главное. У меня же выход один – дикари.

Не рассиживаясь, я поднялся, отряхнул штаны от налипшей грязи. Проверил автомат, заглянул в карман с галетами, думал съесть одну, но не стал, оставалось совсем чуть чуть.

Значит, надо идти. Идти пока есть силы.

Шёл осторожно, каждые несколько шагов останавливаясь, прислушиваясь. И главное – смотрел под ноги, тыкая в подозрительные места палкой. Лес был таким же мёртвым, как и везде. Чёрные деревья, жижа под ногами, тишина, разрываемая только моим дыханием. Но чем ближе к стойбищу, тем чаще попадались следы – сломанные ветки, глубокие отпечатки босых ног в грязи. Я вышел на знакомую поляну и залёг за стволом.

Стойбище жило своей жизнью. Костёр в центре, женщины у котла, мужчины, сидящие у шалашей, дети, бегающие между хижин. Те же яркие лоскуты одежды, те же пустые лица, та же странная, механическая плавность движений. Я наблюдал за ними минут двадцать, наверное. Искал хоть кого-то, кто следит за периметром. Никого.

Понимая что так ничего не высижу, я поднялся и, не прячась, пошёл к стойбищу.

Первые, кто меня заметил, – дети. Двое, лет по шесть-семь, они возились у крайнего шалаша, перебирали какие-то тряпки. Я подошел, они подняли головы, посмотрели на меня пустыми глазами – и отвернулись.

Я прошёл мимо них, мимо женщин у костра, мимо мужчин, чинивших сети. Никто не обернулся, не окликнул, не проявил интереса. За хижинами открылось то, от чего я замер.

Свалка. Нет, не свалка – кладбище вещей.

Огромное пространство, уходящее в серую дымку, было завалено хламом. Покрышки – тысячи покрышек, грузовых, легковых, тракторных, горами, штабелями, просто кучами. Ржавые железяки – части станков, кузовов, какие-то балки, трубы, рельсы. Останки машин – остова, двигатели, мосты, колёсные диски. Всё это лежало в чёрной жиже, наполовину утопленное, местами торчащее, как гнилые зубы в больной десне.

Я прошёл между этими завалами, трогая руками холодный металл. Пальцы скользили по ржавчине, по покрышкам, спекшимся в монолитные глыбы, по обломкам, которым давно потерян счёт времени. Зачем? Зачем им это? Они таскают сюда хлам из мёртвых миров, но не используют, не перерабатывают, просто складируют.

Остановившись посреди этого кладбища вещей, я вглядывался в серую дымку, где груды железа уходили в бесконечность. Вопрос свербил в голове, не давая покоя.

Может, это не хлам? Может, для них это – ресурс? Но какой? Металл можно переплавить, но я не видел не то что ни одной печи, здесь нет даже намека на что-то подобное. Ладно, допустим покрышки можно использовать как топливо – но костры дикари жгут из дерева, а покрышки просто лежат мёртвым грузом.

Или это – трофеи? Как у сорок, которые тащат в гнездо всё блестящее? Вот только здесь нет ничего блестящего – одна ржавчина и гниль.

Я вспомнил сон. Тот где дикари собирали чёрные корни, похожие на репу. Они выдёргивали их из жижи, складывали в торбы и уходили. А когда я потянул такой корень, под ним оказалась дыра, которая засосала меня в темноту.

Корни. Железо. Покрышки.

Я представил это: миры умирают, цивилизации рушатся, всё, что создано руками человека, превращается в прах. Но не сразу. Сначала это просто стоит – руины домов, остовы машин, разрушенные заводы. Потом начинает ржаветь, разрушаться, уходить в землю. А дикари приходят и собирают то, что ещё не сгнило окончательно. Как грибники после дождя.

Но зачем? Что они с этим делают?

