Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Он замолчал, и в этой тишине звучало отчаяние человека, загнанного в тупик собственной системой.

– Ладно, полковник, – заговорил я спокойно. – Тогда слушайте, что я вам предложу. Вы, вернувшись к своим, ничего не меняете до самого начала операции. А когда она начнется, мне нужно, чтобы ваши бомбардировщики отработали не по станице, а по лесному массиву в двух километрах восточнее. И чтобы артиллерия била по тем же координатам.

– А танки?

– Остальное – наша забота.

Немец замер, переваривая сказанное. Его глаза сузились.

– Допустим я сделаю это, но, – спросил он с явным недоверием, – вы вот так просто отпустите меня? Без гарантий?

– Отпущу, – кивнул я. – Даже более того. Если мы договоримся, я вас лично доставлю к вашим войскам. Вон, ту колонну ещё можно догнать. Вы выйдете к ним как герой, спасшийся из плена.

– И вы мне поверите на слово? – в его голосе прозвучало горькое недоумение.

– Да, – снова кивнул я. – Поверю. И даже более того, я могу кое-что пообещать, если всё пойдёт как надо.

Полковник насторожился. В его позе появилось напряжение, в глазах мелькнул проблеск не просто интереса, а глубокого, личного любопытства, которое раньше он подавлял.

– Что? – спросил он коротко, но в этом слове слышалось жадное ожидание.

Я позволил себе легкую, почти дружескую улыбку.

– Я могу принять вас, полковник. И ещё человек пятьдесят – ваших самых близких, самых верных людей. Со всеми вытекающими. Каждому из тех, кого вы выберете, мы дадим дом, землю, женщину. Спокойную жизнь, без страха за завтрашний день. А вас… – я нарочно сделал паузу, глядя ему прямо в глаза, – вас я могу сделать таким же неуязвимым как я. Как мои товарищи. Вы же хотите стать бессмертным? Не в переносном смысле. По-настоящему.

В глазах фон Штауффенберга что-то вспыхнуло и погасло, сменившись азартом человека, который только что увидел перед собой новую, головокружительную цель. Его губы чуть тронулись, складываясь в подобие улыбки. Он явно повеселел.

– Это… меняет условия задачи, – произнес он тихо, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала искренняя, живая заинтересованность.

– Ну вот и хорошо. Тогда давайте разберемся с картами, – сказал я, и разворачивая крупномасштабную топографическую карту из его же планшета, ткнул пальцем в точку в двух километрах к северо-востоку. – Вот сюда ваши бомбардировщики закладывают весь боезапас. Идеально, если заход будет с севера, вот по этой линии. – Я провел пальцем по карте, обозначая предполагаемый курс.

Полковник внимательно следил за моим пальцем, его брови сдвинулись.

– Почему именно с севера? С востока заход логичнее.

– С востока они пройдут прямо над станицей, – пояснил я. – А над станицей их собьют ещё на подлете.

Он посмотрел на меня с плохо скрытым недоверием.

– Чем собьют? У вас нет средств ПВО.

– Вы знаете про инцидент с пропажей баржи перевозившей зенитные орудия? – спросил я.

Он кивнул, и на его лице промелькнуло понимание, смешанное с досадой.

– Ja. Доклад был. Баржа с грузом зенитных установок и боеприпасами пропала без вести. Вы утверждаете, что…

– Мы не просто украли их, полковник. Мы их установили и пристреляли. Как раз по секторам с востока и юга. Ваши самолеты, проходя над станицей попадут в зону плотного огня двадцатимиллиметровых «эрликонов». Шансов прорваться у них не будет. А с севера – чистое небо. Пока что.

Он молча изучал карту, его ум быстро переваривал новую информацию и встраивал ее в тактическую модель.

– Принято, – наконец сказал он. – Заход с севера. Цель – указанный квадрат. А артиллерия?

– Координаты для артиллерии те же. И чтобы вы не думали над тем как объяснить смену координат, скажите что в этом лесочке мы прячем основные силы от удара с воздуха. Разведка донесла, или шпионы, это не важно, я думаю.

