Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Чужие степи – часть девятая

Глава 1

Прошло ёще тридцать минут. Мы замерли в полной неподвижности, вцепившись взглядами в тот узкий проход между обрывистыми берегами, что виднелся в просвете между ветвями. Лунный свет колыхался на воде, превращая её в подвижную чешую из серебра и чернильной тени.

И вот в этом просвете, в «воротах», появилось что-то более тёмное, чем ночь. Пятно. Оно медленно росло, обретая форму. Сперва показался силуэт катера – низкий, приземистый, с угловатой рубкой. За ним, на буксире, выплывала более массивная, расплывчатая громада баржи. И почти сразу донёсся звук – натужное, тяжёлое урчание дизеля, которому приходилось тянуть груз против течения.

План был прост. Дождемся пока они начнут входить в самое узкое место «ворот», где течение поджимало их к нашему берегу. Тогда наш катер, с зажжёнными ходовыми огнями и «немцами» на палубе, выйдет им навстречу. Ночь была светлой, луны и отсвета от рубки хватило бы, чтобы с тридцати метров опознать форму и силуэт «своего» судна. Главное – подойти как можно ближе. Желательно вплотную. И тогда – резкий манёвр, гранаты, абордаж. Катер нужно было взять живьём. Баржу можно и потопить, пустив ко дну и танк с пушками. Хотя очень хотелось заполучить и это железо целым.

Расчёт строился на внезапности и наглости. Но риск зашкаливал, это понимали все. Особенно рисковали те двое на палубе – Валера и его напарник, щеголявшие в выстиранной немецкой форме. Олег, проверяя их перед выдвижением, говорил им сухо и без прикрас: «Как почуете, что провал, – сразу на палубу. Не геройствуйте. Ваша задача – чтобы они сходу не открыли огонь. Остальное – наше дело».

Я видел, как Валера, стоя у борта, нервно трогает затвор своего МП-40. Его напарник, угрюмый детина по кличке Борщ, просто сидел на ящике, глядя куда-то в воду.

– Пора, – беззвучно выдохнул Олег, стоявший рядом со мной.

Я кивнул. Он жестом приказал Коряге в рубке заводить мотор. Потом дал короткую команду в рацию миномётчикам и снайперам на берегах: «Ждать сигнала. Первыми не стрелять».

Катер, содрогнувшись, ожил. Глухое урчание наших дизелей, к счастью, терялось в общем рокоте, доносившемся со стороны реки. Мы медленно, словно нехотя, выползли из бухточки и вышли на чистую воду, держась всё ещё в тени высокого берега. Олег сделал знак. На корме и на носу щёлкнули, зажглись тусклые ходовые огни – два зелёных, как положено.

Я, спрятавшись за рубкой, перевёл дыхание, чувствуя, как холодный металл приклада МП-40 прилипает к ладони. ВАЛ я оставил в рюкзаке, тишина здесь ни к чему, а патронов на него мало.

Сближение было обманчиво мирным. Немецкий катер, увидев зелёные огни, действительно сбавил ход, и даже на мгновение из его рубки мелькнул луч сигнального фонаря – короткая вспышка, запрос «свой-чужой». Наши «немцы» на палубе замерли, Валера неуверенно махнул рукой в ответ.

И в этот миг всё рухнуло. С немецкого катера раздалась не команда, а резкая, отрывистая очередь. Пули с визгом ударили в воду перед нашим носом, а следующая длинная очередь прошила борт, звонко задев металл. Они раскусили обман или просто перестраховались – неважно. План на тихий абордаж рухнул.

– Всем вниз! – закричал Олег, но его голос потонул в грохоте начавшейся стрельбы.

Нас спасли снайперы на берегах. Почти сразу, как только блеснули вспышки из немецкой пушки, ее расчет умер. Следом взорвалось стекло рубки. Катер дрогнул, потеряв управление, и его начало разворачивать течением.

С нашего судна открыли шквальный огонь. Семеныч, припав к пулемёту, стрелял длинными очередями. Пушка на носу нашего катера молчала, дабы случайно не потопить объект.

