Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Последним, что я ощутил, было скользкое прикосновение сети к щеке и далёкий, как из другого мира, щелкающий звук чьего-то голоса. Потом – тишина. Но я не спал, я словно тонул. И в этой трясине бессознательного начали всплывать образы.

Сначала это был гул. Низкий, нарастающий, исходящий из самой земли. Он вибрировал в костях, в зубах. Потом появился запах – едкий, знакомый: солярка, пороховая гарь. Запах войны.

И тогда из серой мглы начали выползать танки. Они были огромными, угловатыми, как движущиеся крепости. Башни казались приземистыми и слишком длинными, со стволами орудий больше похожих на обрубки. Они двигались медленно, неотвратимо, грохот их гусениц сливался в один сплошной, давящий рёв. Я стоял среди этого стада железных исполинов, и они проходили сквозь меня, не замечая, оставляя за собой ледяное, безвоздушное пространство.

Между чудовищными машинами мелькали люди. Фигуры в военной форме, но неясного, размытого покроя. Их лица были скрыты противогазами с громадными, круглыми стёклами-глазами. Они двигались рывками, как марионетки, не разговаривая, лишь иногда поворачивая головы с механической точностью. В их движениях не было ни страха, ни ярости, только холодная, бездушная целесообразность. Они были частью механизма, шестерёнками в этой чудовищной машине.

И среди этого инопланетного марша – он.

Ванька.

Он мчался на своём «Цундаппе» прямо между гусениц чудовищных танков. Мотоцикл был цел, но двигался неестественно, словно скользил, не касаясь земли. Ванька сидел за рулём, одетый в какое-то рванье, лицо его было бледным, напряжённым, глаза широко распахнуты от ужаса. Он оглядывался, его рот был открыт в крике, но крика не было, только рёв моторов, лязг гусениц, и давящий, низкочастотный гул.

Я пытался закричать, побежать к нему, но ноги не слушались. Я мог только смотреть, как он несётся, петляя, всё дальше и дальше, вглубь этого кошмарного строя. Один из танков, самый огромный, начал медленно разворачивать башню, и длинный, тёмный ствол нацелился не на врага, а на маленькую фигурку на мотоцикле.

«Нет!» – хрипло вырвалось у меня, но звук потерялся в общем гуле. Я рванулся вперёд, и в этот момент мир перекосился. Танки, солдаты, Ванька – всё поплыло, растеклось, как краска на мокрой бумаге. Краски смешались в ядовито-неоновую грязь, звуки – в пронзительный, сводящий с ума писк. Ощущение падения в бездну, где нет ни верха, ни низа.

Потом – резкий, болезненный толчок. Не в сновидении, а в реальности. Моё тело дёрнулось, ударившись головой о землю. Галлюцинация рассеялась, как дым, но её отголоски ещё бились в висках, смешиваясь с новой, вполне физической реальностью.

Темнота, настоящая, непроглядная.

В этом мире наступила ночь.

Глава 23

Я пришёл в себя от холода. Ледяная сырость земли просочилась сквозь сеть и одежду, пробравшись до костей. Голова раскалывалась словно с похмелья. Обрывки видений – угловатые танки, безликие солдаты, лицо Ваньки искаженное ужасом – ещё плавали в сознании, смешиваясь с реальной тьмой.

Я лежал, пытаясь заставить онемевшие пальцы пошевелиться, нащупать острый камень. Мысль о продолжении работы была туманной, далёкой. Сознание сопротивлялось, тело требовало покоя и не хотело двигаться.

А потом свет включили ровно так же, как выключали накануне: один миг – непроглядная чернота, следующий – тот же плоский, безтеневой, серо-бурый свет заполнил пространство. Посёлок возник из небытия сразу и целиком, в тех же деталях: потухший костёр, шалаши, фигуры людей, начинающих двигаться с той же методичной, безразличной плавностью.

Моё пробуждение, судя по всему, тоже было частью их расписания. Я ещё не успел как следует сообразить, как к моему ложу приблизились те же двое подростков. В их движениях не было ни спешки, ни интереса, ни вообще хоть чего-либо. Они просто присели, и их цепкие пальцы принялись развязывать сложные, тугие узлы сети. Не торопясь, но и не мешкая. Они не смотрели на меня. Их лица были пусты, как у кукол.

