Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Дальность в степи километров пятнадцать, не больше. Хватит?

– За глаза, – ответил я, пристёгивая рацию к разгрузке. – Если что-то случится… передашь Твердохлебову что я поехал к тому пятну про которое сообщил Григорий.

Не дожидаясь ответа, я снова завёл мотоцикл и вскоре «Цундапп» с коляской скакал по степи, словно упрямая коза, подбрасывая на кочках и рытвинах. Я старался держаться от взгорка к взгорку, чтобы не вырисовываться на горизонте.

Проехав около пяти километров, я заглушил мотор на склоне одного из холмов. Достал бинокль, прижал холодные кольца к глазам. Методично, сектор за сектором, осматривал коричневую, пожелтевшую равнину. Ни движущихся точек, ни блеска металла, ни дыма костров. Ничего. Лишь колышущаяся от ветра полынь да редкие кусты чилиги.

Я завёлся и поехал дальше, к координатам пятна. Чем ближе я подбирался, тем сильнее появлялось в груди смутное, неприятное предчувствие, постепенно переходящее в нечто реально. Сначала в запах. Тяжёлый, гнилостный дух болотной трясины, смешанный с резкой, чистой остротой, как после мощной грозы – запахом озона. Но откуда?

Я остановился и снова поднял бинокль, практически «уткнувшись» в пятно. Участок земли, где трава была не просто пожухлой, а будто обработанной кислотой. В центре почва казалась более тёмной, влажной, и над ней дрожало марево, как над асфальтом в зной.

Вид этого места, этот запах… Они всколыхнули память с такой силой, что у меня похолодели пальцы, сжимавшие бинокль.

На огороде моего дома однажды пахло также – болотом и грозой. Так же лежала трава – мёртвым, серым кольцом вокруг места, где сумасшедший Клаус готовил свой ритуал.

И теперь – здесь, в степи – та же вонь, то же мёртвое кольцо.

Я медленно слез с мотоцикла и подошел поближе. Запах ударил в нос с новой силой – теперь это была почти физическая стена, густая и липкая. И вместе с ним пришло ощущение – тяжелого, безразличного внимания, будто на меня смотрели из самой земли, из каждой травинки. Кожа на спине и затылке заныла от мурашек.

Остановившись, я пересилил себя, и сделал шаг вперед, потом еще один.

Следы.

Четкие, свежие отпечатки протектора мотоциклетной шины. Они шли прямо через кольцо мертвой травы. Я провел глазами по их пути. Они тянулись метров на десять, становясь все глубже по мере того, как почва становилась темнее и влажнее. А потом… они обрывались.

Ровно, резко, будто их контур срезали ножом. Не было ни разворота, ни падения, ни следов ног. Последний отпечаток шины был особенно ярок, будто мотоцикл здесь на секунду задержался, вдавившись в липкую черно-сизую грязь. И всё. Далее – лишь ровная, зыбкая поверхность аномального пятна, над которой дрожало марево.

'Ванька… – пронеслось в голове.

Тот мир, дверь в который когда-то пытался открыть Клаус, вернулся. Вернулся и забрал моего сына.

Глава 21

Я упал на колени у самой кромки того мертвого круга, вцепившись пальцами в холодную, выжженную землю. Следы «Цундаппа» Ваньки уходили прямо в центр, в дрожащую, как марево от жары, пустоту, и обрывались. Ровно обрывались, будто мотоцикл растворился в воздухе.

Я поднялся, отряхнул ладони. Запах стоял тот же – сладковатая гниль и озон, как после грозы. Вокруг круга, метрах в пятидесяти, уже кружили твари, двигаясь молча, словно не желая привлекать внимания. Я был готов поклясться, что вот только что их не было, они словно «проявились» из ниоткуда, как пятна на мокрой бумаге. Оружия у меня не было, только старый бинокль в футляре. Автомат я оставил в коляске, не ожидая, что кто-то может подойти незамеченным по гладкой как стол степи, где за версту видно любую движущуюся точку. Страха не было, только холодная констатация факта – сейчас меня сожрут, не посмотрят на мою «бессмертность», просто разорвут на куски. Но твари кружили вокруг, словно не могли или не хотели пересечь невидимую линию, прочерченную между живым миром и этим проклятым пятном. Не очень крупные, чуть больше овчарки, с горбатыми спинами и слишком длинными для их тела лапами, они смотрели на меня желтоватыми, не моргающими глазами и молча перебирали ногами, вздымая мелкую пыль.

