Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Пайки.

Я вытащил первый, пальцами провёл по упаковке. Осколок, мелкий, острый, торчал из брикета, впившись в пластик. Я выдернул его, порезавшись, но не почувствовал боли. Достал консерву, рванул упаковку зубами, раздирая плёнку, царапая губы. Внутри было что-то мясное. Тушёнка, рагу, неважно. Я запихивал в рот куски, не жуя, давясь, обжигаясь холодным жиром. Пальцы дрожали, губы скользили, половина падала обратно в упаковку, на снег, на фуфайку, но я не останавливался. Желудок принял первую порцию и взвыл, требуя добавки. Попалась каша с мясом, загустевшая на холоде. Я выдавил содержимое прямо в рот, как тюбик, и глотал, не чувствуя вкуса. Только солёное, жирное, тёплое – нет, не тёплое, ледяное, но внутри оно согревало, давало жизнь, возвращало силы.

Голод отступил. Немного, самую малость, превратился из невыносимого в просто мучительный. Я перевёл дыхание, вытер рот рукавом и замер.

Темнота. Вокруг по-прежнему ни огонька, ни просвета. Я не знал, сколько времени прошло. Сутки? Меньше?

Часы. Они остались в комнатке, на столе. Тикают там, равнодушные, отмеряя время, которого у меня снова стало чуть больше. Я нащупал кейс. Он лежал в снегу в полуметре, холодный, целый. Автоматы – два, оба на месте, приклад одного разбит осколком, но в целом рабочие. Рюкзак, разгрузки, магазины.

И вокруг – ни души. Только ветер, снег и мёртвый город.

Я поднялся, пошатываясь, прижимая к себе рюкзак и кейс. Ноги дрожали, но держали. Голод всё ещё выл где-то внутри, но я заставил себя не открывать новую консерву. Потом. Когда доберусь до убежища. Когда разожгу костёр и смогу есть нормально, не давясь, не торопясь.

Если вообще смогу когда-нибудь есть не торопясь.

Я двинулся в темноту, ориентируясь на память, на инстинкт, на тот внутренний компас, который вёл меня уже столько дней. Где-то там, впереди, был автосервис. Моя комната. Часы на столе.

И еда. Много еды.

Глава 28

В темноте, на ощупь, проваливаясь в сугробы и спотыкаясь о обломки и куски бетона, я тащил себя и свою добычу к автосервису. Унты промерзли насквозь, пальцы онемели, рюкзак врезался в плечо, кейс оттягивал руку, а на спине, там, где осколки продырявили фуфайку, теперь зияли дыры.

Дверь в комнатку поддалась с привычным скрипом. Спустившись по лестнице вниз, я опустил рюкзак на пол, прислонил кейс к стене, автоматы поставил рядом.

Часы на столе тикали. Тик-так. Тик-так. Щёлкнул зажигалкой – стрелки показывали половину четвёртого.

Теперь костер. Я собрал остатки дров, добавил щепы, газеты. Ещё один щелчок зажигалкой – язычок пламени лизнул бумагу, перекинулся на лучину, загудел, набирая силу. Я подбросил доску потолще, потом ещё одну. Огонь ожил, отбросил тени на стены, вырвал из темноты знакомые очертания.

Дождавшись когда станет немного теплее, я стянул разгрузку, бросил на пол. Фуфайку – следом. Куртка и рубашка под ней были пропитаны кровью, я стащил и их, повесив на стул возле огня чтобы просохли. Фуфайку же просто подержал над костром, и сразу натянул ее на голое тело, наслаждаясь коротким ощущением «горячести».

Разобравшись с одеждой, вытряхнул из рюкзака всё, что набрал у вертолёта. Разгрузки, магазины, гранаты, аптечки, рации. И пайки. Один целый, другой рассыпавшийся. Из него я выбрал почти не повреждённую консерву, только с краю небольшая вмятина. Вскрыл ножом. Внутри – тушенка. Чтобы подогреть, поставил на кирпич, а саму упаковку пайка поднёс ближе к огню, всмотрелся в надписи.

Кириллица. Русские буквы. «Рацион питания индивидуальный. Состав:…» Дальше шли граммы, калории, витамины. И дата. Я замер. 2035.

Перечитал ещё раз. Чётко, типографским шрифтом, без вариантов. Год выпуска – 2035. Срок годности – 36 месяцев.