Но основная охрана была на барже. Оттуда уже во всю строчили из атвоматов, а с носа баржи ударил крупнокалиберный пулемёт, пуская над нашими головами свинцовый ливень. Мы прижались к бортам, укрываясь за щитами. Миномётчики с берега открыли огонь. Первые мины легли с недолётом, подняв фонтаны воды перед баржей. Второй залп – и одна мина разорвалась прямо на палубе, осветив на мгновение жуткой вспышкой танк и мечущиеся фигуры.

Немецкий катер, потерявший ход, дрейфовал прямо на нас. Расстояние стремительно сокращалось. Видно было, как на его палубе, среди трупов и раненых, копошатся ещё живые, пытаясь дотянуться до оружия.

– На абордаж! – проревел Олег, и его крик подхватили другие.

В тот момент, когда борта с глухим, скрежещущим ударом сошлись, наша абордажная группа – восемь человек во главе с Олегом – с рёвом перекинулась на вражескую палубу.

Я оставался на нашем катере, прикрывая их огнём и пытаясь хоть как-то контролировать хаос. Катера, сцепившись бортами, крутились на течении, баржа позади всё ещё стреляла, а мины с берега теперь рвались уже опасно близко и к нам.

Закончилось все внезапно, как будто кто-то выключил звук. Один миг – грохот, визг пуль, крики, взрывы. Следующий – тишина, нарушаемая только треском огня где-то на барже и плеском воды о борт катера.

Я поднял голову из-за укрытия, и осмотрелся.

Наш катер визуально был почти цел. Стекла в рубке побило, да палуба в гильзах вся. Семеныч у своего пулемёта перезаряжал ленту, Валера прятался за пушечной турелью, а вот напарник его лежал ничком, и что-то мне подсказывало что он мертв.

Обстановка на немецкой посудине была гораздо кровавее. Немцы лежали у рубки, у бортов. Но среди серо-зелёных форм выделялись и наши.

Один возле дверей в рубку, чуть дальше, у пушки, скорчились ещё двое наших абордажников.

Мой взгляд переметнулся с захваченного катера на баржу. Она была похожа на раненого зверя – огромная, тёмная, беспомощная. Медленно, под действием течения и ветра, баржа разворачивалась дрейфуя вниз по реке. Лунный свет, пробиваясь сквозь клубы дыма, выхватывал жуткие детали.

Борта баржи, прежде почти вертикальные, теперь имели неестественный наклон. Она сильно осела на правый борт, так, что палуба почти уходила в черную воду под углом. У ватерлинии, зияли две, нет, три пробоины от миномётных мин – рваные, с загнутыми внутрь лепестками металла. Из них, шипя, вырывались пузыри воздуха – баржа пила воду, и пила жадно.

На самой палубе царил хаос. Одна из пушек, та, что стояла ближе к правому борту, свалилась с лафета и теперь упиралась стволом в борт. Вторая ещё держалась, но вокруг неё валялись разбросанные взрывом ящики и тёмные, неподвижные фигуры. Танк казался невредимым, но стоял криво, уткнувшись гусеницей в груду обломков. Рядом с его башней тлело что-то – тряпки, брезент, – отбрасывая неровные, прыгающие тени на рваную сталь.

«Тонет, – холодно констатировал я про себя. – Танк и пушки мы уже не получим».

Но Коряга, высунувшись из разбитой рубки и зажимая окровавленное плечо свободной рукой, закричал хрипло:

– Сейчас подтолкнём к мели!

Не долго думая, он схватился за штурвал, зачем-то дал резкий, короткий гудок, и рванул наш катер вперёд, прямо на кренящуюся громадину.

Это не была буксировка в классическом понимании. Это был отчаянный, грубый таранный толчок. Коряга разогнал катер на коротком расстоянии, уперев его крепкий нос в правый борт баржи. Катер вздрогнул всем корпусом, я едва удержался на ногах. Дизели взревели на пределе, из трубы повалил чёрный, едкий дым. Мы уперлись в баржу и, скрежеща бортами, начали медленно разворачивать её, толкая носом в сторону ближайшей отмели – песчаной косы, видневшейся метрах в пятидесяти.