Я подошёл к одной из куч, присел на корточки. Покрышка, грузовая, огромная, наполовину утопленная в жижу. Рядом – двигатель от чего-то, проржавевший насквозь, с дырами в блоке цилиндров. Чуть дальше – груда рельсов, набросанных как попало.

Они не используют это. Они просто… хранят. Как белка хранит орехи, которые никогда не съест. Как муравьи тащат в муравейник хвоинки, даже не понимая зачем. Может, это инстинкт? Встроенная программа – собирать хлам из мёртвых миров и складировать здесь, в этом болоте. А зачем – они и сами не знают. Просто так надо.

Я вспомнил их лица – пустые, безжизненные. Они не думают. Они не чувствуют. Они просто существуют и выполняют свою функцию. А может, это – строительный материал? Для чего-то, что я пока не вижу. Может, где-то в глубине этого леса они возводят что-то из этого хлама. Храм? Башню? Машину? Я не видел ничего подобного, но это ничего не значит – лес огромен, а я прошел лишь малую часть.

Или это – ритуал? Способ поддерживать порталы? Каждый принесённый предмет – как жертва, как плата за возможность ходить между мирами. Я вспомнил, как они пели в каменном круге. Вибрация, которая открывала переход. Может, этот хлам – аккумуляторы энергии? Может, ржавое железо накапливает в себе что-то, что они потом используют для своих целей?

Я поднялся, оглядывая бесконечные ряды покрышек. Тысячи, десятки тысяч. Если каждая покрышка – это поход в мёртвый мир, сколько же раз они туда ходили?

И главное – зачем?

Ответа не было. Только тишина, серая мгла и запах гнили.

Побродив по этой свалке, я снова вернулся к стойбищу. Подошёл к подростку, который возился у шалаша. Тот даже головы не поднял.

– Эй, – сказал я.

Ноль реакции.

– Ты меня слышишь?

Подросток продолжал перебирать тряпки. Я тронул его за плечо. Он дёрнулся, но не от испуга – скорее механически, как заводная игрушка, которую толкнули. Посмотрел на меня пустыми глазами – и снова уткнулся в своё занятие.

Я попробовал подойти к женщине у котла. Она помешивала варево длинной палкой, не глядя по сторонам.

– Что вы варите? – спросил я.

Молчание.

Я заглянул в котёл. На дне – немного мутноватой воды, от которой поднимался пар. Больше ничего. Ни мяса, ни кореньев, ни крупы. Просто вода.

Но через минуту к котлу подошёл мужчина, зачерпнул деревянной миской эту воду, поднёс ко рту, достал из-за пазухи ложку и стал медленно хлебать, с таким видом, будто это была самая изысканная еда. Потом отошёл, сел на корточки у шалаша и замер.

Женщина налила ещё одну миску – подростку. Тот принял, так же медленно выхлебал, вернул посуду.

Я смотрел на это и не верил своим глазам. Они едят воду. Они кормятся пустотой, как растения – светом. Или как наркоманы – дозой.

Протянув руку, я взял миску, зачерпнул из котла. Поднёс к носу. Запах – слабый, с привкусом гнили, которая здесь везде. Лизнул. Вода как вода, чуть теплая, чуть солёная. Никакой питательности.

Но они пьют её и живут. Значит, дело не в воде. Дело в них самих.

Я поставил миску на место. Никто не обратил внимания.

* * *

Так прошло два дня. Или того, что я считал днями по смене света и тьмы.

Я жил рядом с поселком. Не в самом поселке – ночевал на деревьях на опушке, хотя они и на меня не реагировали, но рисковать не хотел. Последние две галеты съел на исходе второго дня, запивая их вонючей кипяченой водой.

Дикари жили по расписанию, будто заведённые игрушки. Утром – когда включался свет – женщины разжигали костёр, грели воду в котле. Мужчины, – несколько групп по три-четыре человека, уходили в лес – каждый раз в разные стороны. Возвращались через несколько часов с добычей: ржавым железом, покрышками, иногда обломками пластика. Тащили это на свалку за поселком, сваливали в кучу и возвращались к хижинам.