Волокна, наконец, ослабли. Сеть стянули, скомкали и унесли. Я остался лежать на холодной земле, не в силах сразу пошевелиться. Мышцы отказывались слушаться, суставы скрипели. Я попытался приподняться на локтях – мир поплыл, в висках застучало.

Следом за подростками пришел тот же взрослый мужчина что кормил меня вчера. В руках – та же деревянная чаша, та же длинная ложка. Ничего не изменилось. Он присел на корточки, его глаза скользнули по моему лицу, не задерживаясь, и уставились куда-то в пространство за моим плечом. Ложка, наполненная густой, бурой, дурно пахнущей массой, приблизилась к моим губам.

Вчерашнее отвращение и понимание вспыхнули с новой силой. Я отпрянул, попытался оттолкнуть его руку. Слабость сделала мои движения вялыми, беспомощными. Подростки, стоявшие сзади, даже не пошевелились. Мужчина просто подождал секунду, пока моя рука упадёт, и с холодной, неумолимой настойчивостью автомата, снова поднёс ложку.

Первая ложка. Тот же вкус жирной земли, плесени и сладковатой, обжигающей горечи. Вторая. Третья. Он кормил меня с той же методичностью, пока чаша не опустела ровно наполовину. Ни каплей больше, ни каплей меньше. Ровно та же доза, что и вчера.

Когда он убрал ложку и встал, первое, что я почувствовал, – нарастающую волну тошноты. Я откинулся на спину, глотая воздух, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Следом, как и вчера, пришло тепло. Сначала в желудке, потом разливающееся по всему телу, тяжёлое, обволакивающее. Мысли теряли чёткость. Я видел, как яркие пятна одежд дикарей поплыли и слились в абстрактные узоры. Звуки – их редкие щелкающие голоса, шорох шагов – отдалились, стали приглушёнными.

Они не стали снова связывать меня. Просто оставили лежать там, где я был. Видимо, в их логике обработанный, находящийся под действием зелья пленник не представлял угрозы. Я проваливался в тот же липкий, кошмарный туман, но на этот раз не полностью. Казалось что сознание словно отступило на безопасное расстояние, наблюдая за хаосом в теле со стороны. Тошнота, волны жара, плывущие краски – всё это было, но как будто через слой толстого стекла. Я чувствовал, как тело борется. Не метафорически, а вполне конкретно: желудок судорожно сжимался, пытаясь извергнуть отраву, сердце гнало кровь быстрее, а в голове, сквозь химическую пелену, пробивались остатки мыслей.

Мышление было мутным, как после тяжёлой попойки, но цельным. Я мог складывать мысли в цепочку. «Свет горит. Я лежу. Они меня покормили. Я должен быть в отрубе». Но я не был. Тело вялое, голова тяжелая, но я мог двигать пальцами, мог фокусировать взгляд. И главное – я помнил цель. Помнил зачем я здесь, как тут оказался, и знал что нужно

имитировать глубокий наркотический сон.

Особого труда это не требовало, не двигаясь, я через ресницы наблюдал за посёлком. Картина была точной копией вчерашней: тот же призрачный, плоский свет, тот же костёр, тот же котёл, из которого валил пар. И те же обитатели. Ни одного взрослого мужчины. Только женщины, подростки, дети. Они выполняли свои ритуально-бытовые действия: помешивали варево, чинили сети из чёрного волокна, молча сидели у огня. Никто не подходил ко мне, не проверял. Их программа, видимо, не включала пункт «контроль состояния пленника после кормёжки». Для них я был обработан и отложен до следующего цикла.

Странная, механическая гармония их движений была пугающей. Не было спонтанности, усталости, раздражения. Была эффективность без цели. Они не готовились к чему-то, не радовались, не отдыхали. Они просто «функционировали».