Казалось, что баржа сопротивляется, как живая. Её огромная, наливающаяся водой масса не хотела поддаваться. Наш катер кренился под нагрузкой, его корма глубоко зарывалась в воду, винты с воем взбивали пену.

И баржа поддалась. Медленно, неохотно, её нос начал поворачиваться. Ещё один рывок – и киль с глухим, долгим скрежетом чиркнул по дну. Ещё один – и нос баржи с силой врезался в отмель, зарывшись в песок. Катер, освободившись, отпрыгнул назад, его двигатели сбавили обороты с облегчённым вздохом.

Баржа застыла, накренившись ещё сильнее, но её нос и треть корпуса лежали на мели. Она больше не дрейфовала, и тонуть теперь будет медленно, оставляя ценную добычу на виду и в относительной доступности.

Мы не теряли времени. Пока раненые перевязывали раны, остальные уже спрыгивали на мокрый песок косы и бежали к накренившейся барже.

Первыми пошли пушки. Тяжёлые, неудобные. К той, что ещё стояла на лафете, подогнали мотоцикл, перебросили тросы. С грохотом и скрежетом её стащили на берег, где она и замерла, уткнувшись сошками в песок. Вторую, упавшую, пришлось вытаскивать частями – сначала лафет, потом ствол. Работали молча, сгорбившись, лишь изредка перебрасываясь короткими, хриплыми командами. Руки скользили по мокрому металлу, ноги вязли в песке.

Потом взялись за танк. Это была авантюра, но она удалась. Люк башни был открыт. Немцы держали машину в боеготовности, с полными баками. Кто-то забрался внутрь, после нескольких попыток стартер взвыл, и двигатель, с громким, недовольным рычанием, ожил. Дым повалил из выхлопной трубы. Осторожно, на самой малой скорости, танк вывели с накрененной палубы на прочные дощатые щиты, и дальше – на твердый берег.

Пока я смотрел за танком, другие обшаривали баржу. Из полузатопленного трюма они вытащили несколько ящиков. Снаряды к пушкам. Патроны в цинках. Гранаты. Всё это складывали в кучу на берегу, под присмотром Семеныча, который, присев на ящик, курил, не сводя глаз с реки.

С мертвыми разделались быстро и без сантиментов. Тела немцев – своих мы уже бережно перенесли на наш катер – сталкивали в камыши. С них предварительно сняли всё, что могло пригодиться, а главное – форму.

Пленных оказалось четверо. Все раненые, один – тяжело, без сознания. Их перетащили на наш катер, уложили в углу палубы, перевязали кое-как немецкими бинтами из аптечки. На них смотрели без ненависти, но и без жалости – просто как на возможный источник информации и лишнюю обузу.

После того как баржу обчистили до нитки, за неё снова зацепились. На этот раз тросами к корме нашего катера, и мы медленно потянули громадину прочь от мели, назад на глубину. Металл её днища с противным скрежетом оторвался от песка. Она послушно поплыла, ещё сильнее накренясь, черпая воду пробоинами.

Отвели на середину плёса, где вода была темной и бездонной. Дали команду, тросы лениво шлёпнулись в воду. Наш катер отошёл на несколько десятков метров. Олег, стоя у носовой турели, нажал на спуск. Пушка взвыла, и отдачей встряхнув всю палубу, послала очередь двадцатимиллиметровых снарядов рядом с пробоиной, чуть ниже ватерлинии. Вода с шипением хлынула в развороченные отверстия. И так осаженная, баржа быстро погружалась, скрываясь под водой с тяжёлым, почти торжественным креном. Через несколько минут над водой торчала только корма, потом и она, с бульканьем и большими пузырями, ушла в черноту. На поверхности осталось только масляное пятно да плавающий мусор.

Я стоял на палубе, кутаясь в куртку, и смотрел не на воду, а на берег. Там, в сером свете наступающего рассвета, разворачивалась другая картина. Наш новый трофей – танк – с рёвом и лязгом гусениц медленно пятился, буксируя за собой на тросе первую пушку. Из выхлопной трубы валил сизый дым, смешиваясь с утренним туманом. Вторую пушку уже закатывали в кусты наверху.

