Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19

Полежав немного, я встал, подошёл к окну. Уже светало, но только так, едва-едва. На улице ни людей, ни огней, лишь тёмные силуэты крыш да угрюмые очертания деревьев на фоне чуть светлеющего неба.

Достал из шкафа чистую одежду: брюки, футболку, ветровку. Скинул немецкий мундир, переоделся. Идея, навязчивая и не дававшая покоя с момента пробуждения, оформилась в решение.

Объехать всё. Каждую позицию. Мало ли…

Есть не стал, воды кружку выпил, и проверив давление в велосипедных шинах, выкатил велосипед за ворота.

Наверх по четвертой, там, на перекрестке, в переулок ведущий к восточному валу. Велосипед мягко поскрипывал, шины шуршали по мелкому камню.

Сначала показались окопы внутреннего, последнего рубежа, сейчас они были пусты, но в случае опасности занять места на этих позициях недолго. Объехав окопы по узкой, утоптанной тропинке, я упёрся в небольшой ров отделяющий последний рубеж от следующего кольца обороны. За ним – частокол из кольев с натянутой, как струны, колючей проволокой, блестящей холодными каплями росы. И уже потом – основные заграждения: толстые, врытые в землю столбы с рядами колючей проволоки в несколько слоёв, переплетённой так, что не продраться ни человеку, ни зверю. В нескольких местах виднелись аккуратные таблички: «МИНЫ».

Дорога, вернее, то, что от неё осталось, вильнула вдоль колючки. Я слез с велосипеда и повёл его рядом, внимательно глядя под ноги. Здесь, между линиями заграждений, земля была утрамбована тысячами ног, испещрена колеями от телег и тягачей.

Дальше дорогу преграждал противотанковый ров. Глубокий, с отвесными стенками, усиленными плетнём и горбылём. Через ров были перекинуты узкие, съёмные мостки из толстых досок – для своих. Сейчас они были на месте. Я перекатил через них велосипед, снова сел в седло.

За рвом начиналась зона основных огневых позиций. Земля здесь была изрыта и перекопана основательнее. Вместо длинной траншеи – система отсечных позиций, бетонные колпаки пулемётных дотов, присыпанные дёрном, и открытые орудийные дворики.

В одном таком дворике, за мешками с песком, стояла противотанковая пушка. Похоже что та самая из которой стреляли мы с Саней, немецкий трофей. Её щит был испещрён сколами и надписями мелом, а ствол, тщательно протёртый, смотрел в щель между насыпями. Возле неё никого не было, но неподалеку, в темном проеме блиндажа, показалось какое-то шевеление.

Не задерживаясь, я проехал дальше. Тропинка нырнула в неглубокий лог, и из-за бруствера показалась угловатая, приземистая тень, врытая в землю по самые катки. Мотолыга – наша старая, гусеничная машина.

Её корпус, когда-то хаки, сейчас был покрыт слоем нарочито грубой мазни – грязи, перемешанной с известью, чтобы разбить силуэт. На месте штатной башни была смонтирована самодельная башенка из сваренных бронелистов, и из неё, как жало, торчал длинный, массивный ствол крупнокалиберного МГ-131, наверняка снятого с одного из немецких самолетов. Пулемёт был прикрыт от осколков щитком, сваренным из стального листа. Судя по свежим следам сварки, поставили его сюда недавно, раньше тут был ДШК, а теперь вот, из трофеев. Вообще за последнее время всё что можно, переделывалось под «немцев», под те виды оружия к которым имелись боеприпасы.

Машина стояла не просто в укрытии – она была вкопана. Гусеницы по нижний край ушли в грунт, корпус обсыпан бруствером из мешков с землёй. Над позицией возвышалась лишь эта башенка с пулемётом. Получился не танк, а стационарная огневая точка с возможностью передислокации. Из её капонира простреливалась вся низина и подступы к соседнему доту.

Я притормозил. Из приоткрытого люка, окутанный парком от дыхания, выглянуло заспанное, моложавое лицо механика-водителя. Он, узнав, кивнул, зевнул и скрылся внутри. Я тронулся дальше, оставляя эту вросшую в нашу оборону стальную кочку позади.