Присев там где кончались следы, я попытался рассмотреть сам переход. Глазами – марево, легкая рябь в воздухе, будто над раскаленным асфальтом. На ощупь когда я протянул руку – ничего.

Косясь на тварей, я встал и просто шагнул вперед, следуя по траектории мотоцикла.

И мир перевернулся.

Резко, но тихо. Как будто кто-то натянул на всё вокруг мокрую, грязную ткань. Давление в ушах – как при быстром спуске с горы. Я стоял уже не в степи. Я стоял на краю гнилого, черного болота, заросшего кривыми, мертвыми деревьями с голыми, скрюченными ветвями. Небо было не голубым и не серым – оно висело низко, тяжелым свинцово-бурым одеялом, без единого просвета. Свет исходил отовсюду и ниоткуда, тусклый и плоский, казалось, не отбрасывающий теней.

А перед моими ботинками – след протектора. Четкий, свежий. Он уходил вглубь этого кошмарного леса, петляя между черных стволов и чавкающих темных луж.

Сын. Он здесь.

Инстинкт кричал бежать вперед, по этому следу, сейчас же. Но опыт, или даже скорее параноидальный инстинкт – заставил застыть. «Ты в неизвестной локации. Разведка. Оцени угрозы. Ты не знаешь правил этого места».

Я резко обернулся, чтобы посмотреть, откуда пришел. Там, где должна была быть степь и твари, висела такая же стена искривленных деревьев. Но между ними – легкая рябь в воздухе.

Без долгих раздумий, не отрывая взгляда от следа Ваньки, я сделал шаг назад. Наступил на какой-то скользкий корень, запнулся, и рухнул на бок, автоматически пригнув голову.

И снова – тот едва уловимый сдвиг в восприятии. Давление в ушах. Я лежал на теплой земле, в своем мире. Над головой – привычное серое, но живое небо. Рядом всё те же твари.

Я вскочил. Пятно с его дрожащим маревом было передо мной. Следы Ваньки обрывались упираясь в него. Я только что был там и вернулся.

Мысль работала с холодной, почти машинной скоростью. Линия. Граница. Порог. Шагнул в одну сторону – оказался там. Шагнул в обратную – вернулся сюда.

Я подошел к самой границе марева, поставил левый ботинок на «ту» сторону. Нога оказалась в холодной болотной жиже. Правый остался на теплой степной почве. Абсурдное, разрывающее мозг ощущение. Два разных мира одновременно под ногами.

Я отдернул левую ногу обратно. Ботинок был мокрым, с прилипшей черной грязью того мира.

Теперь – чистая проверка. Я встал прямо перед невидимой линией, нарисованной в уме между двумя реальностями. Вдох. Шаг вперед.

Холод. Влажность. Мрак болота. Вижу свой только что оставленный след на глине. Поворачиваюсь. Вижу рябь «двери». Шаг назад.

Тепло. Свет. Степь. Шаг вперед. Болото. Шаг назад. Степь.

Я проделал это пять раз. Быстро, без паузы. Как солдат, отрабатывающий вхождение в зону поражения и отход на исходную. С каждым разом паника от неизвестного отступала, уступая место уверенному пониманию.

Здесь есть правило. Закон. Четкая, как линия окопа, граница. Пересек ее – ты в ином мире. Отступил за нее – ты дома. Это была не бездонная пропасть, куда провалились навсегда. Это был… шлюз. Вот только надолго ли?

Я остановился на своей стороне, в степи, в последний раз глянув на следы, уходящие в мрак мертвого леса.

Выбора не было. Вообще никакого. Мысль вернуться к мотоциклу за рюкзаком и автоматом мелькнула и погасла. Я не мог. Твари теперь окружали кольцом, они явно ждали. Я видел, как одна, позади других, терлась бочком о землю, оставляя на пыли тёмные влажные полосы – метила территорию. И нет, я не думал о возвращении в станицу, отнюдь. Думал только о рюкзаке с НЗ, о рации, о надёжном оружии в руках. Но не судьба. Пойду так, налегке, с тем, что при мне. Нож, бинокль, небольшая плоская фляжка с остывшим чаем.