И тут пошёл дождь. Сначала редкие, тяжёлые капли, застучавшие по моей куртке и палубе. Потом гуще, ровнее, превращаясь в сплошную, холодную пелену. Он смывал кровь с палубы, размывал следы на песке, делая мир вокруг мокрым, серым и усталым.

Последней проблемой был трофейный немецкий катер. Завести его двигатели не удалось – пуля или осколок угодили во что-то важное в рубке. Решили брать на буксир. Перебросили прочные канаты, закрепили. Наш катер снова взревел дизелями, натужно, с протестом. Трос натянулся, зазвенел, и мы медленно, преодолевая течение, поползли вверх по реке, таща за собой железную добычу.

Обратный путь занял больше времени, чем хотелось бы. Не знаю почему, но трофейный катер на буксире постоянно норовил развернуться поперёк течения. Дождь лил не переставая, делая палубу скользкой, а все вещи – непоправимо мокрыми. В ушах стоял монотонный рёв двигателей, смешанный с шумом воды и скрипом натянутого троса.

Когда, наконец, показался знакомый поворот и чёрная щель нашей затоки, я напрягся. Заводить в узкий проход два сцепленных судна было задачей для ювелира. Коряга, бледный, но собранный, работал рулём, а мы с борта отталкивались шестами от берегов, чтобы не зацепить и не посадить катера на мель у самого входа. Было несколько скрежещущих, напряжённых моментов, когда трос гудел, а ветви хлестали по рубке, но в итоге мы втянули оба судна в спокойную, скрытую воду. Здесь, под сенью сомкнувшихся крон, сразу стало тише. Дождь теперь стучал только по листьям.

Причалили. Молча, на автопилоте, принялись разгружать трофеи: ящики с патронами и снарядами, оружие снятое с охраны, несколько вещмешков. Всё это переносили на сушу. Наших погибших – троих – бережно вынесли и уложили в стороне, накрыв плащ-палатками. К этому времени уже появилась группа с берега на мотоциклах. Танк и пушки они спрятали неподалеку от места засады, поэтому вернулись позже нас.

Когда основные трофеи были выгружены, Олег кивнул мне и Валере, который нервно курил, стараясь не смотреть в сторону погибшего товарища.

– Пора. Приведите пленного, того что поживее.

В штабную палатку, где уже горела керосиновая лампа, Семеныч завел первого пленного. Его посадили на пустой ящик из-под патронов. Немец был молод, лет двадцати, с бледным, осунувшимся лицом. Рана в плечо, наспех перевязанная, проступала тёмным пятном. Он сидел, сгорбившись. Его глаза, голубые и выцветшие от усталости, бегали по нашим лицам, полные ненависти и страха. Он что-то непрерывно бормотал себе под нос по-немецки – скорее, ругался, чем жаловался.

Олег стоял напротив, скрестив руки. Семеныч прислонился к стойке палатки, его перевязанная рука была прижата к груди. Я встал чуть в стороне. Валера, откашлявшись, перевёл первую тираду пленного примерно как: «…грязные бандиты… вас всех перевешают…».

– Спокойно, – безразличным тоном сказал Олег. – Спроси у него: имя, звание, часть.

Валера перевёл, запинаясь на военных терминах. Немец сначала буркнул что-то невнятное, но после тяжёлой паузы, под взглядом Олега, выдохнул: «Гефрайтер. Йозеф Мюллер. 3-я рота 157-го пехотного полка».

Олег кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал.

– Теперь главное. Спроси: куда они тащили баржу?

Валера перевёл. Лицо немца стало ещё белее. Он резко затряс головой, забормотал снова, теперь уже явно испуганно. Валера слушал, хмурясь, потом сказал:

– Говорит, не знает. Просто солдат. Приказывали – выполнял. На катере первый раз, до этого служил на суше.

Олег медленно, словно разминаясь, сделал шаг вперёд. В палатке стало тихо, слышен был только стук дождя по брезенту и тяжёлое дыхание пленного.