Тропинка, петляя между земляными валами и позициями, медленно, но верно вела меня к восточному командному пункту – центральному блиндажу этого сектора. Если Ванька и прошел через восточный, то здесь отметился точно.

Само сооружение было зарыто в землю и замаскировано. К двери, обитой жестью, вела короткая лестница вниз. Я положил велосипед, спустился по ступеням и, потянув на себя дверь, вошел внутрь.

Внутри было темно, горела одна-единственная лампа-коптилка. За грубым столом из досок сидели двое. Я знал их обоих: Степан, из пришлых, и Мирон, наш, ветеран, с самого начала. Они подняли головы при моем появлении.

– Здорово мужики, – кивнул я, скидывая капюшон ветровки.

– И тебе не хворать, – хрипло отозвался Степан. – Чего так рано?

– Ребята, тут такой вопрос… Моего Ваньку не видели?

Они переглянулись. Мирон тяжело вздохнул, потер ладонью щетинистую щёку.

– Ваньку? Нет, Василий. Не видели.

Я постоял секунду, кивнул, словно просто получил рядовой доклад.

– Понятно. Ладно, дальше побегу.

Выехав с восточного участка, я свернул на центральную дорогу и, прибавив ходу, направился к северному флангу. Раз здесь не видели, может, там? Но северный фланг был самым глухим, выдвинутым далеко вперёд. Если Ванька шёл с той стороны, его должны были скорее подстрелить, чем пропустить. Тем не менее, я проехал вдоль окопов', миновал бетонный дот, где дежурили трое, и получил в северном блиндаже такой же ответ: «Не было тут никого, Василий». Надежда, и без того слабая, окончательно испарилась, шансов больше не было.

Развернув велосипед, я поехал к штабу, и вскоре уже толкал тяжелую, обитую войлоком дверь.

Внутри было «густо» от табачного дыма. За столом, заваленным картами и заставленным стаканами, в дымовой завесе сидели четверо.

Прямо передо мной, обхватив голову руками, Твердохлебов. Рядом с ним, нервно постукивая пальцами по столу, —напряжённый Штиль. Слева от них, откинувшись на спинку табурета и куря самокрутку, сидел Олег.

Справа, что неожиданно, я увидел Василича.

Все четверо на секунду замолчали и повернули головы ко мне.

Молча кивнув в ответ на тяжёлые взгляды, я опустился на свободный табурет в углу, под низким, закопчённым потолком.

Сначала я просто слушал, давая усталому сознанию втянуться в русло чужих голосов. Твердохлебов, нахмуренный, водил пальцем по карте северного фланга.

– … значит, основной удар танков ждём здесь, у высотки. Первая и вторая линия должны встретить их перекрёстным огнём, а потом отходить по траншее сюда, на запасные позиции. Если проломят – вступает резерв.

Штиль что-то быстро помечал в блокноте, его лицо было скрыто дымом.

Именно тогда до меня начало доходить. Они говорили о предстоящей атаке. О тяжёлом, кровавом, классическом штурме с артподготовкой, танками и волнами пехоты. В их расчётах, в распределении сил, в тревоге за резервы – не было и намёка на ту единственную, призрачную переменную которую мне удалось «добыть».

– Вы что, всерьёз рассчитываете, что они ударят всей силой? – не выдержал я, и мой голос прозвучал резко, нарушая ритм их тяжёлого планирования.

Все взгляды разом устремились ко мне из дымовой пелены. Твердохлебов тяжело вздохнул, и я поймал быстрый, предостерегающий взгляд Олега. Они оба знали, о чём я. Но Штиль и Василич – нет.

– А как ещё, Василий? – спросил Твердохлебов, и в его тоне звучало не раздражение, а усталая констатация факта, адресованная скорее непосвящённым.

– Но договорённость… – начал я, тщательно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего. – С полковником. Он дал слово.

– Договорённость? – перебил сухо, с лёгкой, но ядовитой усмешкой, Василич. – С фрицем, которого ты взял в плен и отпустил? На каком основании он станет держать слово перед тобой? Это не договорённость, Василий. Это наивность. Или отчаяние.

Штиль, не отрываясь от своей пометки, добавил тихо, но чётко:

– У него свои цели и своя присяга. Доверять слову вражеского офицера, попавшего в безвыходное положение, – всё равно что доверять волку, которого временно загнали в угол.