Полковник кивнул, уже полностью погрузившись в режим планирования. Затем, в течение следующих десяти минут, он кратко, но исчерпывающе изложил общий план атаки: время выдвижения танков, точки сбора пехоты, последовательность действий разведывательных групп. Я слушал, кивая, запоминая ключевые моменты. Большая часть этого мне уже была известна или предсказуема, но некоторые нюансы – например, использование каких-то специальных зарядов для проделывания проходов в минных полях, были полезны.

Затем я свернул карту и отдал ему обратно планшет. Он взял его автоматически. Потом я вынул из-за пояса его «Вальтер», удерживая за ствол, и протянул рукояткой вперед.

– Ваше оружие, герр полковник.

Он замер, его глаза расширились от искреннего, немого удивления. Он смотрел то на пистолет, то на моё лицо, ища подвох. Потом, медленно, неуверенно, потянулся и взял «Вальтер». Вес оружия в руке, видимо, вернул ему ощущение реальности и контроля, пусть и призрачного.

– Садитесь, – сказал я, заводя мотоцикл. – Ваша колонна ушла недалеко. Догоним.

Он молча, всё ещё находясь под впечатлением от возвращенного оружия, забрался в коляску.

Я врубил передачу, и «Цундапп» рыкнул, выбросив из-под колес комья грязи.

Глава 18

Полковник фон Штауффенберг молчал всю дорогу. Он сидел в коляске, его аристократический профиль был обращен к степи, накрытой серой пеленой дождя. Он не пытался бежать или выхватить свой «Вальтер». Он просто смотрел вперед, и я чувствовал, как в его голове крутятся шестеренки нового плана, новой реальности, в которой он был уже не завоевателем, а кандидатом в бессмертные.

Мы быстро догнали хвост колонны. Последний грузовик, покрытый грязным брезентом, медленно полз по размокшей дороге. Я прибавил газу, поравнялся с кабиной. Водитель и сидевший рядом солдат с удивлением уставились на нас. Я видел, как их взгляды скользнули по моей грязной и дырявой гимнастерке с майорскими погонами, затем – на полковника Люфтваффе в коляске. Их лица выразили полную неспособность обработать эту информацию.

Фон Штауффенберг сам взял инициативу. Он резким, отрывистым движением поднял руку, показывая на обочину. Голос, когда он закричал, чтобы перекрыть шум мотора и дождя, был жестким, командным:

– Halt! Sofort halt!

Грузовик заскрипел тормозами, остановился. Солдаты высыпали из-под тента, недоуменно оглядываясь. Я заглушил двигатель мотоцикла. Тишину заполнил только шум дождя.

Полковник выбрался из коляски, поправил мятую форму. Его движения были уверенными, властными. Он даже не посмотрел на меня, действуя как полноправный хозяин ситуации.

Резко, очень уверенным тоном он что спросил у ближайшего унтера.

Тот вытянулся, тыча пальцем вперед по колонне и ответил почти испуганно. Я, разумеется, ничего не понимал.

Но полковника это не заботило, он опять сказал что-то, кивнул в мою сторону, и разразился длинной тирадой.

Унтер вытянулся, и выдав,

– Яволь! Хер оберст! – бросился бежать вперед.

Солдаты сгрудились вокруг, разглядывая меня с немым любопытством и недоверием. «Высшая раса» с моего вида так и прела. Но дисциплина брала верх. Они расступились, когда полковник взял меня за локоть и отвел в сторону.

– Эта… ваша способность. Она передаётся как болезнь? Укус? Или это… ритуал? – негромко спросил он.

Вопрос был задан с сухим, научным любопытством. Немец во всю строил планы на своё бессмертное будущее.

– Не болезнь, – ответил я, подбирая слова. – И не ритуал в привычном смысле. Это… часть места и некий эликсир. Приняв его, ты приходишь в это место, и постепенно меняешься.

– Постепенно… – он повторил за мной, и в его глазах загорелся азарт исследователя. – Сколько времени?

– Всегда по-разному. Кому-то хватает недели, кто-то ждет месяц. Но результат один.