Несколько позже – насколько, я не мог сказать, убаюканный этой однообразностью, в посёлок, со стороны леса, вошли те же пятеро мужчин. Их появление не вызвало никакой реакции у остальных – ни приветствий, ни взглядов. Они просто влились в ландшафт, как шестерёнки, вставшие на свои места. И несли они, как и вчера, трофеи. Двое тащили, согнувшись под тяжестью, огромный ржавый бак – явно от грузовика. Ещё двое волокли странный предмет: раму со вставленными полками, похожую на витрину или стеллаж из магазина. И последний, пятый, на своём плече нёс ещё одну покрышку. Они не обменивались словами, не осматривали добычу. Они выполнили действие «принести», так же молча расселись у огня, и приняв из рук женщин чашки, стали частью общего фона.

Наблюдая за этой безмолвной пантомимой, я чувствовал, как остатки дурмана окончательно отступают. Видимо мой мутировавший организм нашёл в себе ресурсы бороться с их зельем. Освобожденный от сетей, я лежал, стараясь дышать ровно, и мысленно чертил карту: от этого места до края леса – тридцать шагов, потом вправо метров сто, там можно спрятаться на время «ночи». Темнота будет абсолютной, это риск, но и шанс.

Но их планы оказались иными. Мужчины, сидевшие у огня, встали почти одновременно, и как по незримому сигналу направились ко мне. Я зажмурился, изображая полную невменяемость, стараясь «обмякнуть» когда меня схватили за плечи и лодыжки, подняли с земли. Не грубо, но и не бережно – с той же безразличной эффективностью, с какой тащили ржавый бак. Меня уложили на что-то жёстко и понесли.

Я смотрел сквозь щель век. Над головой проплывало серое, безликое небо болотного мира, затем сомкнулись скелеты мёртвых деревьев. Они шли быстро и молча, их дыхание было почти неслышным. Мы двигались вверх, по едва заметному подъёму. Я пытался запомнить путь: вот кривое дерево, похожее на арку, вот камень с белым лишайником в виде глаза… но ландшафт был однообразно-унылым, и вскоре я потерял ориентацию. Время в этом мире текло иначе, но я ощущал, что идём мы долго.

Наконец, они остановились. Меня опустили на землю. Я приоткрыл глаза чуть шире. Мы были на небольшой, абсолютно голой площадке. И в центре её был круг выложенный из камней. Тёмных, отполированных валунов, каждый размером с баранью голову. Место было неестественным, очищенным от грязи, мха и даже той вездесущей чёрной воды.

Меня внесли внутрь круга и положили в самый центр, на сырую глину. Затем мужчины вышли за пределы камней и встали вокруг. Никто не смотрел на меня. Они уставились в пустоту перед собой, и из их глоток вырвался низкий, монотонный вой, лишённый мелодии, почти механический, как гудение трансформатора. Он нарастал и спадал, сливаясь в один пульсирующий, давящий гул.

В какой-то момент вой прекратился так же внезапно, как и начался. Дикари, не глядя друг на друга, развернулись и шагнули в колышущуюся серую пелену на краю круга. Один за другим. Они растворялись в ней беззвучно, будто тая. Последний исчез.

Я ждал. Минуту. Две. Может больше. Потом поднялся, и ежась, – а здесь вдруг стало холодно, подошёл к тому месту, где они исчезли. Марево висело, неподвижное теперь, словно застывшая рябь на воде. Сквозь него проступали смутные тени чего-то высокого и прямого.

Сомнений не было, они открыли очередной портал. Не раздумывая больше, я шагнул вперёд. Воздух ударил в лёгкие – сухой, разреженный, холодный и воняющий застаревшей гарью. Я поднял голову, отплёвываясь от пепла. Света не было. Вернее, он был, но это был свет неживой: тусклое, зеленовато-серое сияние, лившееся с низкого, сплошного потока свинцовых туч. Снежная крупа секла лицо.

А вокруг руины. Бесконечные, укутанные в саван из снега и пепла. Обломки бетонных коробок, скелеты заводских цехов, груды кирпича, из которых торчали чёрные, рваные арматурные рёбра. Всё было тихо, мёртво и неподвижно. Ветер гудел в этом каменном лесу, завывая в пустых глазницах окон.