Потом был «обед» – все собирались у котла, хлебали ложками воду, сидели словно в трансе. Потом снова походы за хламом. Вечером – ещё одна трапеза.

Ни разу я не видел, чтобы они ели что-то кроме воды. Не было даже тех кореньев которыми они промышляли в прошлый раз. Иногда общались, но я не видел чтобы они разговаривали между собой дольше, чем на пару щелкающих фраз. Ни разу не видел эмоций – ни радости, ни злости, ни страха.

Толку от «еды» из их котла не было, я подумал может там добавки какие-то, вроде глюкозы, но нет, вода как вода, тухловатая немного, но и всё на этом.

Наблюдая, я понимал что ничего не понимаю, и накатывающее отчаяние «тормозил» мыслью о том что сын дома, и как бы там ни было, а за то время что я провел в межмирье, что-то там уже решилось. Не желая думать о плохом, я вообще старался не думать в ту сторону. Тем более что от меня совсем ничего не зависело, даже собственная жизнь.

Сколько я так еще протяну? – задавал я себе вопрос, когда желудок сводило голодными спазмами. Неделю? Две? А потом?

Нет, так не пойдет. Ждать «у моря погоды» можно вечно, вот только вечности у меня нет. Надо действовать.

Глядя как дикари в очередной раз уходят за хламом, я дождался когда они скрылись за деревьями, поднялся и пошёл следом, стараясь держаться на расстоянии, но не терять из виду яркие пятна одежды.

Голод подстёгивал, но страх ошибки сдерживал. Если они приведут меня к «моему» порталу, там будет еда. А может и какие-то ответы.

Я шёл за ними долго. Ноги уже не чувствовали усталости – только механически переставлялись, ступая по чёрной жиже, огибая корни, проваливаясь в ямы. Желудок давно перестал урчать, только ныл глухо, напоминая, что еды нет и не предвидится.

Дикари двигались ровно, не сбавляя шага. Три ярких пятна мелькали между стволами, и я не отставал, держась метрах в пятидесяти.

Лес стал редеть. Деревья расступались, и впереди показалась знакомая поляна с каменным кругом. Я узнал его сразу – тёмные, отполированные валуны, правильное кольцо, выложенное на голой земле. В центре – ни травинки, только серая, утрамбованная поверхность.

Дикари дошли до круга и остановились.

Они не вошли внутрь. Просто замерли у самой границы, стоя ко мне спиной. А потом, одновременно, медленно повернулись.

Все трое смотрели прямо на меня.

С расстояния в полста метров я видел их лица – пустые, безжизненные, с чёрными глазами-бусинами. Они не шевелились. Просто стояли и смотрели.

Я замер, вжавшись в ствол дерева.

Они меня видят. Они знают, что я здесь. Ждали?

Я стоял, не зная, что делать. Подойти? Бежать? Они не нападали, не делали никаких движений. Просто ждали.

Выдохнув, я перехватил автомат поудобнее и пошёл к ним. Дикари не двигались, только следили за мной своими пустыми глазами.

Когда я подошёл к кругу вплотную, они расступились, освобождая проход к центру. Тот, что повыше, сделал жест – медленный, плавный, указывая на каменное кольцо.

Я понял, надо лечь как тогда. В прошлый раз они положили меня в центр, и я провалился в свой мир. Теперь – снова.

Чуть посомневавшись, я шагнул в круг. Жижа под ногами сменилась твёрдой, утрамбованной землёй. Прошёл в центр, остановился.

Дикари встали по краям круга, лицами ко мне. В их руках не было копий, только пустые ладони, сложенные на груди.

Я лёг на спину, глядя в серое, безжизненное небо. Автомат прижал к груди, палец на спусковом крючке – на всякий случай. Хотя какой тут случай – если они захотят меня убить, легко сделают это.