Он кивнул, его мысли уже были далеко, в будущем, где он, Эрнст фон Штауффенберг, будет не просто аристократом и офицером, а чем-то большим. Чем-то вечным.

– Ладно, господин полковник… Мне нужно ехать, вам тоже. Встретимся когда всё закончится. – сказал он, и двинулся дальше. Я же отошел в сторону, к своему «Цундаппу». Сел в седло, завёл мотор. Немецкие солдаты проводили меня равнодушными взглядами.

Выбирая путь подальше от предполагаемых маршрутов немецких колонн, я петлял по высохшим руслам и промоинам. «Цундапп» ревел, вырываясь из глинистой хляби, брызги летели из-под колес. Мысль о том, что Ванька уже добрался, грела изнутри, но холодный червяк сомнения точил: а вдруг перехватили? Вдруг не успел? Образ Эдика с дырой во лбу вставал перед глазами, сливаясь с лицом сына.

Станица появилась на горизонте, когда солнце уже клонилось к закату, пробиваясь сквозь рваные тучи. Угрюмый, молчаливый силуэт степной крепости. Колючка в несколько рядов, земляные валы, доты, кирпичные башни, смотровые вышки.

Зная что за мной наблюдают, я замедлил ход, поднял руку в приветственном жесте. Но сердце ёкнуло: я был в немецкой форме, на немецком мотоцикле.

Раздался резкий, сухой щелчок затвора где-то справа, и голос, молодой, напряжённый до хрипоты:

– Стой! Руки вверх! С мотоцикла – долой!

Я замер, медленно поднял руки. Голос был незнакомый. Молодняк, новичок, наверное.

– Свои! – Крикнул я, не двигаясь с седла.

– Я сказал – долой! – голос дрогнул, из-под земли, видимо из «секрета», появилась голова. – А то стрелять буду!

– Ладно, – сказал я и начал медленно сползать с мотоцикла.

Слез в итоге без приключений, краем глаза отмечая что к одной голове тут же присоединилась вторая. Потом они вылезли – оказавшись двумя незнакомыми пацанами лет по восемнадцать, и меня, под конвоем, как настоящего шпиона, повели внутрь периметра, к ближайшему блиндажу.

Ладно там знакомые были, не пришлось ничего доказывать.

– Ванька? – переспросил один из «знакомцев».

– Ну да, сын мой, не видал? – Если Иван возвращался тем же путем что и я, он так же должен был появиться здесь, с этой стороны периметра.

– Не… Мы торчим тут вторые сутки безвылазно, так что через нас точно не проходил…

– Ладно, – сказал я мужикам, стараясь не думать о плохом. – проводите меня до штаба, а то кто-нибудь пристрелит еще ненароком, одежка-то у меня сам видишь…

Спорить мужики не стали, понимая что в таком виде сейчас на периметре, да и в самой станице, ходить опасно. Люди ждут нападения, а тут на тебе, целый фриц. Пришьют и фамилии не спросят.

В общем, дали мне сопровождающих, и минут через двадцать я уже подходил к штабу.

Дверь в блиндаж скрипнула, впуская меня. За столом, склонившись над разложенной картой, сидел один Твердохлебов. Лампочка под потолком отбрасывала на его изможденное лицо резкую тень. Услышав скрип, он поднял голову.

Его глаза, впалые от бессонницы, расширились, медленно скользнули по моей дырявой гимнастерке, по майорским погонам, по грязному, осунувшемуся лицу. Удивление в его взгляде быстро сменилось чем-то острым, настороженным.

Мы молча смотрели друг на друга.

– Ванька? – первым не выдержал я. – Вернулся?

Твердохлебов медленно, очень медленно откинулся на спинку стула. Его пальцы, лежавшие на карте, слегка пошевелились.

– Нет, – сказал он тихо, без интонации. – Не вернулся.

Мир рухнул. Просто, беззвучно, обвалился внутрь, оставив лишь звонкую пустоту. Я стоял, не чувствуя ног, и смотрел на его неподвижное лицо.

– Нет? – повторил я.

Твердохлебов уставился на меня с тем же каменным выражением.

– А что, должен был? – переспросил он.