Мы привыкли считать, что миры, откуда проваливаются люди, – либо мёртвые, либо умирающие. Что цивилизация в них либо рухнула, либо дышит на ладан. Что война, технологии, промышленность – всё это осталось в прошлом.

А здесь – пайки. Свежие. Заводские. С нормальным составом, нормальной упаковкой, сроком годности. Их произвели не кустарным способом в подвале, не собрали из старых запасов. Их сделали на заводе в 2035 году, примерно через 15 лет после ядерного коллапса.

Значит, где-то есть завод. Где-то есть электричество, рабочие руки, сырьё, логистика. Где-то есть цивилизация.

Я отложил упаковку, достал галеты – плотные, сухие. Кусая, жевал медленно, смакуя каждый кусок, и думал. Значит, этот мир не вымер. Значит, здесь не просто выжили – здесь сохранили производство, технологии, армию. Вертолёт с десантом. Форма, оружие. Значит, где-то есть базы, заводы, аэродромы.

И война. Самолёт, сбивший вертолёт, – он был не наш. Я не разглядел опознавательных знаков, слишком быстро, слишком далеко. Но стрелял он уверенно и на поражение, а потом вернулся чтобы добить упавшую машину.

Я отправил в рот ещё одну галету, запил подогретой водой из кастрюльки. Консерва закипела, я снял её с огня, открыл, вдохнул запах тушёного мяса тут же принимаясь за еду.

Ел и думал.

Война. Она идёт здесь, в этом мире, прямо сейчас. Истребитель, вертолёт, десант – это не стычка банд, не конфликт выживальщиков. Это боевые действия. В вертолете, понятно, русские. А вот чей истребитель?.. Американцы? Китай? Кто?

Или они вообще не местные? Может, тоже провалились сюда из другого мира, и теперь воюют за ресурсы, за территорию, за право называться хозяевами этого пепелища?

Доев тушёнку, я облизал ложку, вытер пальцы о штанину и потянулся к автомату.

Чёрный, с пластиковым цевьём, со странной, непривычной геометрией. Я взял его в руки, взвесил. Лёгкий. Намного легче моего старого АКМ. Баланс смещён вперёд, ствольная коробка выглядит иначе – выше, угловатее. Сверху – планка, интегрированная в крышку, с каким-то прицелом, но прицел разбит осколком, только крепление торчит. Отстегнул магазин. Пластик, полупрозрачный, с рядами патронов внутри. Привычный калибр – пять сорок пять. Я выщелкнул один патрон на ладонь, поднёс к огню. Те же, родные. Значит, унификация осталась.

Передёрнул затвор. Механизм работал мягко, плавно, без заеданий. Новое, совсем новое, даже смазка не выгорела. Я прицелился в стену, положил палец на спуск. Усилие – меньше, чем у старого акма. Привыкнуть надо.

Приставил магазин обратно, щелчок – встал на место. Положил автомат справа от себя, на расстоянии вытянутой руки. Если что – сразу в бой.

Взялся за рации. Две штуки, тяжелые, с торчащими антеннами. Одна погнута, но не сломана. Я покрутил их в руках, нашёл кнопку включения. Нажал. Зелёный огонёк моргнул и загорелся ровно. Питание есть. Эфир молчал – только шипение. Я не стал нажимать вызов, просто положил работающую рацию рядом с собой, рядом с часами. Пусть лежит. Если кто-то попытается выйти на связь – услышу. Вторую, с погнутой антенной, убрал в рюкзак.

Теперь кейс.

Я подтянул его к себе, поставил на колени. Холодный металл, плотно пригнанные швы. Похож на титан – лёгкий, но прочный, с матовым серебристым отливом. Маркировка на боку – синий круг с белой окантовкой, внутри стилизованное изображение… атома? Орбиты? Что-то вроде эмблемы, которой я никогда не видел.

Замок – кодовый, четыре цифры, ролики проворачиваются туго, с мягким тактильным щелчком. Я попробовал подобрать комбинацию навскидку. Ноль-ноль-ноль-ноль. Нет. Один-два-три-четыре. Нет. Дата на пайках – 2035. Нет. Бесполезно. Просто так не открыть. Нужен код, или болгарка. Ни того, ни другого у меня нет. Я отложил кейс в сторону, к стене, пусть пока полежит.

Аптечка.