И тогда они запели.

Низкий, вибрирующий гул, как в прошлый раз. Он шёл не изо ртов – изнутри, из самой глубины их тел. Звук нарастал, заполнял пространство, давил на уши, на кожу, на каждую клетку.

Я зажмурился. В глазах заплясали искры. Давление стало невыносимым – и вдруг отпустило. Резко. Как обрыв.

Когда я открыл глаза, дикарей уже не было, они ушли в портал.

Не задерживаясь, я поднялся, и тоже шагнул в растекшееся впереди марево.

Ставшее уже привычным ощущение перехода, и ветер со снежной крупой в лицо.

Готово, я на месте.

Времени в обрез. Ведь несмотря на свою «неживость», эти чудики весьма расторопны. Пока они ходят за хламом, мне нужно забрать пайки. Остальное тоже важно, но еда в первую очередь. Ведь если я вернусь в болотный мир не с пустыми руками, а с запасом провизии, это позволит мне продолжить наблюдение, и возможно удастся узнать секрет переходов.

Я развернулся и побежал. Унты месили снег, я перепрыгивал через трещины в асфальте, огибал вмёрзшие в лёд остовы машин. Сердце билось как бешеное, дыхание вырывалось со свистом, но я не сбавлял темпа.

Знакомые руины пролетали мимо. Вот хлебозавод, вот пустырь, вот черное пятно на месте падения вертолёта. Я свернул к станции скорой, заскочил в разбитый вестибюль, взлетел по лестнице на второй этаж.

Комната, где я оставил вещи, была пуста. В том смысле, что никто не трогал моё добро. Рюкзак, сумка с пайками, спальник – всё лежало под перевёрнутым шкафом, как я и бросил.

Я вытащил их, лихорадочно закинул на плечи. Рюкзак за спину, сумку с пайками – на другое плечо, спальник приторочил сверху.

Теперь кейс.

Выскочив в коридор, я влетел в соседнюю комнату. Сдвинул стол, залез на него, сунул руку в тёмную шахту, пальцы коснулись холодного металла.

Отлично. Теперь назад.

Выбежал из станции, и тут же споткнулся – под снегом что-то хрустнуло. Едва не упал, удержал равновесие и рванул дальше.

Обратная дорога далась тяжелее. Вес тянул к земле, рюкзак бил по спине, кейс норовил выскользнуть. Мысль пульсировала в голове: успеть, успеть, успеть. Вот пустырь, вот хлебозавод. Я выскочил к тому месту, где должен быть портал, и замер, вглядываясь в серый воздух.

Ничего. Пустота.

Сердце упало. Опоздал?

Я сделал несколько шагов вперёд, туда, где, по моим расчётам, была граница. И вдруг почувствовал лёгкое дуновение, тёплое, влажное, пахнущее гнилью.

Марево. Оно было здесь, но почти невидимое, истончившееся, готовое исчезнуть в любую секунду.

Я рванул вперёд, не думая.

Резкий перепад давления, хлопок в ушах, запах болота – и я снова стоял на поляне с каменным кругом. Свет – серый, плоский, без теней. Воздух – сырой, тяжёлый. Дикарей не было.

Выдохнув, я опустил кейс на землю, стянул с плеч рюкзак и сумку. Ноги подкашивались, сердце колотилось, но внутри разгоралось холодное, торжествующее чувство.

Я успел.

Теперь у меня есть еда. Есть оружие. Есть время, чтобы наблюдать, изучать, ждать.

И есть цель – разгадать тайну порталов. Понять, как дикари открывают их. Найти способ вернуться в станицу.

Я сел прямо на холодную землю, прислонившись к рюкзаку, и достал из сумки паёк. Руки дрожали от перенапряжения, но я справился, вскрыл тушёнку, отправил в рот первый кусок.

Еда. Жизнь.

Впереди была долгая охота.

За тайной.

За дорогой домой.