– Переведи ему, – тихо сказал Олег, – что у нас мало времени на игры. И что умирать в болоте, как пёс, – плохая участь. Он может её избежать. Спроси ещё раз.

Валера перевёл вопрос ещё раз, медленно и чётко, глядя немцу прямо в глаза. Тот заёрзал на ящике, его пальцы судорожно сжали край гимнастёрки.

– Ich weiss nicht… Ich schwöre… Nur Befehle… (Я не знаю… Клянусь… Только приказы…) – затараторил он, но его взгляд, эти выцветшие голубые глаза, метались по сторонам, избегая встречи с нашими. Он не смотрел на Валеру, не смотрел на Олега. Он смотрел куда-то в угол, на тень от лампы, и в этом взгляде была не растерянность, а расчётливый страх. Он не хотел говорить, но боялся, что его поймают на лжи.

Этот парень знал больше. И врал.

– Хватит, – сказал я тихо, но так, чтобы все услышали. Все взгляды, включая испуганный взгляд немца, устремились на меня. – Он врёт.

Олег лишь слегка приподнял бровь, давая мне продолжать.

– Семеныч, приведи следующего.

Семеныч, прислонившийся к стойке, выпрямился, потирая здоровой рукой перевязанную.

– А с этим что? – кивнул он в сторону пленного.

– Пусть пока останется. Послушает, как другие разговаривают, – ответил я, не отводя взгляда от гефрайтера. Тот, услышав тон моего голоса и поняв, вероятно, суть, сглотнул и побледнел ещё больше.

Глава 2

Семеныч вышел, и через пару минут вернулся, подталкивая перед собой второго пленного. Этот был другого склада – лет пятидесяти, не меньше. Лицо обветренное, в глубоких морщинах, с коротко подстриженной седеющей щетиной. Он шёл, слегка прихрамывая, но держался прямо, плечи не сутулились. Его форма, та же серая гимнастёрка, сидела на нём, как на вешалке, будто он за последние месяцы сильно сбросил вес. Рану, перевязанную на бедре, он берег, лицо его было не испуганным, а усталым до полного безразличия. Взгляд, тусклый и отрешённый, скользнул по нам, по лампе, по дрожащему первому пленному, и в нём не было ни ненависти, ни страха – лишь глубокая, апатичная покорность судьбе.

Семеныч усадил его на другой ящик, в полутора метрах от молодого гефрайтера. Тот даже не обернулся, сидя, сгорбившись, и упрямо уставившись в свои колени. Но я видел, как напряглись его плечи.

– Спроси у него то же самое, – тихо сказал я Валере, не сводя глаз со старшего немца. – Имя, звание, часть.

Валера перевёл. Старый солдат медленно поднял голову. Его голос, когда он заговорил, был низким, хрипловатым, без тряски.

– Обер-ефрейтор Ганс Фольмер. 2-я рота, 157-й пехотный.

Он говорил чётко, без запинки, как докладывал, наверное, тысячу раз за свою службу. И сразу видно было – он не собирался врать по мелочам. А вот что будет, когда дойдёт до главного…

Я внимательно посмотрел на обоих пленных, потом медленно повернулся к Валере.

– Спроси их, куда тащили баржу?

Валера перевел. Молодой гефрайтер лишь глубже втянул голову в плечи. Старый обер-ефрейтор медленно выдохнул и снова пожал плечами, односложно бросив что-то по-немецки.

– Говорит, он артиллерист. Его задача – пушку обслуживать. Маршруты знают офицеры, а те убиты.

– Переведи дословно, – тихо, но очень чётко сказал я Валере, не отрывая взгляда от старшего немца. – Скажи им вот что. Тот, кто ответит на вопрос первым, будет жить. Тот, кто не ответит, умрёт. Сейчас. Пытать не будем, времени нет. Один живёт, второй – нет. Выбирайте.

Валера перевёл, его голос дрогнул на последних словах. Эффект был мгновенным.

Молодой гефрайтер резко поднял голову. Его глаза, широкие от ужаса, забегали между нами, старшим товарищем и темной стенкой палатки. Его губы задрожали.