И тогда я увидел это. Часть обвалившейся стены, почти скрытая сугробом. На ней, несмотря на трещины и сколы, угадывался фрагмент гигантской рекламы. Потускневшие, выцветшие буквы. Знакомый, идиотски жизнерадостный слоган о чём-то вроде «вкуса настоящего лета». А ниже – массивная металлическая рама, в которой когда-то было стекло. Я видел эту рекламу и эту раму сотни раз на въезде в город со стороны трассы.

Это был город, рядом с которой находилась наша станица.

Замерев на какое-то время от неожиданности открытия, я обернулся, посмотрев на мерцающее марево позади, и плотнее закутавшись в куртку, побрёл вглубь города, или того, что от него осталось. Идти было тяжело. Ноги проваливались в снежно-пепловую массу, под ней хрустело и скрипело битое стекло, обломки кирпичей. Руины вставали из серой мглы, как декорации к апокалипсису. Вот скелет пятиэтажки – от неё остался только рваный бетонный торец с зияющими дырами квартир, из которых свисали сосульки, похожие на сталактиты в пещере. Рядом – оплавленный остов машины, вмёрзший в лёд.

И я начал узнавать. Вот этот длинный, низкий бункер с вывернутыми стальными дверями – это был универсам «Восток». Теперь от него осталась лишь половина коробки, заполненная спекшимся мусором и льдом.

Я свернул на то, что когда-то было проспектом. Теперь это была аллея смерти, обставленная по бокам грудами битого бетона, среди которых торчали ржавые остова автомобилей, намертво вмёрзшие в лед. Ветер гулял по этому коридору, завывая в пустотах и принося с собой запах старой, пропитавшей всё гари. Я шёл мимо, и в памяти всплывали другие картины: летний вечер, тот же проспект, заполненный людьми, гудками машин, запахом асфальта и пыли. Теперь – только вой и хруст пепла под ногами.

И школа. Моя школа. Её я узнал не сразу. От трёхэтажного здания осталась лишь часть первого этажа с полуобвалившейся стеной. Кирпичная коробка, пустая и тёмная, заваленная снегом. Я остановился напротив, и сквозь рёв ветра мне вдруг послышался далёкий, призрачный звонок на урок. Смех на перемене. Я стоял, смотря на эту могилу своего детства, и чувствовал, как холод проникает уже не в тело, а куда-то глубже, в самое нутро, вымораживая последние островки чего-то живого внутри.

Именно тогда я впервые отчётливо почувствовал «Это». Помимо леденящего холода, в теле начало разливаться странное, внутреннее тепло. Очень непривычное, словно где-то в глубине тканей включились крошечные, невидимые грелки. Во рту появился стойкий, противный металлический привкус, как будто я грыз ржавый гвоздь. Он не смывался, а лишь усиливался с каждым вдохом ледяного воздуха. Голова, сначала ясная от адреналина, начала слегка пульсировать в висках – глухой, давящей тяжестью, как перед сильной грозой. И глаза – они начали слезиться на ветру, но слёзы были не просто солёными, они щипали, будто в них попала едкая пыль. Я знал эти признаки. Первичные симптомы воздействия радиации. Не смертельные, не мгновенные. Но сигналы. Мой изменённый организм теперь звенел тихой, но отчётливой тревогой, улавливая невидимую ядовитую грязь, въевшуюся в каждый камень, в каждую крупинку пепла этого места.

Я плюнул, пытаясь избавиться от металлического вкуса. Слюна, жёлтая и густая, медленно впитывалась в грязный снег. Мне нужен был обзор. Самым высоким объектом поблизости был торец девятиэтажки. Одна её половина обрушилась, сложившись в гигантскую груду битого камня и торчащих плит перекрытий. Но вторая, та, что смотрела на проспект, ещё стояла. И по её ржавому, облезлому боку, как шрам, тянулась пожарная лестница. До третьего этажа она была сорвана, но выше, судя по силуэту, казалась целой.

Добраться до неё стало отдельным квестом. Пришлось пробираться через завал из обломков, проваливаясь в скрытые снегом ямы, обходя зияющие трещины в земле. Каждый шаг отзывался глухой болью в уже ноющих мышцах. Металлический привкус стал фоном, как шум в ушах. Наконец, я ухватился за ледяную перекладину лестницы. Нижний пролёт действительно висел на честном слове, оторванный от стены. Пришлось лезть по остаткам балкона и карнизу, цепляясь за арматуру, рискуя сорваться в груду острых обломков внизу.