Я чувствовал, как подступает раздражение, смешанное с бессилием. Я не мог раскрыть главный козырь – почему полковник мог поверить и пойти на сделку. Твердохлебов и Олег молчали, и в их молчании читалась та же напряжённая осторожность.

– У меня были с ним… свои переговоры, – сквозь зубы сказал я, глядя на Твердохлебова, пытаясь передать взглядом то, чего нельзя было озвучить. – У него есть причины выполнить условие.

– Причины, о которых мы не знаем, – резко парировал Василич. – И потому не можем на них полагаться. Война – не место для тайных пари между джентльменами.

– Мы этот шанс не отбрасываем, Василий, – снова вмешался Твердохлебов, и его голос прозвучал как приказ, закрывающий тему для Штиля и Василича. – Мы просто не можем положиться на него полностью. Если его авиация ударит мимо – отлично. Мы используем замешательство. Но если нет… – Он ткнул пальцем в кружки на карте, обозначавшие зенитные расчёты, и его взгляд, встретившийся с моим, говорил: «Я понимаю, но вынужден это говорить». – … у нас будет план «Б». Мы готовимся к бою. К настоящему.

Олег молча выпустил струйку дыма. Его взгляд, встретившийся с моим через стол, был тёмным и понимающим. Он верил мне – или, по крайней мере, верил в мою правоту. Но он тоже не мог сказать ничего вслух.

– Понял, – тихо сказал я, откидываясь на спинку табурета. В тишине, последовавшей за моими словами, слышалось только потрескивание фитиля в лампе и тяжёлое дыхание Штиля.

– Допустим, твой фриц слово сдержит, – неожиданно начал Василич, его взгляд был прикован к карте, но мысли явно витали где-то дальше. – Допустим, его «юнкерсы» отбомбятся по лесу, а артиллерия долбанёт туда же. Что это меняет?

Он поднял глаза, и в них горел холодный, профессиональный интерес.

– Немецкая тактика, какова она была в их мире и каковой осталась здесь, – палец Василича упёрся в схему наших укреплений, – не меняется. Ордунг. Дисциплина и порядок – это раз. Они никогда не пойдут в лобовую атаку на необработанную артиллерией и авиацией позицию. Даже отработав первый раз вхолостую, их командир увидит перед собой нетронутый укрепрайон, который без обработки ни один здравомыслящий офицер атаковать не полезет. Во-вторых, они не глупы и тоже хотят жить. Из какого бы года они ни выпали.

В его словах была неутешительная, железная логика. Даже наш козырь мог оказаться бесполезным. Если немцы увидят, что их бомбёжка не нанесла урона, они просто не начнут штурм. Отложат, вызовут разведку, начнут искать причину. А время работает против нас.

– Тогда нужно им эту обработку показать, – сказал я, и все взгляды снова устремились ко мне. – Одновременно с их налётом. Не ждать, пока они сами поймут, что отбомбились мимо. Заложить заряды там, где должны упасть их бомбы. И подорвать. Сымитировать воздушную и артиллерийскую атаку.

В блиндаже стало тихо. Штиль перестал писать. Олег замер с самокруткой на полпути ко рту. Даже Твердохлебов пристально уставился на меня.

– Спектакль, – медленно произнёс Олег. – Грохот, взрывы, столбы дыма и земли именно в том квадрате… Если сделать это синхронно с их ударами с воздуха…

– Они решат, что цель поражена, – закончил мысль Василич, и в его глазах вспыхнула та же искра холодного азарта. – Их наблюдатели с передовых постов или с воздуха доложат об успешной обработке позиций. И тогда… тогда их пехота и танки получат приказ наступать. Они пойдут в атаку.

– В ловушку, – тихо добавил Штиль, и впервые за весь вечер в его голосе не было скепсиса, только сосредоточенность. – Они клюнут на свою же доктрину.

Твердохлебов долго смотрел на карту, будто проигрывая в голове все возможные сценарии. Потом он резко кивнул.