Старый Фольмер тоже изменился в лице. Апатичная усталость будто осыпалась, обнажив решимость и презрение. Он что-то резко и отрывисто бросил молодому, даже не глядя на него. Судя по тону – приказ молчать.

– Он ему сказал не сметь говорить, – перевёл Валера.

Я медленно достал из кобуры на поясе только что затрофеенный «Вальтер» P38. Не спеша передёрнул затвор, досылая патрон в патронник.

– Выбирайте, – повторил я, направив ствол не на кого-то конкретно, а в пространство между ними. – У вас есть минута. Потом я решу за вас. И умрут оба.

Валера перевел.

Старый напрягся, молодой начал всхлипывать.

Демонстративно глянув на часы, я дождался круга секундной стрелки и резким движением схватил старого обер-ефрейтора за воротник гимнастёрки. Тот попытался сопротивляться, но рана в бедре дала о себе знать – он ахнул от боли и едва не упал. Я протащил его к выходу из палатки, не глядя на молодого. На пороге, в сереющей рассветной мгле и под холодным дождём, его принял один из наших бойцов, молча и крепко взяв под локоть.

– Обратно его уведи. – сказал я, отошёл на пару шагов в сторону, поднял пистолет и выстрелил в воздух. Грохот выстрела, приглушённый дождём, всё равно прозвучал оглушительно резко. Я тут же развернулся и шагнул обратно в палатку, на ходу вновь передёргивая затвор – для верности, чтобы все видели действие.

Молодой гефрайтер, услышав выстрел, вскрикнул. Когда я вошёл, он уже не сидел, а стоял на коленях, его лицо было залито слезами и соплями, глаза – безумные от ужаса. Он забормотал, захлёбываясь, глядя не на меня, а на Валеру, как на единственное спасение.

– Er redet! – выдохнул Валера. – Он говорит! Он готов говорить!

Я остановился в полушаге от него, всё ещё держа пистолет наготове.

– Хорошо, – сказал я ровно.

Немец заговорил быстро, захлёбываюсь, выплёскивая слова, будто боялся, что его остановят. Валера едва успевал переводить, его голос звучал сбивчиво, но ключевые фразы выхватывались чётко.

– Он… он действительно не должен был знать. Но он видел, как командир роты смотрел карту вчера утром… Он стоял на посту у рубки. На карте была отмечена точка… – Какое-то название, он не помнит… Но может показать на карте, если мы дадим… Он запомнил изгибы реки…

Немец продолжал тараторить, его глаза бегали от Валеры ко мне и обратно.

– Следом за нами… должен идти большой конвой. Буксир, две баржи под охраной, два катера, как наш… График… если ничего не случилось, они будут здесь следующей ночью. Везут… он точно не знает, но думает, то же самое… танки, пушки, может, машины…

Он сделал паузу, сглотнув, и выдохнул последнее, самое главное, словно сбрасывая с себя смертный груз:

– И атака… на… Если всё идёт по плану… через неделю. Ровно через неделю. Все силы должны быть стянуты к тому времени.

Он замолчал переводя дух. Я встретился взглядом с Олегом. В его глазах не было удивления, – только холодная, мгновенная переоценка всей ситуации. Семеныч, стоявший у входа, тихо свистнул.

– Через неделю… – пробормотал он. – Мало времени. Очень мало.

Немец, видя, что его не убили сразу, немного успокоился, но теперь дрожал уже от истерической надежды.

– Он говорит… он всё сказал. Просит… чтобы его не убивали, – перевёл Валера.

Олег наконец пошевелился. Он подошёл к столу, взял карандаш.

– Пусть показывает на карте. Точку разгрузки и загрузки, откуда они тащат технику.

Я подошёл к столу, оттеснив Валеру. Пленный, дрожащими руками, потянулся к карандашу. Его информация могла быть ложью, попыткой выиграть время. Но слишком многое сходилось – и график перебросок, и скопление техники. И эта дата… Через неделю. В голове немедленно начался отсчёт. Семь дней, чтобы подготовиться, чтобы… найти сына. Если он ещё жив, то его группа могла наткнуться именно на этот нарастающий кулак противника.