Я развернул плотный целлофановый пакет, извлёк содержимое. Всё новое, герметичное, с этикетками, напечатанными на принтере, а не типографским способом. Даты – 2033, 2034, 2035.

Бинты, жгуты, пластыри, антисептик в ампулах. Обезболивающее в шприц-тюбиках – промедол, синтетика. Антибиотики широкого спектра. Противовирусные. И в самом низу, отдельно запаянная упаковка – необычная.

Фольга, серебристая, с матовым напылением. Внутри – блистер с таблетками, двадцать штук. И инструкция – мелкий текст, убористый, на двух языках. Русский и английский.

Я поднёс к огню, всмотрелся.

«Радиопротектор РП-12М. Средство экстренной профилактики острой лучевой болезни. Однократный приём – две таблетки за 30 минут до предполагаемого облучения. Защитный эффект – до 6 часов. Снижение поглощённой дозы на 97%. Применение после облучения – четыре таблетки, однократно. Эффективность подтверждена клинически. Противопоказания…»

Дальше я не читал, молча глядя на таблетки. Маленькие, белые, с лазерной маркировкой. Двадцать штук. Двадцать доз. Радиация больше не проблема. Для них. Для тех кто живёт в этом мире. Они принимают таблетку – и ходят по заражённой земле, дышат радиоактивной пылью, пьют воду из замёрзших рек, в которых до сих пор тлеет смерть. И не умирают. А возможно даже и не болеют.

Я вспомнил металлический привкус во рту, внутренний жар, тошноту, от которой меня выворачивало первое время. Вспомнил, как тело боролось, фильтровало кровь, восстанавливало клетки, сжигая калории, которых и так не хватало. Я выжил, потому что мутант, а они просто глотают таблетку.

Запаковав все обратно, я положил аптечку на стол, рядом с рацией и часами. И ведь это не пайки. Их-то ладно, при желании и мы такие изготовим, но чтобы новое лекарство? Это ведь совсем другой уровень. Совсем.

Рация молчала, часы тикали, костёр ровно гудел, отправляя дым в чёрную дыру потолка. Я смотрел на таблетки, упакованные в фольгу, на кейс, на автомат, и чувствовал, как тяжелеют веки. Глаза слипались сами собой. Слишком много всего за один день. Вертолёт, самолёт, взрыв, смерть, воскрешение, пайки с тридцать пятым годом, таблетки от радиации.

Организм требовал своё. Просто выключиться, переварить, забыться на несколько часов.

Я пошевелился, поправил спальник, подложил руку под голову. До рассвета ещё часа четыре, если верить часам. Посплю, потом снова пойду к вертолёту. Там ещё много чего осталось. Да и пайки, которые я спрятал в схроне, надо забрать. Может, ещё оружие найдется, патроны, документы. И планшет командира. Наверное он выпал там, на снегу, когда меня сбило с ног. Надо найти, там могут быть хоть какие-то ответы.

Я закрыл глаза, и сознание провалилось в темноту. Без снов, без видений, просто чёрная, плотная пустота, в которой не было ничего, кроме ровного, далёкого тиканья часов.

Проснулся от холода. Часы на столе показывали без четверти семь.

Я сунул ноги в унты, нашарил зажигалку, принялся раздувать огонь. Щепа, газета, тонкие лучинки – дыхание сбивалось, руки тряслись от холода, но пламя послушно вспыхнуло с третьей попытки. Я подбросил дров, подождал, пока разгорится как следует, и только тогда позволил себе выдохнуть.

Рубаха и куртка висели на спинке стула, напротив костра. Я потрогал ткань – сухая, тёплая. Взял рубаху, встряхнул, и на пол посыпались мелкие, тёмные чешуйки. Засохшая кровь. Куртка выглядела не лучше – дыры от осколков, рваные края, бурые разводы на груди и спине. Главное сухо, – решил я, натягивая одежду, а закончив с переодеванием, подбросил ещё пару поленьев и взялся за еду.

Пайки. Сегодня можно не экономить – у меня их теперь много. Я выбрал две консервы, вскрыл, поставил на кирпичи у самого огня. В кастрюльку набрал снега, пока грелось, достал галеты, паштет, маленький пакетик с надписью «Кофе растворимый» и рядом – сахар в бумажной упаковке.

Вода закипела. Я снял кастрюльку, высыпал кофе прямо в жестяную банку, залил кипятком, сыпанул сахар.