Выдохнул.

Тихий хлопок давления в ушах. Влажный холод обнял тело, как саван.

Первое дерево у самой границы, корявый, мёртвый исполин. Я содрал с него длинную полосу коры, обнажив влажную, почти чёрную древесину. Быстро, но старательно вырезал глубокий косой крест. Знак, который видно издалека даже в этом тусклом свете. Второе дерево, чуть левее – такой же крест. Третье, справа, у самой кромки болотной жижи – вертикальная засечка с отходящей в сторону чертой, стрелка, указывающая сюда, к этому месту.

Я работал быстро, почти яростно, вдавливая сталь в мёртвую плоть дерева. Метки. Указатели. Если портал сдвинется, если эта рябь исчезнет – у меня должен быть хотя бы шанс найти это место по ним. Точка возврата. Если возврат будет вообще возможен.

Закончив, я вытер лезвие о штанину и огляделся, наконец позволив себе оценить мир, в котором теперь находился.

Тишина. Не та, что в степи – живая, наполненная шелестом травы, криками птиц. Здесь была тишина могилы. Глухая, давящая, прерываемая лишь редким, едва слышным бульканьем где-то в чёрной воде. Воздух не двигался. Запах стоячей гнили был настолько постоянным, что перестал ощущаться, впитался в кожу, в лёгкие. Было холодно и сыро.

Я посмотрел на следы. Они шли прямо, углубляясь в чащу между двумя особенно массивными, скрюченными стволами, похожими на рёбра гигантского скелета. Грязь в отпечатках протектора была влажной, но не размытой. Словно он проехал здесь совсем недавно. Час назад? Два? Возможно в этом странном, лишённом солнца мире время текло по своим законам. Но след был свежим, и это главное.

Двигаясь дальше, я старался не шуметь, но каждый мой шаг отдавался глухим чавканьем под подошвой. Глаза выхватывали не только след мотоцикла, но и саму землю. Это место обманывало. Выглядело как болото – чёрная вода, качающиеся у корней деревьев желтоватые пузыри, запах. Но стоило присмотреться…

Остановившись, я подобрал с земли обломок сухой, почти окаменевшей ветви. Ткнул ею в чёрную жижу у своих ног, потом подальше, туда где казалось особенно «болотно». И в одном и в другом месте палка ушла на пару сантиметров и упёрлась во что-то твёрдое. Я провёл ей по кругу – везде одно и то же. Жидкая грязь была лишь тонким, может, в палец толщиной, слоем. Под ней – твёрдая почва.

Не веря до конца, я перешёл к ближайшему дереву, к его вздыбленным и скрученным, как мышцы великана, корням. Воткнул палку в землю прямо у ствола, в самое основание. Сопротивление возникло сразу, почти как при ударе о сухую степную целину, лишь с едва заметным мягким проваливанием в верхний слой. Значит, деревья росли не на плавучей трясине, они прочно держались за твёрдый, надёжный грунт. Это было не болото в привычном смысле. Это было нечто иное: мёртвый, гниющий лес, стоящий на твёрдой земле, но залитый сверху, словно после потопа, чёрной, стоячей, гнилой водой. Как если бы река здесь давно остановила свой бег, умерла и разложилась, оставив после себя этот вонючий, ядовитый налёт.

Эта мысль немного успокоила. Значит, можно идти, не опасаясь на каждом шагу провалиться в трясину. Рисковал лишь промочить ноги насквозь, но это было ерундой по сравнению с другими угрозами.

Успокоившись, я шёл дальше, уже обращая внимание на рельеф. Земля, едва заметно, но поднималась. След мотоцикла местами был глубже – значит, Ванька ехал в горку, возможно, давил на газ, буксовал, чтобы вытащить тяжёлую машину из грязи. Воздух, хоть и оставался ледяным и влажным, чуть-чуть изменился. Запах стоячей воды немного отступил, уступив место запаху сырой земли и гнилой древесины.

Деревья начали редеть. Скрюченные стволы стояли уже не так плотно, между ними появились просветы, затянутые серой, неподвижной дымкой. Я замедлил шаг, пригнулся чуть ниже. Впереди было открытое пространство.