– Готовим оба плана. «А» – если фриц соврал, и бомбы полетят на нас. «Б» – если он сыграет по нашим правилам, и мы подготовим спектакль. – Он посмотрел на каждого из нас. – Олег, собери ребят, объясни задачу. Василич, Штиль – перепроверьте расчёты резервов на случай, если атака всё же пройдёт по полной программе. Василий… – Его взгляд задержался на мне. – Ты задержись, у меня к тебе отдельный разговор.

Когда тяжелая дверь захлопнулась за спиной уходящих Олега, Штиля и Василича, в блиндаже остались только мы вдвоем. Треск фитиля в коптилке внезапно стал очень громким. Твердохлебов не сразу заговорил, потянулся за оставленным Олегом кисетом, медленно начал крутить цигарку.

– Василич вернулся не просто так, – начал он, не глядя на меня, сосредоточившись на тонкой бумаге. – Там, в городе, главари банд – не дураки. Они прекрасно понимают, – Твердохлебов прикурил от лампы, втянул дым. – Если наша станица падёт, следующие – они. Немцам после «успеха» здесь понадобятся новые ресурсы. Город – лакомый кусок. Поэтому они согласились помочь. Условно.

– Условно? – переспросил я.

– Условно. Они выставляют людей. Около тысячи. Тяжёлого вооружения нет – машины с пулемётами, стрелковка. Но есть кое-что… – он посмотрел на меня сквозь дым. – Несколько «мух» и «РПГ». Берегли на крайний случай, а теперь решили, что случай самый что ни на есть крайний.

– У нас ведь тоже есть РПГ? – спросил я, но мысль уже ушла дальше.

Твердохлебов кивнул.

– Есть. Несколько. – Он помолчал, и следующая фраза прозвучала совсем неожиданно: – Мы им патроны дали. Из наших запасов. Калибр под их стрелковку.

Я почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, холодный укол не столько даже возмущения, сколько осознания риска.

– Мы им патроны дали? – переспросил я, убедившись, что правильно понял. – Свои?

– Свои, – подтвердил Твердохлебов без тени сожаления. – Потому что тысяча человек с пустыми стволами – это не союзники, это бесполезный балласт. Или будущие трофеи для немцев. А тысяча человек, способных вести хотя бы пятнадцатиминутный интенсивный огонь по немецким тылам – это уже фактор. Мы купили этот фактор.

Я молча переваривал это.

– Суть в другом, – продолжил Твердохлебов, словно не замечая моего молчаливого шока. – Их силы собираются здесь. – Он ткнул пальцем в точку на карте, примерно на полпути между городом и станицей, в устье одной из речек. – Удар они наносят в момент, когда немцы пойдут в атаку. По идее, должны ударить им в тыл, отвлечь, посеять панику.

Я долго смотрел на схему, на три условных «кулака» – наш, сжавшийся в крепость, немецкий, готовый ударить с севера. И третий, маленький, притаившийся сбоку. Вооруженный нашими же патронами.

– Ты не думаешь, – спросил я медленно, поднимая глаза на Твердохлебова, – что они могут ударить не по немцам? Что эти наши патроны полетят в наши же спины, когда мы будем отражать лобовой удар? Или… или они вообще заодно с фрицами? Немцы ведь тоже могут пообещать им что-то. Часть добычи. Саму станицу, после зачистки. И наши же склады в придачу.

Твердохлебов затянулся, его лицо в клубах дыма стало непроницаемым.

– Думаю. Конечно, думаю, – сказал он глухо. – Они – бандиты. У них нет понятия «свой-чужой», есть «выгодно-невыгодно». Сейчас им выгодно, чтобы мы немцев измотали. А дальше… – Он сделал паузу. – Дальше будет видно. Василич настаивает, что договор честный, что они боятся немцев больше, чем хотят нашу землю. И что патроны – это знак доверия с нашей стороны. Залог. Но я…

– Но ты не веришь, – закончил я за него.

– Я верю только в Бога и в своих людей, – отрезал Твердохлебов. – И в то, что двадцать ящиков патронов – это цена, которую мы, возможно, зря заплатили. Но иного выхода не было. Всё остальное – переменные. Городские – переменная. Твой немец – переменная. Мы должны играть так, чтобы любая из этих переменных, обернувшись против нас, не стала смертельной.