Всё ещё дрожа, немец провёл карандашом по карте. Линия остановилась на участке реки, который я знал – он был немногим ближе к тому месту, где у нас находилась заброшенная подземная база. До аэродромов, откуда мы с Нестеровым когда-то угнали «Юнкерса», оттуда было далеко.

Вывод напрашивался сам собой.

– Значит, где-то здесь, рядом с точкой загрузки, и стоят их основные пехотные части, – сказал я тихо, больше самому себе. – Там, где река делает эту широкую петлю и выходит на равнину.

Олег молча кивнул.

– Нужно выяснить, откуда у них катера и баржи берутся. Наверняка где-то здесь же, неподалёку, что-то еще. Узнаем, тогда можно будет уже плюс-минус оценить реальный масштаб.

«Масштаб бедствия», – мрачно подумал я, глядя на зигзаг карандаша.

– Нам ещё повезло, – проговорил я вслух. – Повезло, что вся эта фашистская братия не появилась прямо у нас под носом. Тогда о каком-либо сопротивлении можно было бы забыть. Вообще.

Остальных пленных допрашивали уже без меня. Как только карандаш выпал из дрожащих пальцев немца, а Олег начал задавать уточняющие вопросы Валере, я почувствовал, как всё внутри вдруг обрывается. Словно натянутая до предела струна, которая внезапно лопнула. Слабость накатила волной – не просто усталость, а тяжеленная, тошнотворная пустота в мышцах и костях. В висках застучало, в ушах зазвенело.

Я отстранился от стола, пошатнувшись. Олег что-то спросил, кивнув в мою сторону, но я даже не разобрал слов. Просто махнул рукой – мол, справляйтесь сами.

Выбравшись из душной палатки, глотнул влажного, рассветного воздуха. Дождь почти прекратился, небо светлело. В лагере ещё кипела работа – переносили трофеи, что-то чинили на катерах. Но для меня всё это превратилось в отдалённый, не имеющий значения шум.

Я дошёл до своего планера, стоявшего под маскировочной сетью. Ноги были ватными. Не думая ни о чём, сунул рюкзак под голову вместо подушки и просто повалился на мягкую, влажную траву прямо под крылом. Веки сомкнулись сами, будто их придавили. Последнее, что я смутно ощутил, – это далёкие, приглушённые голоса.

Сон навалился мгновенно и бесповоротно. Он был настолько ярок, осязаем, что не оставлял и тени сомнения – это реальность.

Я был не собой. Я был другим. Высоким, костистым, в чёрной, пропылённой форме. На плечах – странные, угловатые погоны. В ушах – гул голосов, говорящих на русском, но с непривычными, старомодными оборотами.

Я стоял в низком, наскоро сколоченном блиндаже. Стены укреплены жердями, вокруг тусклый свет керосиновой лампы. Передо мной – командиры. Форма – тёмно-зелёная, похожая на ту что была во сне с Нестеровым, но не совсем. Погоны, фуражки с кокардами, у одного даже монокль. Их лица сосредоточены и непроницаемы.

– … Прорвать оборону на этом участке, – говорил старший, тыкая указкой в раскинутую на столе карту. – Противник закрепился на высотах 73.5 и 74.2, огнём мешают переправе. Ваша задача проломить их позиции, подавить огневые точки и обеспечить прикрытие правого фланга переправы до полного завершения операции. Вопросы?

Голос, который исходил из моей груди, ответил хрипловатым басом, без тени колебаний:

– Вопросов нет, ваше превосходительство. Проломить и прикрыть.

Мне – нет, ему – кивнули, показывая что не задерживают. Я-он вышел из блиндажа в предрассветную мглу.

Вышел, осмотрелся.

Полевой лагерь раскинулся на многие сотни метров. Не палатки – брезентовые навесы, землянки. И техника. Незнакомые, угловатые, здоровенные машины. Мотоциклы с колясками, похожие на грубые железные ящики. Бронеавтомобили с высокими колёсами и пулемётными башенками. И танки. Их было несколько, выстроенных в ряд, как спящие чудовища.