С третьего этажа лестница была более-менее цела, хотя и шаталась под ногами, издавая скрип, который казался невероятно громким в этой гробовой тишине. Я лез, не глядя вниз, сосредоточившись на каждом следующем шаге. Воздух становился ещё холоднее и разреженнее, ветер усиливался, норовя сорвать с хлипких перил. В голове, помимо мыслей о том куда поставить ногу, всплывали обрывки некогда полученных знаний. Тогда, в первый год нашего «попаданства», я перечитал горы старого барахла, в том числе и про это.

«Падение температуры на градус-два за год – ерунда, – пронеслось в голове, пока я перебирался через провалившуюся площадку пятого этажа. 'Год без лета»… голод, мор, но люди выживут. Холод, пробивающий сейчас меня насквозь, был сильнее. Я добрался до седьмого этажа, и ветер уже выл совсем иначе, забираясь под одежду ледяными когтями. Десятилетняя зима. Падение на пятнадцать-двадцать. Снег, лёд, накопление… гибель большинства. Но не всех. Скот в естественных холодильниках… стратегические запасы зерна…

Последние два этажа дались тяжелее всего. Лёгкие горели, в висках стучало, и к металлическому привкусу добавилась лёгкая, но нарастающая тошнота. Я вылез на последнюю площадку, под самую крышу, и прислонился к холодной стене, отдыхая. Потом перегнулся через шаткие перила.

Город лежал передо мной, как труп на вскрытии.

С этой высоты было видно всё, вернее, вся безграничность катастрофы. Город был не просто разрушен, он был стёрт, сглажен. Как будто гигантский раскалённый утюг проехался по нему, а потом всё заморозили. Целые кварталы представляли собой лишь белые, заснеженные поля с тёмными, регулярными буграми – это были этажи домов, сложившихся плитами. Линии бывших улиц угадывались лишь как более узкие провалы между этими буграми. Там и сям торчали одинокие, упрямые остова каркасных зданий. Их чёрные рёбра ржавели на фоне белого безмолвия. Урал, разделявший город на Европу и Азию, просматривался как изогнутый, закованный в серый лёд овраг, берега которого слились с общим хаосом.

На горизонте, там, где должен был быть металлургический комбинат, небо смыкалось с землёй в единой, блёклой, серо-зелёной пелене. Ни единого намёка на жизнь, кроме воющего ветра. Никаких признаков выживших.

Я простоял так несколько минут, впитывая этот вид, этот леденящий душу масштаб тихой смерти. Всё, что я читал, сложилось в единую, безнадёжную картину. Это был не «год без лета». Это было что-то между «десятилетней зимой» и «новым ледниковым периодом». Цивилизация здесь не была отброшена на пятьдесят лет. Она была стёрта. Заморожена и похоронена.

Я в последний раз обвёл взглядом замёрзшее море руин, запоминая это, как запоминают кошмар. Потом развернулся и начал спускаться по скрипучей, ненадёжной лестнице, очень надеясь что портал не закрылся, и я смогу попасть обратно в болотный мир.

Глава 24

Спуск оказался страшнее подъёма. Скрип ржавого железа отдавался в висках, смешиваясь с нарастающим гулом – то ли от ветра, то ли уже от чего-то внутри. Металлический привкус во рту стал едким, тошнотворным, а странное внутреннее тепло теперь отчётливо пульсировало в глубине грудной клетки, как второй, неправильный мотор. Я сползал, а не спускался, цепляясь руками, которые уже плохо слушались, за обледеневшие перекладины. Где-то в середине спуска я оступился, и только резкий, болезненный рывок, распоровший ладонь о торчащую заусеницу, удержал меня от падения вниз, на острые зубы развалин.