И тогда я что-то услышал.

Сначала показалось что это был просто шум в ушах от долгой напряжённой тишины. Что-то вроде звона. Я замер, затаив дыхание. Звон не проходил.

Голоса.

Я бесшумно отступил за ближайший ствол, сливаясь с тенью. Напряг слух, отсекая собственное дыхание, стук сердца.

Да. Я не ошибся. Справа, сквозь частокол деревьев, доносился разговор. Неясный гул, перекрывающий сам себя. Не крик, не спор. Обычный разговор, каким могут переговариваться два человека, работающих рядом. Но язык… язык был чужим. Ничего общего с немецким или русским. Ритмичный, с гортанными, щёлкающими звуками. Он резал слух своей неестественностью в этом мёртвом месте.

Я не двинулся с места. Голоса не приближались. Они были статичны, где-то впереди и чуть в стороне от моего пути. След мотоцикла вёл прямо, а голоса – справа.

Движимый любопытством, я начал медленное движение вправо, отходя от следа мотоцикла, но держа его в поле зрения краем глаза. Каждый шаг был расчётлив: поставить ногу на ребро, перенести вес, избегая хруста веток и громкого хлюпанья. Я двигался от дерева к дереву, используя их как укрытие, сливаясь с серо-чёрным фоном. Голоса становились чуть чётче. Их было двое. Может, трое. Они говорили негромко, но в абсолютной тишине этого леса звук нёсся далеко.

Я подбирался всё ближе, двигаясь от укрытия к укрытию. Наконец, через частокол голых стволов, мелькнуло движение. Я застыл, вжимаясь в кору дерева.

Метрах в тридцати, на небольшой, относительно сухой полянке, стояли двое. Люди. Но какие…

Одежда их представляла собой дикое, аляпистое зрелище. Словно туземцы, нацепившие на себя все блестящее и цветное, что смогли отнять у «цивилизованных». Я различил рваную розовую куртку, поверх которой был намотан ярко-красный, но уже порядком выцветший шарф. У второго – что-то вроде стеганой ядовито-зеленой безрукавки поверх клетчатой рубахи, а на голове белая меховая шапка-ушанка, украшенная яркими птичьими перьями. Одежда была разных цветов – желтый, сизый, белый, уродливый розовый, – и всё это драное, заплатанное другими лоскутами. Выглядело не как бедность, а как нарочитая пестрота. Камуфляж для этого серого мира.

Лица тоже странные, – скуластые, с узкими глазами – явные монголоиды. Но не такие, как знакомые мне буряты или казахи. Черты грубее, кожа темнее, с землистым оттенком. Они перебрасывались короткими, щёлкающими фразами, опираясь на длинные, грубо обработанные копья с массивными наконечниками. На поясах у обоих висели кривые, широкие клинки в деревянных ножнах – не сабли в полном смысле, но что-то среднее между тесаком и ятаганом.

Присмотревшись, я понял что они не стоят на месте, а двигаются, просто медленно, тщательно что-то обшаривая на земле, переворачивая комья мха и трухлявые ветки. Охотники? Собиратели?

Их вид, оружие, язык – всё говорило о том, что они свои в этом мире. Местные. Но знакомиться я не спешил, вполне понимая что для меня они представляют смертельную опасность. Двое дикарей, с копьями и тесаками, против меня с одним ножом – сомнительное удовольствие.

Я перевел взгляд на след мотоцикла. Он уходил прямо, в обход этой полянки, углубляясь в лес. То есть Ванька уехал дальше.

Дождавшись когда они продвинутся, я начал медленно, отходить назад. Мои глаза в последний раз скользнули по фигурам на поляне. И зацепились за деталь.

У одного из дикарей, того, в ушанке, за поясом, рядом с кривым тесаком, был заткнут… армейский бинокль. Советский, Б-6.

Такая же солянка как у нас?

Отходя от поляны, я нашел след снова и двинулся дальше. Лес становился еще более мрачным, деревья толще, а свет – площе и безжизненее. Тучи, если это были тучи, висели сплошным серо-бурым одеялом, без намека на солнце или хотя бы на разрыв. Ориентироваться по нему было невозможно. Оставалось только одно – считать шаги.