Ноги совсем подкосились. Я плюхнулся на табурет у противоположной стены, не глядя, положил локти на стол, уткнул лицо в ладони. В ушах стоял гул. Образ сына, уезжающего на мотоцикле в рассвет, смешался с лицом Эдика в момент выстрела. Он ждал. Ждал моего сигнала. А я… я устроил шум? Достаточный ли? Или его накрыли еще в степи? Или он не доехал, сломался мотоцикл, наткнулся на засаду…

– Василий, – голос Твердохлебова прозвучал резко. – Очнись. Что случилось? Где ты был? И почему ты в этом… в этом тряпье?

Я с силой провел ладонями по лицу, поднял голову, и медленно, с долгими паузами для осмысления, пересказал едва ли не поминутно всё что происходило со мной за последние дни. В том числе как меня допрашивал Вебер, как он убил Эдика. Про встречу с полковником Люфтваффе. Про их безумный план с женщинами. Про то, как я пристрелил Вебера. Как меня самого пристрелили. Как очнулся в яме с расстрелянными.

Твердохлебов не перебивал. Только брови его медленно поползли вверх, когда я добрался до момента «воскрешения». Он, один из немногих кто был в курсе моей особенности, но всё равно это вызвало в нём некий протест.

– Потом я нашел этого полковника, – продолжал я. – Вывез его, и мы с ним кое о чем договорились.

– Договорились? – наконец прозвучал первый вопрос.

– Да, он у фрицев рулит авиацией, обещал отбомбиться не по станице, а рядом, в лесочек. И артиллерию туда же отправить.

– Обещал? – лицо Твердохлебова вытянулось, и он инстинктивно подался вперед.

– Угу. Баш на баш, он мажет, а я за это сделаю его бессмертным.

Твердохлебов молчал, только еще больше округляя глаза. Потом закашлялся, и прикрывая рот кулаком, прохрипел,

– В смысле⁈

– Да в прямом, я предложил то, чего нет в его арийском мире. Бессмертие. Он купился.

Твердохлебов молчал, переваривая услышанное. Его лицо было каменной маской, но я видел что он пытается всё это сложить в логичную картину. Минуту, другую. Потом он резко тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и развернул на столе свою карту.

– Ладно. Позже разбираться будем. Голова трещит. Рисуй пока всё, что знаешь. Где их силы, где ты был, куда по твоим словам бомбить должны.

Я кивнул, полез за пазуху и достал сложенный вчетверо, промокший лист – карту, на которую я срисовал всё с плана фон Штауффенберга. Развернул её на столе рядом с его.

Твердохлебов навис над двумя картами, сравнивая. Его глаза забегали от одного условного знака к другому. Внезапно углы его губ дрогнули в подобии улыбки, больше похожей на оскал.

– Вот это другое дело, – прохрипел он с глухим удовлетворением. – Это я понимаю. Координаты, направления… Это работает. – Он ткнул пальцем в квадрат к востоку от станицы. – Значит, сюда их «железо» должно валиться. А основные силы… – палец пополз на север.

– Зенитки с баржи выставили? – спросил я, переводя дух.

– Выставили, – Твердохлебов оторвался от карты. – На основные точки. Сейчас связь между расчётами налаживают, чтобы сектора не дублировали.

Хоть что-то шло по плану.

– А Нестеров? Дядя Саша?

Лицо Твердохлебова снова потемнело. Он нахмурился, взгляд стал тяжёлым.

– С Нестеровым нормально всё, летает, а Карлыч… Летели парой с «Юнкерсом», тот вернулся, а кукурузник наш пропал.

– Пропал? – тихо переспросил я.

– Как в воду канул, – подтвердил Твердохлебов. – Мужики с «Юнкерса» ничего не знают, на связь он не выходит. Думаю, сел где-то. Или… – он не договорил, но смысл был ясен. Или не сел, а упал.

Я снова почувствовал всю шаткость нашей позиции. Договор с немцем, висящий на честном слове. Пропавший сын. Пропавший самолёт. И враг, который уже, наверное, разворачивается в степи для последнего удара.