Он потушил недокуренную самокрутку о край стола.

– Поэтому спектакль со взрывами – это хорошо. Это заставляет немцев пойти в лобовую атаку, подставить себя под наш огонь и… под возможный удар с тыла, если городские решат быть «союзниками». А если городские решат быть шакалами… – Он тяжело вздохнул. – Тогда у нас будет очень тяжёлый день. И мы будем отстреливаться от них патронами из тех же партий, что им отдали. Вот такая арифметика.

– А на их аэродром? Не думали подобраться?

Твердохлебов посмотрел на меня долгим, усталым взглядом, в котором не было ни упрека, ни раздражения, лишь тяжелая констатация факта.

– Думали, Василий. Не просто думали. Дважды пытались. – Он тяжело вздохнул, и его плечи слегка сгорбились. – Аэродром у них в чистом поле, видимость – километров на десять. Первый раз один парень вернулся, пулевое в легком, еле дотянул. Говорит, даже не понял, откуда стреляли.

Он помолчал, вытирая ладонью лицо.

– Второй раз хотели минометами накрыть с дальней дистанции, но не доехали, потеряли двоих, минометы пришлось бросить.

Он поднял на меня глаза.

– Подойти близко нельзя, Василий. Степь – она как стол. И они этот стол прикрыли так, что любая мушка видна. Пока не наткнёшься на секрет в землю зарывшийся, или на пулемёт в глиняном холмике, не поймёшь. А как наткнёшься – поздно будет.

Я смотрел на карту, и она вдруг перестала быть просто схемой. Она стала полем сложной, многоходовой игры, где мы не только отдавали свои фигуры, но и вооружали чужого, ненадёжного игрока, сидящего за тем же столом. И наша ставка в этой игре была самой высокой – само существование.

– Значит, готовимся ко всему, – констатировал я, и это звучало как окончательный приговор.

– Ко всему, – подтвердил Твердохлебов, и в его глазах читалась та же гнетущая тяжесть выбора, который, возможно, уже был ошибкой.

Глава 20

Я вышел из душного, прокуренного блиндажа и сделал глубокий вдох. Рассвет разгорался, окрашивая небо в бледные, водянистые тона.

И тут я услышал гул.

Низкий, натужный, вибрирующий – совсем не похожий на ровный рокот немецких «Юнкерсов» или воющий напев «Мессершмиттов». Этот звук был низким, дребезжащим, словно из другого времени. И он шёл не с севера, а со стороны реки.

Я замер, инстинктивно пригнулся, всматриваясь в серую пелену неба над водной гладью. И увидел два угловатых силуэта, вынырнувших из речной дымки. Бипланы. Неуклюжие, с расчаленными крыльями и с не убираемыми стойками шасси. «Фоккеры». Точь-в-точь как мой, сгоревший не так давно. Неужели с авианосца?

Вскочив на велосипед, я рванул по направлению к аэродрому так быстро крутя педали что ветер свистел в ушах, смешиваясь с натужным гулом, который теперь разворачивался над станицей. Я мчался по пустынной утренней дороге, петлявшей между огородами, а в небе, сделав широкий круг, два силуэта начали снижение, заходя на посадку.

Я подкатил к полосе как раз в тот момент, когда первый «Фоккер», кренясь и подпрыгивая на кочках, коснулся земли и с грохотом покатился по жёсткой траве. За ним, выдержав дистанцию, пошёл на посадку второй.

К самолетам уже подбегали люди из аэродромной команды, подкатывая тележки с канистрами и пару бочек. Из кабины первого «Фоккера» выбрался лётчик. Это был Григорий Иванович, один из пилотов Нестерова. Снимая очки и кожаный шлем, он заметил меня, и по его закопченному, небритому лицу расплылась широкая, почти мальчишеская ухмылка.

– Ну не красавец ли⁈ – он хлопнул ладонью по борту своего самолёта. – Как новенький, а?

Я подошел ближе. Машина и правда смотрелась неплохо, особенно на фоне своего недавнего состояния. Следы ремонта были видны – заплаты на полотне, свежая краска на капоте, аккуратно заклепанные листы на борту. Но всё было сделано крепко, с умением.