Я начал вести счет в уме. Это давало хоть какую-то иллюзию контроля. Один. Два. Пятьдесят. Сто. Каждые пятьсот шагов я останавливался, чтобы прислушаться и оглядеться. След упорно вел вперед, петляя между стволов, иногда почти исчезая на участках с плотным переплетением корней, но неизменно появляясь вновь.

Тысяча пятьдесят. Тысяча двести. Мышцы ног гудели от непривычной нагрузки – не от скорости, а от постоянного напряжения, от необходимости ставить ногу точно, бесшумно. Тысяча семьсот. Тысяча восемьсот. Задумываясь, я сбивался со счета, и упрямо начинал заново. Примерно три тысячи шагов. Час ходьбы? Больше? Здесь не было времени, был только бесконечный, однообразный путь сквозь серую мглу.

И тогда свет просто пропал.

Не стемнело. Не наступили сумерки. Его выключили как лампу в комнате. Одна секунда – тусклое, но все же позволяющее видеть на десяток метров марево. Следующая – абсолютная, густая, осязаемая чернота. Я замер на месте, мгновенно ослепший. Рука сама потянулась к ножу. Тишина, и до этого абсолютная, теперь стала вдруг еще мертвее. Я не видел даже собственной руки перед лицом.

Идти дальше было безумием. Кроме того что я просто не увижу след, напорюсь на что-нибудь или грохнусь в какую-нибудь яму.

Мысль о ночлеге на земле, в этой чёрной жиже не вызывала энтузиазма. Оставалось одно – лезть наверх.

Я осторожно ощупал пространство вокруг, нашел ближайший ствол. Дерево было толстое, корявое. Пальцы нащупали выступы коры, сук. Нож пришлось засунуть за пояс – нужны были обе руки. Я полез, как слепой, полагаясь на осязание. Через несколько минут поисков я нащупал относительно горизонтальное ответвление – толстую, сантиметров тридцать в диаметре, ветку. Она уходила в темноту параллельно земле.

С большим трудом, балансируя и цепляясь за более мелкие ветви, я устроился на ней, спиной к стволу. Положение было неудобным, но вполне устойчивым. Даже если усну, не свалюсь. Я зажмурился, потом снова открыл глаза, но от этого не стало светлее. Только теперь я осознал, насколько вымотан, адреналин отступал, оставляя после себя полнейшую усталость. Темнота была настолько полной, что граница между сном и бодрствованием стерлась.

Спал? Не спал? – Не понял. Утро наступило так же, как и ночь – мгновенно и без предупреждения.

Одну секунду было черно. В следующую – вокруг всё тот же тусклый, плоский свет мертвого леса. Как будто кто-то щелкнул тем же выключателем, но в положение «вкл.». Я моргнул, глазам даже не нужно было привыкать. Я всё так же лежал на ветке, внизу простирался тот же пейзаж: черная грязь, серые деревья, тишина.

Осмотревшись, я тяжело сполз по стволу, едва не сорвавшись на последних метрах, и шлепнулся в холодную жижу. Какое-то время я просто сидел, растирая онемевшие конечности. Потом поднял голову и начал искать след.

Он был там, в двух шагах, едва заметный в утреннем – если это было утро, свете. Я встал, встряхнулся, как собака, и снова пошел, сбрасывая оцепенение ночи. Счет шагов начался заново. Один. Два. Всё, что было до этой ночи, казалось сном. Единственной реальностью был этот след, ведущий в сердце безвременья.

Глава 22

Дымок я заметил еще до того, как лес окончательно расступился. Сначала это была просто легкая, чуть более серая пелена на фоне неподвижного буро-свинцового неба. Потом запах – приглушенный, стелющийся: палёная глина, сырое дерево и что-то жирное, возможно, тушёное мясо. Резкий контраст с мертвым духом болот.

След мотоцикла явно сворачивал чуть левее, огибая то, что было источником дыма. Ванька, значит, его тоже видел или почуял и предпочёл не соваться в неизвестное поселение. Здравая мысль. Мне следовало сделать то же самое. Но долг разведчика и отцовская тревога диктовали другое: Узнай, что это. Оцени угрозу. Пойми, мог ли он здесь столкнуться с ними.