Твердохлебов, кажется, прочитал мои мысли по лицу. Он грубо швырнул на стол карандаш.

– Что есть, то есть. Иди, смени эту проклятую робу и отдохни. Если твои сведения верны, скоро начнётся самое интересное. А Ваньку… – он запнулся, искажая лицо. – Пока не хорони. Может, окольными путями пробирается. Такое бывало.

Я вышел из блиндажа в сгущающиеся сумерки. У штаба стояла запряженная паршивой лошаденкой телега; старик, примостившись на облучке, клевал носом. Услышав шаги, он вздрогнул и приоткрыл один глаз.

– Василий? Довезти? До хаты-то далековато…

– Спасибо, пешком пройдусь, разомну кости.

Старик хмыкнул, не настаивая, и снова уткнулся в воротник. Я двинулся в сторону переулка.

Идти было и впрямь далековато, но я не хотел ни с кем говорить. Нужно подумать, а в голове стоял тяжелый, вязкий сумбур. Вроде всё учтено. Но червячок сомнения не успокаивался, словно я что-то упустил. Что-то важное, какая-то деталь, которая сейчас, пока я бреду по грязной дороге, может всё перевернуть. План немцев? Нет, с ними вроде ясно. Мой договор с фон Штауффенбергом? Ненадежен, как карточный домик, но других вариантов все равно нет. Может, в станице? Что-то здесь, внутри, не так?

Переулок встретил меня неестественной, гробовой тишиной. Окна в большинстве домов были темны, люди затаились. Большинство женщин и детей теперь почти не вылезали из подвалов и блиндажей, превращенных в бомбоубежища. Мужики – кто на периметре, кто в резерве, кто, как я сейчас, пытался урвать пару часов отдыха перед неизвестно чем. Живая, шумная станица превратилась в военный лагерь, в скорлупу, сжатую в ожидании удара.

Свернув на четвертую улицу, я почти автоматически направился к нашему дому. Ноги сами несли. Но потом я замер. Свет в окнах не горел. Аня сейчас, конечно, в больнице, на своем посту.

Что я скажу ей? «Аня, Ваньку нашел, вытащил, а потом… потом он не доехал». Сказать, что не знаю, жив ли? Посмотреть в её глаза, в которых и так уже не осталось ничего, кроме запредельной усталости? Я представил это – и мне стало физически плохо. Не смогу.

Я резко развернулся и пошел прочь, почти не замечая дороги. Тяжесть от разговора с Твердохлебовым, черное пятно утраты и страха за Ваньку, гнетущая тишина станицы – всё это сплелось в тугой узел под ребрами. Ноги сами вынесли меня к нашему дому, стоявшему темным и пустым. Я толкнул калитку, прошел в сени, а оттуда – на кухню.

Не зажигая света, не раздеваясь, только стянув с ног мокрые сапоги, рухнул на диван.

Сон навалился мгновенно и бесповоротно.

Я оказался в танке.

Теснота давила со всех сторон. Кожаное сиденье, привинченное к вращающемуся полу башни. Перед глазами – узкая щель триплекса, через которую виднелся кусок серого неба и часть ствола собственного орудия, толщиной с доброе бревно. Справа и слева от меня, в тесноте, сидели наводчик и заряжающий – их сгорбленные спины, обтянутые чёрной кожей комбезов, заполняли пространство. Внизу, в отделении механика-водителя, уже урчал, набирая обороты, дизель.

Моё – его – место командира. Под рукой – шаровая установка пулемёта, рычаги внутренней связи ТПУ, наушники которые я автоматически надел. В ушах захрипело, потом прочистилось, и послышались голоса, чёткие и сухие:

– «Ураган», я «Первый». Запускай, веди колонну на исходный рубеж. Маршрут по низине вдоль реки. Жду доклада о выходе на позицию.

Голос, мой новый голос, рявкнул в микрофон, не задумываясь:

– Понял. «Ураган» начинает движение.