– Согласен, красивая машина. – согласился я, оглядываясь по сторонам. Аэродром был пуст. Кроме двух только что севших бипланов и кучки людей вокруг них, ни души, ни техники. – А где остальные?

Ухмылка на лице Григория Ивановича сменилась сосредоточенной деловитостью. Он кивнул в сторону реки.

– Все уже там, в семидесяти километрах отсюда. Мы сейчас дозаправимся – и туда же.

Мысль была правильной, ибо держать хоть какую-то авиацию здесь, в ожидании налета, было безумием.

– Верное решение, – сказал я. – Семьдесят километров для вас – не расстояние. А здесь…

– Здесь под бомбы ложиться смысла нет, – закончил Григорий. – Мы не истребители, чтобы с «мессерами» тягаться. Наша задача – быть там, где нас не ждут, и бить, когда противник к этому не готов. Оттуда мы можем и на разведку выйти, и по их тылам пройтись, если…

Он многозначительно посмотрел на меня, и в его взгляде читалось понимание всей шаткости нашего положения. Эти два ветерана в небе были лишь маленькой частью сложной, рискованной машины, которую мы запускали.

– Удачи вам, Григорий, – сказал я, пожимая его твердую, исчерченную мелкими шрамами руку.

– И вам, – он ответил крепким рукопожатием. – Держитесь тут.

Он развернулся и засеменил к своему самолёту, крича что-то механикам о скорости заправки. Я постоял ещё мгновение, наблюдая, как они хлопочут вокруг машин, торопливо заливая в баки драгоценное горючее.

По-хорошему, мне бы помочь где-то, посодействовать как-то, но кроме сына, думать я ни о чем не мог. Вот куда он девался? Почему не доехал? Наткнулся на немцев? Или просто заблудился? Мысли метались по одному и тому же кругу: Ванька, мотоцикл, степь, немцы. Григорий вот здесь, в небе. Может…

Я сделал два шага к нему, перекрывая шум возни.

– Григорий! Постой. – Он обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. – Когда заходили на посадку… не видели ли чего необычного? Рядом со станицей, в степи?

Он нахмурился, его взгляд стал сосредоточенным.

– Необычного? Что именно?

– Сын мой, Ванька. Он должен был прорываться к станице на мотоцикле, с коляской. Не доехал. Не заметили случайно одинокую машину? Может, следы, или еще что-то?

Понимание и тут же – досада мелькнули в глазах лётчика.

– Сын? Понял… Эх… – Он покачал головой. – Нет, ничего не видели. Да и заходили мы не стой стороны… Прости.

Еще один лучик надежды умер не успев родиться. Но тут Григорий, понизив голос, сказал:

– Если очень надо… Мы же сейчас взлетаем. Могу дать круг. Недалеко, конечно – далеко соваться без прикрытия самоубийство. Но километров на пять-десять от станицы глянуть могу. Если мотоцикл на открытом месте – может, замечу. Риск есть, но… для тебя сделаю.

– Спасибо, Григорий. Очень нужно.

– Не благодари, ещё посмотрим, что увидим. – Он уже поворачивался к самолёту, но я его остановил.

– Рация у тебя на борту работает?

– Работает, – кивнул Григорий.

– Отлично. Тогда если что-то – сразу в эфир. Договорились?

Григорий кивнул, и уже не задерживаясь, побежал к своей машине.

Спустя несколько минут, механики откатили тележки. Один за другим, с рёвом и клубами выхлопа, двигатели «Фоккеров» набрали обороты. Машины развернулись и, подпрыгивая на кочках, пошли на взлёт.

Я не стал ждать, пока они скроются в небе. Вскочил на велосипед и рванул обратно, в станицу. Теперь у меня была цель, пусть и призрачная. Радиорубка. Если Григорий что-то увидит, сообщение придёт туда. И я должен быть там, чтобы услышать его первым.

Я влетел во двор одного из домов, теперь больше похожего на блокпост с мешками песка у окон, и почти не сбавляя хода, свернул к низкому, почти незаметному пристрою с массивной металлической дверью. Это и была радиорубка. Снаружи её выдавала только высоченная, тщательно замаскированная под дерево антенна-мачта. Снизу, конечно, маскировка была заметна, но с воздуха – идеальна.