Разглядывать с земли смысла не было – видимость плохая. Нужна высота. Я выбрал самое высокое и крепкое на вид дерево на окраине безлесья, в стороне от следа. Подъем дался легче, чем прошлой ночью, я забрался метров на пять, нашел устойчивую развилку, плотно прижался к стволу и достал бинокль.

Стекла запотели от резкого перепада температуры между холодным металлом и моим дыханием. Я протер их краем рукава, навел на источник дыма, покрутил фокус.

Поселок. Не деревня даже, а какое-то стойбище. Два десятка низких, конических шалашей, слепленных из жердей и покрытых то ли темными шкурами, то ли толстой, промасленной тканью. Они стояли беспорядочным кругом на утоптанной, почти свободной от грязи площадке. В центре, на каменном очаге, пылал невысокий, но широкий костер. Над ним на треноге висел большой, почерневший от копоти чугунный котел или казан – явно не местного производства.

Люди. Их было человек тридцать, не больше. Мужчины, женщины, несколько подростков. Все – монголоиды, того же типа, что и двое в лесу: грубые, скуластые лица, землистая кожа. Но здесь, в своём логове, они выглядели менее зловеще и более обыденно. Женщины, яркие, как попугаи, в лоскутных юбках и кофтах, возились у костра, помешивали что-то в котле длинными палками. Одна чистила у огня нечто похожее на гигантскую чёрную редьку. Мужчины, тоже одетые в кричащую рвань, сидели небольшими группами, чинили снасти: кто-то оправлял наконечник на копье, другой плел из грубого волокна сеть или силок. Дети, одетые так же пестро, но еще более потрёпанно, носились между шалашами.

Никаких признаков цивилизации, кроме одежды и редких металлических предметов: у одного мужчины на поясе висел прямой, ржавый обломок штыка, привязанный к палке. У женщины у костра была миска, похожая на алюминиевую армейскую кружку с отбитой ручкой. У другой, помоложе, в ушах поблескивали две маленькие, тщательно отполированные гильзы пистолетного патрона, рядом валялась большая консервная банка с выщербленным краем, похоже служившая черпаком. На одном из шестов, подпиравших шкуру над входом в шалаш, висела, как трофей, каска – не немецкая и не советская, а какая-то странная, низкая, с козырьком, вся во вмятинах. А у старика, сидевшего ближе всех к огню и что-то жевавшего, на груди поверх лоскутной накидки висел небольшой, но отчётливый в бинокль… орден. Какой именно, разглядеть не удалось, но позолоченная звёздочка и полоска эмали вспыхивали в отблесках пламени.

Их движения были неторопливы, даже апатичны. Никакой бдительности, никаких часовых по периметру. Чувствовалось, что они здесь дома. Что этот жуткий мир – их норма. И что любое вторжение, вроде моего или Ванькиного, они воспримут не как визит гостя, а как появление дичи. Бинокль в руках одного из дикарей в лесу был тому подтверждением.

Я еще раз внимательно оглядел тропу, которую прокладывал след мотоцикла. Она уходила дальше, огибая поселок широкой дугой и теряясь в растущей вдали гряде каких-то темных, похожих на барханы холмов.

Спустившись с дерева, я еще раз убедился, что меня никто не заметил. Тишина стойбища не была нарушена. Они варили свою похлебку из чёрных кореньев и, возможно, того, что удалось поймать в этом мёртвом лесу. Я не хотел знать, что именно.

Обойти поселение оказалось сложнее, чем я думал. След мотоцикла уходил в сторону, огибая полянку с шалашами широкой дугой. Но дуга эта вела через участок леса, где деревья стояли реже, а черная вода сходила почти на нет, обнажая серую, каменистую почву.

Я шёл, неотрывно следя за отпечатками, но инстинкт, однако, дремал – усталость и одержимость целью притупили бдительность. Я не искал ловушек, потому что не ждал их здесь.

Ловушка сработала бесшумно. Я почувствовал, как что-то цепляется за подъем ноги, и в ту же долю секунды сеть из чёрных, скользких волокон, искусно замаскированная под переплетение корней, взметнулась с земли. Она обвила мои ноги, я рухнул вперёд, успев выставить руки, попав прямо во вторую сеть, и оказался в коконе, беспомощный, как рыба в неводе.