На земле я стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои следы – глубокие, беспорядочные ямы в снегу, ведущие сюда от края руин. Обратный путь казался невыносимо длинным. Каждый шаг стоил усилий. Я шёл, почти падая вперёд, ориентируясь по своим же старым отпечаткам, которые ветер уже начал заносить снежной пылью. Мысль о портале была единственным, что заставляло ноги двигаться.

И вот я добрался.

Портала не было. Ни марева, ничего. Только обрывающиеся следы. Мои и другие – свежие, глубокие, двойные борозды, будто волокли тяжёлую поклажу. Они подходили к центру пустоты и тоже обрывались. Дикари притащили очередной лом чужого мира и ушли, захлопнув за собой дверь.

Наверное будь тут не так холодно, я б поискал, побродил вокруг, но ветер выдувал последние искры тепла, и понимая что без нормальной одежды долго не протяну, даже несмотря на свою «особенность», я двинулся обратно к руинам. Без еды еще как-то, но холод…

Я бродил между завалов, заглядывая в чернеющие провалы, откапывая руками заснеженный мусор. Руки мёрзли, теряя чувствительность. Я нашёл несколько замёрзших тряпок, полуистлевший ватник, который рассыпался от прикосновения. Отчаяние начинало подбираться тихой, вкрадчивой волной.

И тогда я увидел почти незаметный, присыпанный снегом спуск рядом с основанием полуразрушенной котельной. Не дверь, а просто пролом в бетоне, ведущий в темноту под землю. Подвал.

Не долго думая, я спустился туда, обломав несколько сосулек. В свете, пробивавшемся снаружи, угадывалось небольшое помещение. Бывшая бойлерная или подсобка. В углу стоял продавленный диван, рядом – массивный деревянный шкаф с покорёженной дверцей. И в самом дальнем углу, прислонившись к стене, сидел человек.

Вернее, то, что от него осталось. Мумифицированный труп. Мужчина в толстой, ватной фуфайке, стёганых штанах, ушанке и валенках. Он сидел, склонив голову на грудь, будто уснул. Руки были сложены на коленях. Смерть настигла его здесь, в этом укрытии, тихо и, возможно, без мучений – во сне.

Я не испытывал ни отвращения, ни особой жалости. Слишком много смертей видел. Это был ресурс. Я подошёл, извинившись мысленно перед незнакомцем, и начал аккуратно снимать с него одежду. Ткань была жёсткой, но целой. Штаны оказались на удивление крепкими. С валенками возникла проблема – они были на размер, а то и на полтора меньше моих. Жали ужасно, пальцы подгибались, но это была живая, плотная теснота, обещавшая тепло.

Надев всё это поверх своей одежды, я почти сразу почувствовал разницу. Холод отступил, сменившись плотным, пусть и некомфортным, коконом. Вытащив труп наружу, и присыпав его снегом, я снова вернулся в подвал. Там, отдышавшись, похлопал по карманам фуфайки, проверяя – и в одном из них пальцы наткнулись на маленькую картонную коробочку. Я вытащил её. Спички. Почти полная коробка.

Я замер, сжимая в онемевших пальцах этот крошечный клад. Огонь. Возможность не просто согреться, но и вскипятить снег, подать сигнал, осветить тьму. Я оглядел своё новое убежище. Диван. Шкаф. Четыре стены, отделяющие от ледяной смерти снаружи. У меня была одежда. Были спички. В сложившейся ситуации это хорошо, и я понимал что первое что должен сделать – разжечь костер. Но мысли мои крутились вокруг одного и того же – портала. Почему они открыли его именно сюда? В этот конкретный мир? Совпадение? Не верю. Они собирают хлам из разных миров, но этот… этот мир был моим. Они притащили меня, представителя этого мира, в каменный круг. Что, если я был не просто пленником? Что, если я был… ключом? Живым «артефактом», носителем нужной «метки», который позволяет открыть дверь в чужую реальность?

Мысль казалась дикой, но в этом безумии была своя логика. Может, портал без меня, без живого носителя «кода» этого мира, они открыть снова не смогут. И теперь я заперт не потому, что они жестоки, а потому, что я – часть замка.

Если это правда, то надежды на их возвращение почти нет. Но если я что-то упускаю, если однажды открытый портал можно отрыть снова без «ключа», тогда шанс, что они появятся снова, пусть мизерный, но есть. И этот шанс – единственная нить, за которую можно было зацепиться. Я должен был дождаться. Или найти другую лазейку.