Кофе. Горячий, сладкий, чёрный.

Я сделал глоток, прикрыл глаза. Тепло разлилось по груди, пальцы на руках перестали дрожать. Ещё глоток. Ещё. Вкус мирной жизни, вкус того, что осталось в другой, почти забытой реальности.

Рядом зашипела консерва – тушёнка выплёскивалась через край. Я снял её с огня, отправил в рот первый кусок мяса. Горячее, жирное, мягкое. Жевал медленно, смакуя каждый грамм.

Завтрак. Настоящий человеческий завтрак.

Я ел и смотрел на огонь. Мысли текли медленно, лениво, как вода в болотном мире. Вертолёт. Самолёт. Пайки. Таблетки. Кейс. Всё это – не случайность. Не отдельный эпизод. Это часть большой картины, которую я пока не вижу целиком.

Но кое-что начинаю понимать.

Этот мир не мёртв. Он живёт, воюет, производит. У него есть армия, технологии, лекарства. У него есть враг, и у него есть ресурсы, чтобы посылать десант в мёртвые зоны, вроде этого города.

Значит, здесь есть за что воевать. Или от чего защищаться.

Я доел тушёнку, выпил остатки кофе, закинул в рот крошки от галет. На душе стало спокойнее, теплее. Сытость делала своё дело – мозг работал чётче, страх отступал, уступая место расчёту.

Надо понять, что здесь происходит. Найти выживших, выйти на связь, разобраться в обстановке. А потом – попытаться проложить дорогу.

В Степи мы выживали, отбиваясь от немцев, от бандитов, от тварей, от голода и холода. Мы считали, что это единственный путь. Что других миров либо нет, либо они умирают, либо они такие же, как наш – застрявшие непонятно где.

А здесь – есть будущее. Производство, наука, армия. И если я смогу найти к ним подход, если смогу объяснить, кто я и откуда…

Я посмотрел на рацию. Зелёный огонёк горел ровно, без мигания. Эфир молчал. Пока молчал.

Поднявшись, я отряхнул колени. Снаружи уже серело – наступало утро, серое, бессолнечное. Время идти.

Разгрузку надел поверх фуфайки, автомат – на плечо, запасные магазины – в подсумки. Рацию – в карман, кейс оставил в углу, прикрыл спальником. Таблетки и аптечку – в рюкзак.

Взял нож, поправил унты, затянул ремешки.

Пора.

Снаружи встретил всё тот же серый свет, ветер и снег. Я двинулся к месту крушения, оставляя за спиной уютное тепло своей комнатки. В голове крутилась одна мысль, простая и ясная: Этот мир – не просто так, это шанс, и я должен им воспользоваться. Для себя. Для Ваньки. Для всех, кто остался в Степи.

Обогнув руины хлебозавода, я пересёк пустырь, где вмёрзшие в лёд остовы машин торчали из снега, как надгробья. И остановился. Дыма уже не было. Только тонкая, едва заметная струйка поднималась оттуда, где вчера ещё чернели останки вертолёта. Я подошёл ближе. Теперь картина была иной.

Вчера здесь лежало тело вертолета. – Искореженное, дымящееся, но всё ещё узнаваемое – обломки фюзеляжа, хвостовая балка, остатки кабины. Сегодня – ничего. Совсем ничего. Второй удар, – ракета, что сбила меня с ног, сделала своё дело.

От вертолёта осталась лишь воронка. Метров пять в диаметре, чёрная, оплавленная. Края её были покрыты спекшейся землёй, превратившейся в стекловидную корку, и снега вокруг не было, он испарился, отступил на десяток метров, обнажив обугленный, черный грунт.

Обломки – мелкие, размером с кулак, с ладонь – были разбросаны повсюду. Кусок лопасти, смятый в гармошку. Оплавленный агрегат, похожий на редуктор. Пучок проводов, торчащий из спекшегося комка пластика. Больше ничего.

Ни хвостовой балки, ни кабины, ни тел.

Я постоял на краю воронки, вглядываясь в черную землю. Вчера здесь лежали люди. Пилот с запрокинутой головой, десантник с открытыми глазами, тот, у которого почти не было лица. Их кровь пропитала снег, их руки застыли в неестественных позах. Сегодня от них не осталось даже пепла.