Я лежал, отчаянно дергаясь, чувствуя, как волокна, липкие и прочные, как сыромятная кожа, лишь туже стягиваются от моих движений. Через минуту я услышал быстрые, легкие шаги. Женщина и двое подростков. Они не издавали победных криков. Они молча, с деловитой эффективностью, обездвижили меня окончательно, стянув сеть еще парой ремней и веревкой.

Меня не стали бить. Вытащили нож, сняли бинокль, и прямо в сети, волоком потащили в поселок. Я видел, как мелькают под ногами серые камни, лужицы, потом утоптанная земля. Слышал негромкие, щёлкающие переговоры, лишённые, как мне показалось, даже эмоции удивления.

Дотащив, они бросили меня, закутанного в липкий кокон, метрах в десяти от костра, у основания какого-то кривого, обгорелого пня. Не в тень, не в укрытие – прямо на виду, как мешок с грузом, который пока положили, а разберутся позже. Сеть не стали развязывать. Волокна, высыхая на теплом, исходящем от костра воздухе, еще сильнее впились в тело, стягивая грудь, сдавливая рёбра. Каждое движение отзывалось болью – тугой, ноющей, как будто меня медленно сжимало тисками.

Ни сесть, ни даже повернутся. Я лежал на боку, подогнув шею, и мог видеть только узкую полосу мира: утоптанную землю, сапоги и босые ноги дикарей, мелькающие туда-сюда, и нижнюю часть котла над огнём.

Первые минуты я просто лежал, пытаясь восстановить контроль и ожидая, что сейчас подойдут. Начнут тыкать, трогать, издеваться, пытаться общаться. Как поступают с любой диковинной добычей.

Но никто не подошёл.

Женщины у костра помешивали варево, не глядя в мою сторону. Мужчины, сидевшие кружком чуть поодаль, чинили снасти или просто сидели неподвижно, уставившись в пламя. Подростки, а среди них были те что притащили меня, ходили совсем близко, один даже запнулся о край сети, но не остановился чтобы рассмотреть. Оглянулся только пустыми глазами – как на упавшую ветку – и пошел дальше. Мне даже показалось что для него я был не живым существом, а частью пейзажа – неинтересной, привычной деталью вроде пня у которого меня бросили.

Оно, конечно, понятно, другой мир и все такое. Но как бы там ни было, в человеческом обществе существуют определенные шаблоны. Например что дикари должны были быть любопытны. Должны бояться или проявлять агрессию. Эти – нет. Их движения были плавными, почти экономичными, без лишней суеты. Они переговаривались – теми же щёлкающими, гортанными звуками, – но их разговоры не были оживлёнными. Они походили на обмен короткими, сухими докладами. Ни смеха, ни споров, ни повышения тона. Даже дети играли в странной, почти бесшумной манере.

Я попытался пошевелиться, чтобы найти более удобное положение, и негромко застонал от боли в перекрученной руке. Звук, казалось, должен был привлечь внимание. Ни один глаз не повернулся в мою сторону. Женщина у котла лишь на мгновение замерла, как бы прислушиваясь, и тут же продолжила своё дело. Как будто мой стон был таким же фоновым шумом, как потрескивание поленьев.

Прошёл час. Может, два. Тело начало неметь от неудобной позы, но я не шевелился, я изучал их. Первое что изначально бросалось в глаза – одежда. Казалось таким невыносимым цветовым разнообразием они пытаются внести красок в свой серый мир. Как я не пытался найти на них хоть что-то черное, или просто темное, ничего не видел. Только яркие краски, даже обувь.

Я искал глазами свои вещи – нож, бинокль, фляжку. Но их нигде не было видно, их не демонстрировали, не показывали друг другу. Просто взяли и куда-то унесли. Как инструменты, которые положили на склад.

Потом пришли воины. Их было пятеро. Трое тащили драные покрышки, двое ржавый капот. Они молча выгрузились где-то за шалашами, и так же молча расселись возле костра. И снова – никто не подошёл ко мне. Воины ели, не глядя в мою сторону.

Именно тогда до меня начало доходить. Это были «неправильные» дикари в нормальном понимании. В них не было человеческой хаотичности, любопытства, страсти. Их коллективизм был лишён тепла, лишен цели, кроме самой простой: поддерживать существование. Они не радовались добыче. Не боялись чужака. Они… обрабатывали информацию. Я был новым элементом в их среде. И они, судя по всему, просто давали мне «отлежаться», ожидая, пока некая внутренняя программа не подскажет им, что делать дальше.