Размышления об алгоритмах портала сменились мыслями о станице, о близких. – Как они там? Держатся? Если план с фон Штауффенбергом провалился… – Но я отгонял их, уговаривая сам себя. – Это было там. А я – здесь. Там идёт своя война, а здесь – своя. И моя война сейчас – против холода, радиации и этого безмолвия. Я не могу помочь им, пока не выберусь отсюда. А чтобы выбраться, нужно думать о дикарях, о порталах, о том, как не замёрзнуть до утра.

Я встряхнулся, заставляя себя действовать. Мысли – потом. Сейчас – костёр.

Шкаф был полупуст, но в нём нашлись старые газеты, смятые в плотные шары, пара досок от полок. Я сломал ногой эти доски, выбрал место в центре комнаты, подальше от стен и под сводом, где в потолке зияла дыра, ведущая на первый этаж.

Руки дрожали уже не только от холода, когда я чиркнул первую спичку. Она вспыхнула ярко-жёлтым, таким живым и невероятным в этом сером подземелье. Я поднёс её к смятой газете. Бумага задымилась, затлела, и наконец, язычок пламени лизнул её, пополз выше, захватывая щепки. Треск. Тепло. Сначала просто свет, бросающий гигантские, пляшущие тени на стены. А потом – волна тепла, грубая, дымная, но настоящая. Я протянул к огню руки, и почти физическую боль вызвало в них возвращающееся чувство.

Дым тянулся вверх, в дыру, вытягиваясь ровной струйкой. Значит, есть тяга. Значит, не задохнусь. Я подбросил ещё пару щепок, сел на корточки рядом, повернувшись к пламени спиной, чтобы прогреть и её. Тело медленно оттаивало, и вместе с теплом возвращалась способность думать не только о выживании в следующую минуту.

Да, дикари могут вернуться. Шанс есть. Нужно его дождаться. А чтобы дождаться – нужно сохранить силы. Этот подвал стал моей новой временной базой. Костер даст тепло, а если найду емкость, то и кипяток. Надо осмотреть остатки дома наверху, пока есть свет. Может найти хоть какую-то еду, пусть старьё, но мой желудок, глядишь, и переварит. И главное – не терять связь с тем местом, где был портал. Наведываться туда, проверять, не появилось ли марево. Каждый день. Пока хватит сил.

Я сидел у костра, грея ноющие в тесных валенках ноги, и смотрел на языки пламени. Где-то там, за стенами этой ледяной гробницы, шла война. Где-то там, в болотном мире, бродили бездушные собиратели. А где-то, в одном из этих миров, был мой сын. И пока эта мысль горела во мне ярче любого костра, у меня был смысл не сдаваться. Даже в мёртвом городе, который когда-то был домом.

Застыв в таком положении, я дал себе отогреться минут двадцать. Тепло, медленное и неохотное, стало проникать сквозь слои одежды, отгоняя внутреннюю дрожь. Но долго сидеть нельзя – нужно было использовать остатки сил. Я поднялся, подкинул в костер щепок чтобы подольше не прогорел, и начал с обследования этажа над котельной.

Огромный, промороженный насквозь зал. Сводчатый потолок частично обрушился, завалив всё снегом и битым кирпичом. Среди обломков не было ничего полезного – только куски ржавых труб, обрывки изоляции. Ни ёмкостей, ни следов хоть какой-то провизии. Помещение было мёртвым и пустым.

Значит, искать нужно дальше. Я выбрался наружу через дыру в стене. Ветер, казалось, стал ещё злее, теперь, когда я знал, что есть куда вернуться, к теплу. Напротив, через занесённую снегом «улицу», стояла пятиэтажка, выглядевшая чуть менее разрушенной, чем остальные. Я побрёл к ней, проваливаясь в сугробы. Добравшись, зашёл в подъезд. Лестница была покрыта толстым слоем инея, ступени местами провалились. Я начал подниматься, проверяя квартиры на каждом этаже. Первые две были полностью выгоревшими скорлупами – чёрные стены, оплавленный пластик, груды сгоревшего мусора. На третьем этаже дверь одной из квартир оказалась закрыта. Я толкнул её плечом.