Я медленно обошёл воронку по кругу, вглядываясь в снег, в обломки, в каждую мелочь. Автоматы, которые я не успел забрать, – их не было. Разгрузки, магазины, подсумки – всё, что осталось лежать на снегу, исчезло. Либо сгорело в адском пламени, либо их отбросило взрывом.

Планшет я выронил когда взрывная волна сбила с ног, и он мог уцелеть. Я расширил круг поиска, пригибаясь к земле, разгребая снег руками. Долго искал, полчаса, не меньше. Но то ли я выронил его раньше, до взрыва, то ли потерял позже, когда очнулся и в темноте пробирался обратно. В любом случае его не было.

Убедившись что ничего толкового не осталось, я побрел за сумкой с пайками, радуясь своей предусмотрительности. Подошёл, спустился на пару ступеней, отодвинул куски рубероида, разгрёб пенопластовую крошку. Сумка лежала на месте. Я подхватил её, взвесил в руке. Тяжёлая. Пайки не пострадали. Целая сумка еды, которую я не потерял, которую не сожрал взрыв. Хорошо. Очень хорошо.

Выдохнув, я выбрался на свет, перекинул сумку через плечо, поправил автомат. Куда теперь?

По хорошему, надо сходить к порталу. Проверить, не открылся ли, не вышли ли дикари на свою «мусорную» охоту. Теперь у меня есть оружие, теперь всё иначе. Я больше не дичь.

Но что будет, когда я встречу их? Что скажу? Что сделаю? Того что меня снова схватят и накормят той дрянью, я не боялся. При желании, с таким запасом патронов, я могу зачистить весь их посёлок за пару минут.

И что потом?

Портал закроется. Умение открывать двери между мирами умрёт вместе с последним дикарём. А мне нужно не убивать их. Мне нужно, чтобы они делали то, что делают. Приходили, собирали хлам, уходили обратно.

Я вспомнил их лица – пустые, безжизненные глаза, механические движения. Они не казались злыми. Они вообще не казались разумными в привычном смысле. Они были похожи на инструмент, на функцию, на часть какой-то большой системы, смысл которой мне неведом. Может, с ними можно договориться?

Пусть они не люди, кто угодно – санитары, сборщики, муравьи, но у них должна быть логика. Простая, примитивная, может даже машинная, но логика. Не убивать без нужды. Не тратить ресурсы впустую. Меня не убили – меня накормили зельем и использовали как ключ сюда.

Допустим, я возвращаюсь в болотный мир. Что они сделают? Нападут? Возможно. Но их копья против моего автомата – это даже не бой, это расстрел. Они это поймут? Они вообще способны понимать такие вещи? Или их программа не включает оценку новых угроз?

Я вспомнил, как они смотрели на меня – сквозь, мимо, не задерживая взгляда. Как будто меня не было. Может, они просто не видят во мне угрозу, потому что угроза – не то, что они умеют распознавать?

Значит, надо заставить их увидеть.

Пострелять в воздух?

Что они сделают? Подойдут? Или проигнорируют, как игнорировали раньше, когда я лежал в сети?

Я не знал. Но я должен был попробовать.

Потому что без них, без их умения открывать двери, всё, что я нашёл в этом мире, не имело смысла. Я могу сидеть в этой комнатке до конца своих дней, жевать тушёнку и слушать тиканье часов, но Ванька останется там, по ту сторону. А станица – в другой реальности, под ударом немецких танков.

Мне нужен портал. Мне нужны дикари. Мне нужно научиться с ними взаимодействовать.

Я остановился, поднял голову к серому, бессолнечному небу. Ветер стих, снег перестал сечь лицо. Тишина стояла такая, что закладывало уши.

Глава 29

Площадка встретила пустотой.

Утоптанный снег, мои старые следы, запорошенные свежим. Ни марева, ни дрожания воздуха, ни того сладковато-гнилостного запаха, который тянулся из болотного мира. Я постоял минуту, другую, вглядываясь в пустоту, словно мог силой воли заставить её открыться.

Потом развернулся и пошёл обратно.

И что теперь? Ждать? А что если… Мысль пришла неожиданно, и показалась мне откровением. Рация.

Нет, лезть в эфир с призывами о помощи я не собирался, но вот пощёлкать тангентой… Вдруг кто-то слушает? Вдруг откликнутся?