Рывок. Танк дрогнул и медленно, с тяжким скрежетом, тронулся с места. Через триплекс поплыла земля, колеи, спины пехотинцев, которые, пригибаясь, бежали за броней. Колонна из пяти таких же чудовищ выползла из лагеря и поползла по разбитой дороге, увязая гусеницами в грязи, но не останавливаясь. Внутри стоял оглушительный грохот – лязг траков, рёв двигателя, дребезжание инструментов в креплениях. Я смотрел в щель, ловя в поле зрения силуэты других машин, и чувствовал странную смесь – абсолютную власть над этой громадиной и полную зависимость от каждого винтика в ней, от каждого члена экипажа, чьих лиц я даже не видел.

Через полчаса движения пришла новая команда:

– «Первый» «Урагану». Перед вами высота. По данным разведки, там окопавшаяся пехота, ПТО на скатах. Артподготовки не будет, ваша задача – проломить оборону, очистить верхнюю террасу. Начало атаки – по моей команде. Удачи.

Я перевел дух, ощущая, как сердце в чужой груди бьется учащённо, но ровно.

– Экипаж, к бою. Орудие – фугасным. Дистанция – восемьсот. По готовности докладывать.

Голоса в наушниках отозвались коротко: «Есть!», «Понял!». Заряжающий застучал затвором, отправляя в казённик огромный, длиной в полметра снаряд. Механик прибавил газу, и танк, как разъярённый бык, расплевался размякшим грунтом.

– Вперёд!

И мы рванули. Все пять машин. Из низинки – прямо на склон высоты. Земля загудела. Немцы, видимо, нас уже ждали. Первые вспышки выстрелов мелькнули на гребне, и в воздухе засвистели пули, защелкав по броне, как горох. Снаряды пока не летели – видимо, берегли пушки до верного выстрела.

– Степан, вон та точка, у камня, – скомандовал я, едва улавливая через триплекс смутную тень амбразуры или окопа.

– Вижу! – отозвался наводчик, незнакомый мне Степан.

Башня с противным скрежетом повернулась. Ствол опустился.

– Огонь!

Танк вздрогнул, будто от удара кувалдой. Оглушило, заложило уши, хотя я и был в шлеме. Через смотровую щель я увидел, как впереди, у валуна, взметнулся фонтан земли, камней и тёмных обломков.

Но и они открыли ответный огонь. Слева, с фланга, блеснула яркая вспышка. Что-то со свистом ударило в нашу башню, заставив её зазвенеть, как колокол. Людей швырнуло в ремнях.

– Попадание! Не пробило! – крикнул механик, его голос был полон дикого восторга.

– Не останавливаться! Давим! – проревел я. Танк, пыхтя, лез вверх, ковыряя гусеницами грунт. Рядом, левее, шла другая наша машина. И вдруг с ним случилось то, чего боится любой танкист. С правого борта, из заросшей кустами ложбинки, блеснул ещё один выстрел. Танк дернулся, развернулся на месте и замер. Гусеница.

Но остальные четыре машины, включая мою, уже вломились на первую террасу высоты. Немецкая пехота, увидев, что пушки не берут эти чудовища в лоб, начала разбегаться. Мы давили пулемётным огнём, месили гусеницами ячейки и блиндажи. Башня вращалась, ствол опускался и поднимался, выплёвывая раз за разом чудовищные фугасы, которые превращали окопы в могилы.

Бой был жестоким, но коротким. Мощь и броня этих огромных чудовищ сделали своё дело. Через двадцать минут верхняя часть высоты была зачищена. Наша пехота, крича «ура!», бежала за нами, добивая уцелевших. Танк со сбитой гусеницей остался внизу, но его экипаж отстреливался из всего, что было, прикрывая наш правый фланг.

Я откинулся в сиденье, весь в поту, чувствуя дрожь в руках. Сквозь триплекс было видно, как догорают развороченные немецкие позиции. Задача выполнена.

И в этот момент, когда чувство выполненного долга и странной, чужой гордости заполнило меня, мир снова дрогнул. Рёв двигателя начал таять, растворяясь в тишине. Запах гари и пороха сменился запахом пыльного матраса. Железные стены танка поплыли, стали прозрачными. И я, уже не командир танка, открыл глаза в темноте своего дома, сжимая в потных ладонях края одеяла.