Я постучал, дождался щелчка засова изнутри и толкнул дверь. Помещение освещала тусклая лампа под зелёным абажуром, бросившая призрачное сияние на лица троих человек. Двое – молодой парень и женщина лет тридцати с печальным лицом – сидели у стола, в наушниках, не отрываясь от панелей приемников и передатчиков. Третий, пожилой, с седой щетиной, сидел в углу на ящике, уткнувшись в книжку в разлохмаченном переплёте. Всех я знал: Лёха и Ира радисты на аппаратуре, Яков Михалыч – главный смены. Думал Витек будет, но, видимо, не его дежурство.

Они подняли на меня глаза.

– Жду сообщения от Григория, с «Фоккера».

Лёха, не говоря ни слова, подвинулся, освобождая мне место у второго приемника и кивая на наушники.

Надев их и усевшись на табурет, я уставился на зелёный глазок шкалы настройки, настраиваясь на долгое ожидание, но спустя секунду сквозь шум пробился чёткий, слегка искаженный эфирными помехами голос:

– «Земля», я «Беркут-Два». Приём.

Ира мгновенно нажала тангенту.

– «Беркут-Два», я «Земля». Слышим вас. Докладывайте.

– … осмотрел сектор на удалении семь-восемь километров. Повторяю, ни людей, ни одиночной техники, ни мотоцикла с коляской не наблюдаю. Повторяю, не наблюдаю.

У меня словно оборвалось что-то в груди. Как бы там ни было, а я всё же надеялся на результат.

– Понял, «Беркут-Два». Что ещё? – спросил я в микрофон.

На том конце короткая пауза, слышен лишь фон двигателя.

– Есть… неопознанное. В квадрате… э-э… северо-восток, семь километров от вашего периметра. Не могу понять. То ли большое тёмное пятно на земле, почернение, будто горелое. То ли яма. Размер… с большой дом. И… – голос Григория на мгновение дрогнул, – и очень много собак. Или волков. Несколько стай, по десять-пятнадцать голов. Бегают неподалёку от этого места.

Собаки? Волки? Может твари?

– «Беркут-Два», уточните про пятно. Форма? Дым? Признаки движения?

– Отрицательно, – послышался ответ. – Форма неправильная. Дыма нет. Движения не вижу. Только… статичное пятно. И псы вокруг. Больше ничего.

Я закрыл глаза на секунду. Ни сына. Ни мотоцикла. Только какое-то загадочное пятно и стаи волков. Это ничего не давало. И всё же…

– Понял вас, «Беркут-Два». Благодарю.

В наушниках щёлкнуло, и снова зашипели помехи. Я медленно снял гарнитуру, положил её на стол. В тишине, нарушаемой лишь шипением эфира, мысли начинали выстраиваться в тревожную цепочку. Собаки. Волки. Стаи. В этом мире такие слова редко означали просто животных. «Твари». Почти всегда – твари. А их появление в таком количестве, да ещё и сгрудившимися вокруг какого-то странного пятна на земле… Это был классический признак. Предвестник.

– Ребята, – повернулся я к сидящим у аппаратов. Голос прозвучал хрипло. – Последнее время, в эфире, с других постов… Никто не докладывал о «собаках»? О больших стаях?

Ира и Лёха переглянулись, потом почти одновременно покачали головами.

– Нет, Василий, – сказала Ира. – Тишина. Отдельных шавок видели, да, но чтобы стаями…

– А в той стороне, – из угла глухо произнес дядя Яша, откладывая книжку. Он смотрел куда-то поверх моего плеча, в стену, будто видел сквозь неё ту самую степь. – В той стороне, к северо-востоку, вообще зверья давно нет. С тех пор как фрицы там лагерь разбили и колонны гоняют. Расшугали всё, от зайцев до лисиц. Техники шум, выхлоп… Если там сейчас стаи – они не от голода собрались. Их что-то привлекло. Или… выгнало откуда.

Его слова лишь подтвердили мои догадки. Твари чуют изменения в самом мире, тонкие трещины в реальности. Не знаю откуда они приходят, но то что их появление всегда предвещает «разлом», это факт. А «большое тёмное пятно, будто горелое, то ли яма» – это могло быть и не пятно и не яма. Это могла быть сама точка разлома. Прореха, которая вот-вот должна была открыться. Не где-то далеко, а в семи километрах от нашего периметра. Практически на фланге предстоящего сражения. Хорошо это? Или плохо?