Внутри было темно и тихо. Свет из окна слегка осветил прихожую с осыпавшимися обоями, дальше – комнату. И здесь, в отличие от других, не было следов огня. Было ощущение, что жители просто ушли, а потом холод законсервировал всё на десятилетия. В центре комнаты лежал старенький матрас, покрытый слоем пыли. Рядом – перевёрнутый табурет.

Я двинулся на кухню. И здесь удача наконец улыбнулась. На плите, покрытой ржавчиной и инеем, стояла алюминиевая кастрюля с оторванной ручкой, но целая. Возле нее ложка, рядом – большая стеклянная банка. Я взял её в руки, стряхнул пыль. Внутри, на донышке, было что-то тёмное, застывшее. Мёд. Старый, засахарившийся, превратившийся в почти каменную массу янтарного цвета. Его было немного, на донышке, но это была чистая энергия. Ценный, не испорченный годами продукт. Я ощутил странный, почти забытый приступ жадности. Осторожно положил банку в кастрюлю, чтобы не уронить. Матрас выволок в прихожую.

Обратный путь с добычей был весьма нелегким. Я тащил матрас, спускаясь по обледенелым ступеням, рискуя свернуть шею, прижимая к себе кастрюлю с драгоценной банкой. Ветер выл, пытаясь уронить меня. Но я добрался. В подвале огонь уже почти погас. Я быстро подбросил дров, раздул пламя, потом устроил матрас поближе к теплу. Сидя на нём, я взял банку и стал ложкой отковыривать затвердевший мёд. Кусочек, величиной с ноготь, положил в рот. Вкус был потрясающим – густым, цветочным, пахнущим настоящим, давно утраченным летом. О воздействии радиации я не думал, смысла не было думать. Ведь что я могу изменить? Правильно. Ничего.

Снаружи почти стемнело, поэтому не откладывая, я пошел за снегом. Ветер немного стих, словно мир затаился перед очередной долгой «ночью». Я выбрал место у стены котельной, где снег лежал ровным, нетронутым сугробом – меньше шансов, что он смешан с пеплом и грязью. Набил кастрюлю доверху, утрамбовал снег руками, которые снова начали коченеть, и вернулся в подвал.

Огонь разгорелся уже получше. Я поставил кастрюлю на два кирпича, которые валялись в углу, прямо над пламенем. Снег начал оседать с тихим шипением. Пока вода грелась, я снова выбрался наружу – нужно было обеспечить себя топливом на ночь. Рядом с подвальным входом валялись остатки старого забора и какие-то длинные, рассохшиеся доски – вероятно, от кровли. Я притащил внутрь целую охапку, надеясь что эти доски, сухие как трут, будут гореть медленно и жарко. Сложил их аккуратно стопкой у дальней стены, подальше от искр.

Вернувшись к костру, я увидел, что в кастрюле уже чистая на вид вода, а по краям поднимаются первые пузырьки. Скоро закипит. Я устроился на матрасе, протянув к теплу ноги в тесных валенках. Когда вода закипела, я снял кастрюлю с огня, дал ей минуту остыть, а потом, приноровившись, стал пить прямо из неё, осторожно, чтобы не обжечься. Горячая жидкость, лишённая вкуса, была лучшим нектаром. Она смывала металлический привкус с языка и, казалось, гасила то странное жжение, что тлело под рёбрами. Я пил медленно, чувствуя, как тепло разливается по всему телу, от желудка к конечностям.

Именно тогда я заметил перемену. Гул в ушах почти стих. Давящая тяжесть в висках отступила. Тошнота и то тревожное «разогревание» изнутри исчезли, растворились, будто их и не было. Организм… справился. Не просто сопротивлялся, а нейтрализовал. Судя по всему моё «бессмертие» давало мне не только возможность воскресать, но и выживать там, где обычный человек уже давно бы лежал и медленно угасал. Эта мысль не принесла радости, только холодное, практическое удовлетворение. Ещё одно препятствие оказалось преодолимым.