От этой мысли мне стало как-то совсем неуютно. Казалось что я был в плену не у людей, а у чего-то, что лишь выглядело людьми.

Додумавшись до такого вывода, я решил переключиться с неприятных мыслей, на изучение земли перед своим лицом. Серая, утоптанная глина, мелкие камешки, труха. И совсем крохотный, плоский, темный обломок сланца, размером с гильзу. Один край был неестественно отточен, почти как грубое лезвие. Он лежал в полуметре от моего лица. Не оружие, конечно. Но инструмент.

Я замер, оценивая ситуацию. Никто не смотрел в мою сторону. Движения в посёлке замедлились, словно все погрузились в послеобеденную апатию. Медленно, сантиметр за сантиметром, я начал двигаться всем телом, перекатываясь на спину, подтягивая колени. Сеть яростно сопротивлялась, впиваясь в кожу, но я стиснул зубы, стараясь не шуметь. Моей целью было сместиться на те полметра, чтобы оказаться рядом с камнем.

Показалось это заняло целую вечность, но у меня получилось. Я подтянул камень к себе, скрывая его под складками сети и моего тела.

Убедившись что до меня всё так же нет никакого дела, я начал перетирать сеть в том месте которое показалось слабым. Работа шла мучительно медленно. Волокно было невероятно прочным, и только минут через десять минут я перетер первую «нитку».

В этот момент за спиной послышался шум, и ко мне подошли трое: взрослый мужчина с лицом, лишённым выражения, и двое подростков. Они принесли деревянную чашу и длинную, плоскую ложку. Мужчина что-то коротко щёлкнул, и подростки опустились на корточки рядом со мной. Один из них, не глядя мне в глаза, ловкими, привычными движениями начал раздирать сеть у моего лица. Не развязывая узлов, а просто растягивая ячеи, чтобы освободить голову и шею. Дышать стразу стало легче, но это было мнимое облегчение – они освобождали меня лишь для одной цели.

Мужчина присел рядом. В его руке была ложка. Он зачерпнул из чаши густую, буро-серую массу и, не сказав ни слова, поднёс её к моим губам. Его глаза смотрели куда-то мимо меня, в пространство.

Я сжал губы, отворачиваясь. Подросток сзади сразу же положил руки мне на лоб и на затылок, фиксируя голову. Мужчина снова поднёс ложку. Я выплюнул первую порцию, брызнув липкой дрянью ему на руку. Он не вздрогнул, не рассердился. Он просто вытер руку о свою пеструю штанину и зачерпнул новую порцию. В его действиях была леденящая душу методичность. Они не собирались спрашивать или уговаривать. Они собирались накормить. Потому что так надо.

Не в силах сопротивляться, третью ложку я, скрепя сердце, проглотил. На вкус это было похоже на жирную землю с горькой плесенью и странным, сладковатым послевкусием, которое обжигало горло. Четвёртую. Пятую. Они кормили меня, пока чаша не опустела наполовину. Потом мужчина встал, кивнул подросткам, и они удалились.

Сначала я ничего не почувствовал, кроме тошноты и отвращения. Но очень скоро, может, через пару минут, жжение в желудке сменилось странным, расползающимся теплом. Мысли, ещё секунду назад острые и ясные, начали путаться. Контуры костра и шалашей поплыли, краски их яркой одежды стали неестественно насыщенными, начали сливаться в одно пятно. Я попытался сконцентрироваться на камне, но пальцы уже не слушались, словно ватные. Тяжесть накатила волной, приятная и неотвратимая, смывая боль, страх, напряжение. Казалось что сознание словно растворяется. Я переставал чувствовать границы своего тела. Звуки доносились будто из-под толстого слоя ваты, искажённые и растянутые. Вместо страха пришла апатия, полная и всепоглощающая. Мне стало всё равно. На сеть, на дикарей, на след Ваньки. Туман в голове сгущался, и последней ясной мыслью, проскочившей сквозь него, была догадка: это не еда, это наркотик, меня к чему-то готовят. К чему – я не знал и, под кайфом этого зелья, уже почти не хотел знать.