Я остановился прямо на тропе, достал рацию из кармана разгрузки. Зелёный огонёк горел ровно – питание есть. Палец лёг на тангенту. Три коротких. Три длинных. Три коротких.

SOS.

Я отстучал чётко, разделяя сигналы паузами. Пальцы не дрожали, хотя внутри всё сжалось в ожидании. Отпустил тангенту. Тишина. Подождал минуту и переключив частоту, повторил еще несколько раз.

Ничего.

Я убрал рацию в карман, побрёл дальше. В голове уже крутилось другое – пайки, таблетки, кейс, дикари. Надо было думать, как быть дальше. Если портал не открывается, если дикари не приходят – значит, надо искать другой путь.

В комнатке разжёг костёр поярче, поел ещё, запил кофе. Рацию положил рядом на стол, включенную на приём. Если кто-то ответит – услышу. Лёг на спальник, не раздеваясь. Думал не усну, но только закрыл глаза, как сразу же провалился в сон.

Проснулся от гула.

Низкого, тяжёлого, нарастающего. Не самолёт – тот свистит иначе. Это было что-то земное, гусеничное, лязгающее.

Я сел, мгновенно вынырнув из сна. Рация на столе мигала зелёным, эфир молчал. Гул шёл снаружи и приближался.

Не раздумывая, я поднялся, схватил автомат и, не задерживаясь, выскользнул из комнатки.

Лязг стал громче. Двигатели ревели натужно, пробиваясь сквозь снежную тишину. Сообразив в какой стороне звук – а эхо буквально долбило отовсюду, двинулся, держась теней, перебегая от укрытия к укрытию.

Вышел к краю промзоны, залёг за грудой бетонных плит. Ждать долго не пришлось, из-за развалин выехала сначала одна машина, за ней сразу вторая.

Гусеничные, приземистые, с угловатыми бронированными корпусами. Я таких никогда не видел.

Широкие гусеницы, резиновые накладки, высокий клиренс. Корпуса – под углом, бледно-серого цвета. На крышах – пулемётные турели, но башен нет – значит, не боевые машины, а транспортёры. Тяжёлые, защищённые, вездеходные.

И двигались они к месту крушения вертолёта, а там мои следы, и свежие, и не свежие.

Добравшись до места аварии, машины остановились. Двигатели затихли, но не заглохли – урчали на холостых. Люки открылись, и из них полезли люди.

Я считал: восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать. Из первой машины – шестеро, из второй – шестеро. Все в сером, «натовском» камуфляже. На груди у каждого – автоматы.

Оружие я разглядел в бинокль отчётливо. Незнакомое, с толстыми стволами, с интегрированными прикладами. Оптика – у всех, даже у тех, кто явно не снайперы. Матовые корпуса, глушители на стволах. На головах – шлемы из углепластика, с креплениями для приборов ночного видения, с наушниками активной защиты, с микрофонами на гибких штангах.

Они говорили. Ветер дул в мою сторону, донося до меня обрывки фраз. Вроде английский, хотя не особо понятно.

Старший – нашивки на рукаве, какие-то шевроны, толком я не разобрал – отделился от группы, подошёл к моим следам. Присел на корточки, провёл рукой над отпечатком унта. Потом достал какой-то прибор, поводил им над тропой.

Что-то сказал остальным. Я не расслышал, но результат увидел сразу.

Группа рассредоточилась. Двое остались у машин, прикрывая. Остальные, включая старшего, взяли оружие на изготовку и двинулись по моим следам.

Шли профессионально, прикрывая друг друга, держа интервалы. Стволы смотрели в стороны, готовые встретить угрозу откуда угодно. Движения – отработанные, экономные, без лишнего шума.

Надежды на то что они не найдут моё убежище, у меня не было. Найдут, тут без вариантов. Увидят костёр, ещё тёплый, поймут, что я был там совсем недавно. И начнут охоту всерьёз.

Можно просто убежать, но как быть с пайками? Они для меня – жизнь. Плюс есть кейс, а если в нём то, из-за чего сбили вертолёт?

Выбора не оставалось.

Я медленно, бесшумно, пополз назад. От плиты к груде битого кирпича, оттуда – к остову сгоревшего грузовика.

Дверь в подвал поддалась с привычным скрипом. Я влетел в комнатку, лихорадочно оглядывая хозяйство. Костер ещё дымил – я затоптал угли ногой, разметал пепел. Вдруг подумают что я ушёл давно.