Я вышел из радиорубки, оставив за спиной гул аппаратуры и тяжелое молчание ребят. Мысли о возможной прорехе, о тварях, о Ваньке сплелись в единственное решение – нужно посмотреть самому. Для этого нужна машина или хотя бы мотоцикл. Я знал что всё что сейчас на ходу, активно используется, или готовится для обороны. Что-то бронируют, с чего-то наоборот, снимают все лишнее. Если кто и может выделить мне транспорт, то только Твердохлебов.

Я быстрым шагом зашагал по пустынной улице в сторону штабного блиндажа и где-то на половине пути услышал непривычный звук. Точнее гул. Не низкий и дребезжащий, как у «Фоккеров». И не рокот бомбардировщиков. Ровный, настойчивый, монотонный гул высоко летящего самолёта.

Я инстинктивно остановился, вглядываясь в небо, заслоняя глаза рукой от света. Сначала ничего не видел, только безбрежную высь. Потом, в самой вышине, где синева начинала бледнеть, я уловил крошечную, почти неподвижную черную тень. Она медленно плыла с востока на запад, прямо над станицей.

Два хвоста – «Рама». Я никогда не видел её в живую, только на картинках да кадрах фильмов про войну.

Я застыл, наблюдая, как она, не спеша, проходит над нашими укреплениями. С той высоты, на которой она шла, экипаж прекрасно видел зигзаги окопов, квадраты дотов, врытую в землю технику. Разумеется самое важное мы прикрыли, те же зенитки, пушки, некоторые позиции.

Я ждал, что вот-вот заработает наше ПВО, но выстрелов не было, лишь далёкий, презрительный гул «рамы». Потом до меня дошло: стрелять бесполезно, высота запредельная, да и наверняка парни не хотели обнаруживать свои позиции.

Дождавшись, когда силуэт «рамы» окончательно растворится в дымке, я зашагал дальше, обдумывая как лучше проехать к нужному месту. О том что мне не дадут транспорт, даже не думал. Но ошибался, в штабном блиндаже Твердохлебова не было, лишь Штиль сидел за столом, что-то яростно исправляя в расчётах.

– Где начальник? – спросил я, едва переступив порог.

– На северном валу, – не отрываясь от бумаг, буркнул Штиль. – Тебе что?

– Нужна машина, или мотоцикл.

Штиль наконец поднял на меня глаза, и в них я прочитал знакомое раздражение.

– Машину? Мотоцикл? – он скептически фыркнул. – Василий, ты с луны свалился? Всё, что на ходу, или на позициях, или в разъездах. Мы за неделю половину того, что было, потеряли. Вторая половина – вот она, – он махнул рукой в сторону карты, будто это объясняло всё.

Спорить не было ни времени, ни сил. Я развернулся и вышел, хлопнув дверью. Его слова лишь подстегнули меня. Если нельзя получить разрешение – нужно взять самому.

Я вскочил на велосипед и поехал к восточному валу, туда, где оставил трофейный «Цундапп» с коляской. О том что будет если его там нет, не думал. Но повезло, мотоцикл стоял там же, где и был, только теперь его откатили под навес из маскировочной сети. Возле него курили двое мужиков.

– Ребята, забираю у вас своего железного коня, спасибо что позаботились. – «обрадовал» их я.

Один из них, помоложе, растерянно посмотрел на старшего, но тот только кивнул.

– Да ради бога…

Не дожидаясь расспросов, я заглянул в бак, убедился что бензин там ещё плещется, сел в седло, откидывая ножку кикстартера. Двигатель, холодный, кашлянул раз, другой, но на третий ожил, выплевывая сизый дым.

Сперва – домой за рюкзаком, потом – обратно к радиорубке.

Радисты встретили меня удивлёнными взглядами.

– Рацию, портативную выделите на пару часиков, – попросил я без предисловий.

Вопросов не было.

– Заряжена, частота настроена на наш основной, – коротко проинструктировал Яков, доставая небольшую радейку.