Рюкзак. В него полетели аптечка, таблетки, рации, остатки пайков со стола. Спальник скатал, приторочил к рюкзаку ремнями. Сумку с пайками на плечо, кейс в руку. Кастрюлю брать не стал, найду новую.

Оглянулся в последний раз. Часы на столе – забыл. Схватил их, сунул в карман фуфайки.

Всё.

Вылетел из комнатки, прикрыл дверь, и бросился прочь от автосервиса, петляя между руинами, забирая в сторону больницы.

Бежал, не оглядываясь. Минут через десять бега, запыхавшись, я влетел в разбитый вестибюль станции скорой.

Те же выбитые окна, перевёрнутая стойка регистратуры, груды мусора в углах. Я проскочил через холл, пробежал по лестнице на второй этаж, и нырнул в первую же дверь.

Рюкзак, сумку с пайками, один автомат – сунул под перевернутый шкаф, но с кейсом замешкался, решив убрать его отдельно. Выскочил в коридор, заглянул в комнату рядом. Взгляд упал на потолок. В углу, над шкафом, темнел лаз – вентиляционная шахта. Ширина впритык, но может вместится?

Я пододвинул стол, встал на него, посветил зажигалкой. Шахта уходила далеко в темноту, можно затолкать кейс подальше, никто не найдёт.

Спрыгнул, взял кейс, залез обратно. Запихнул в шахту, протолкнул в глубину, насколько хватило руки. Метра полтора, не меньше.

Опять спрыгнул, вернул стол на место. Вроде незаметно.

Теперь – главное.

Я достал бинокль, проверил автомат. Магазин полный, патрон в патроннике. Разгрузку поправил, чтобы не болталась.

Вышел в коридор, нашёл лестницу наверх, на крышу, собираясь залезть повыше, чтобы видеть, куда они пойдут.

Крыша встретила ветром. Ровным, пронизывающим, несущим мелкую снежную крупу. Я подобрался к краю, лёг на живот, выставил перед собой бинокль. Вид отсюда открывался отличный. Всё как на ладони. Автосервис, руины хлебозавода, пустырь, и чёрное пятно на месте вертолёта.

В этот момент из-за стены автосервиса появилась фигура. Следом еще одна и еще. Наверняка уже обнаружили мою нору и взяв след, пошли дальше.

Я подкрутил резкость, вглядываясь. Десять человек, цепью, стволы на изготовку. Расстояние – пятьсот метров, для автомата – далековато.

Лежа на крыше, я вжимался в бетон, и смотрел, как они приближаются. Ветер задувал под фуфайку, пальцы коченели, но я не шевелился, спокойно обдумывая ситуацию.

Вариантов, по сути, два. Первый – дать себя убить, второй – бежать. О том, что удастся справиться с десятком профессионалов, я не думал, трезво оценивая свои возможности, поэтому выбрал второй вариант.

Прикинув как лучше уходить, сполз с крыши, бесшумно приземлился на козырёк подъезда, оттуда – в пролом стены. Потом по коридору к чёрному входу, выходящему в сторону руин жилого массива. Туда, где старые корпуса стоят плотнее, где можно затеряться.

Добежал до трёхэтажного здания с проваленной крышей. Встал за угол, выглянул, надеясь что погоня отстала. Но я ошибался, они оказались умнее, четко предугадав мой маневр.

Так же цепью, они появились из-за руин хлебозавода, отсекая путь отступления к жилой застройке.

Я снял автомат с предохранителя, прицелился, выстрелил. Результата не ждал, далеко. Поэтому даже не глядя, сразу откатился в сторону, за груду битого кирпича, и выглянул с другой позиции.

Они разбежались мгновенно, как тараканы, рассыпались по укрытиям. Профессионалы, мать их. Ни криков, ни паники – только чёткие, отработанные движения. Но один остался лежать. Я видел его – распластанного на снегу, неестественно вывернутая рука, тёмное пятно под телом. Попал. Вроде попал.

Только радоваться некогда. Трое, пригибаясь, подбежали, и выкрикивая что-то, поволокли раненого по снегу. Остальные шестеро разделились, так чтобы зайти с флангов.

Окружить хотят. Умно.

Рванул дальше, в глубину руин, петляя между стен, перепрыгивая через провалы. Снег летел из-под ног, но я не думал о следах – главное скорость.

Тройка слева отделилась, пошла быстрее, пытаясь отрезать мне путь к отступлению. Я сделал вид, что не замечаю, пробежал ещё метров пятьдесят и нырнул в пролом полуразрушенного здания.

Они клюнули. Все трое вошли следом.

Здание было двухэтажным, с обрушенными перекрытиями, но планировка сохранилась. Узкий коридор, несколько комнат, тупик в конце. И один вход – пролом, через который зашел я, а потом они.

Я ждал их в дальней комнате, прижавшись к стене, направив ствол туда, где они должны были появиться.

Они появились. Профессионально – двое впереди, один прикрывает. Стволы смотрят в разные стороны, шаги бесшумные, дыхание ровное.

Я выстрелил первым.

Очередь – короткая, в грудь переднему. Он упал, даже не вскрикнув. Второй успел развернуться, вскинуть автомат, но я уже сместился, стреляя с другой точки. Ещё очередь – он осел на пол, царапая стену пальцами.

Третий, тот, что прикрывал, попытался отступить к выходу. Я не дал. Длинная очередь вдогонку – он споткнулся, упал лицом в снег у самого пролома.

Перезарядившись, я выглянул наружу. Все трое лежат и не шевелятся. Всё.

Обыскать не успел – издалека донёсся топот. Вторая тройка, услышав стрельбу, бежала сюда.

Я рванул в противоположную сторону, через пролом в стене, через двор, заваленный битым кирпичом, к старой котельной, торчащей из сугробов. Влетел внутрь, замер, прислушиваясь. За спиной – шаги. Ближе. Совсем близко.

Медленно, бесшумно, я обогнул ржавый котёл, выглянул в щель.

Один стоял у входа, судя по шевронам – командир. Автомат опущен, но он не расслаблен – слушает, смотрит, ждёт.

Думает что обошел меня, хитрый сукин сын. Я выскользнул из-за котла, двигаясь бесшумно, как тень. Он стоял ко мне спиной, но вполоборота – увидит, если подойти ближе. Стрелять нельзя, набегут остальные, они рядом, и я отсюда уже не выйду.

Я прыгнул.

Он услышал в последний момент, развернулся, вскинул ствол, но я уже был рядом. Левой рукой выбил автомат, правой – ударил ножом. В корпус, под разгрузку, куда-то между рёбер.

Он выдохнул, захрипел, но не упал. Профессионал, твою мать. В ответ ударил локтем мне в скулу – аж искры из глаз.

Мы сцепились, покатились по бетонному полу. Он сильный, тренированный, но я тяжелее. Навалился сверху, прижал его коленом, ударил ножом ещё раз, теперь в шею. Тёплая кровь брызнула на лицо. Он затих.

Я откатился, тяжело дыша, встал на четвереньки. Тело в камуфляже лежало на полу, глаза открыты, смотрят в потолок. Из-за стен донёсся крик – его зовут, ищут.

Подхватив автомат, я проверил магазин, и рванул к выходу. Через пролом, через двор, в руины, подальше, глубже, в темноту. Бежал, не оглядываясь, слыша за спиной топот погони, крики на английском, выстрелы – но пули уходили мимо, в снег, в стены, в пустоту.

Бежал, пока хватило сил. Потом – просто переставлял ноги, проваливаясь в снег, цепляясь за стены, не чувствуя ничего кроме желания скрыться.

Нашёл дыру в фундаменте какого-то здания – то ли склада, то ли старого цеха. Узкий лаз, полузаваленый снегом, уходящий в темноту. Протиснулся внутрь, забился в угол, замер.

Тишина.

Потом шаги снаружи. Тяжёлые, быстрые, злые. Крики на английском, резкие, отрывистые. Они прочесывают район, веером расходятся от места последней схватки.

Я вжался в бетон, стараясь стать невидимым. Лаз узкий, тёмный, меня не видно снаружи, но если посветят…

Не посветили. Прошли мимо. Топот удалялся, стихал, таял в снежной крупе.

Я сидел, считая удары сердца. Сто. Двести. Пятьсот.

Издалека донёсся звук. Низкий, нарастающий, – вездеход.

Гул двигателя затих где-то в районе перестрелки. Потом, чуть погодя, снова набрал обороты, удаляясь, стихая.

Я ждал. Час. Два. Может, больше. Когда решил, что достаточно, выполз из дыры.