Они не были похожи ни на немецкие «Тигры», ни на наши Т-34. Это были махины с огромными, высокими башнями, в которых торчали короткие, толстые дула орудий. Броня – массивная, литая, с резкими гранями. Гусеницы – широкие, метр, нет, даже шире. Они стояли, слегка осев на грунт.

Я подошёл к одному из них, головному, и потянулся к скобке на броне, чтобы залезть. И в этот миг мир сна задрожал, поплыл. Гул моторов стал нарастать не извне, а откуда-то изнутри, сливаясь с реальным, далёким, но упрямым рокотом дизеля. Ледяная сырость травы под щекой проступила сквозь грёзу. Сон трещал по швам, унося с собой образы стальных чудовищ, чужую форму и приказ, обречённый на выполнение в какой-то иной реальности.

Проснулся я резко, без промежуточных состояний, словно из глубины выбросило на берег. Сперва увидел небо – голубое, холодное, с высоким, уже почти полуденным солнцем, просвечивающим сквозь редкие облака. Потом, медленно, как сквозь вату, добрался до часов. Половина двенадцатого.

Не вскакивал сразу. Лежал на спине, чувствуя, как в голове крутятся обрывки сна. Не просто картинки – тактильные ощущения: холодный металл скобки под пальцами, запах бензина и масла в носу, низкий гул голосов в блиндаже. «Так уже было» – напомнил внутренний голос. Не просто фантазия усталого мозга. Я закрыл глаза, пытаясь запомнить каждую мелочь: изгиб линий на карте, угловатые тени от керосиновой лампы, ощущение массивности танковой брони под ладонью. Пока образы не расплылись, не растворились в дневном свете.

Наконец, решив это занятие достаточным, поднялся, сел, потер лицо ладонями. Осмотрелся.

Лагерь дремал. Где-то у воды тлел костёр, над ним вился слабый дымок. Возле одного из катеров двое мужиков что-то неспешно чинили, тихо переговариваясь. Из палаток доносился храп. Большинство людей, вымотанных ночным боем и работой, спали, пользуясь редкой передышкой. Даже птицы щебетали как-то лениво.

Поднявшись на ноги, я потянулся, хрустнув костяшками, и направился к штабной палатке. Хотел сразу, пока свежи образы из сна, посмотреть карту. Зашёл внутрь. Пусто. Лампа потушена, карт на столе нет.

Развернулся и вышел. Взгляд сам нашёл знакомую фигуру у воды – Семеныч. Он сидел на корточках у самой кромки, спиной к лагерю, и что-то ковырял длинным ножом в каком-то механизме, разложенном на брезенте. Подошёл к нему, он не обернулся, только слегка склонил голову, давая понять, что слышит.

– Выспался? – хрипло спросил он, не отрываясь от дела.

– Есть такое дело, – ответил я присматриваясь к разложенным на брезенте железкам. Что-то похожее на распределитель зажигания или реле.

– А это что за прибор раздолбанный?

Семеныч хмыкнул, ткнув ножом в покорёженную медную крышку.

– От катера, немецкого. Осколком, видать, зацепило. Да так, что контакты посшибало, изоляцию порвало. Без него мотор не заведёшь – искры нет.

– Не поплывём, значит?

– Нет, – коротко качнул головой Семеныч, отвинчивая очередной винт. – Не поплывём. Пытаюсь придумать что-то, но хреновина капризная. Надо бы заводской, но где его тут взять…

Он замолчал, сосредоточившись на хитросплетении проводов. Я уселся поудобнее, глядя на воду, потом спросил:

– А Олег где?

– Уехал. С мотоциклистами. Сказал, хотят пошурудить возле «нашего» лагеря.

– Днём? Не опасно? Они же теперь наверняка на взводе.

Семеныч пожал здоровым плечом, не отрываясь от работы.

– А ночью – не опасно? Олег не дурак, наверняка продумал. Надо же понять, что там сейчас творится…

Я оставил Семеныча ковыряться в железе и поднялся на второй катер – наш свежий трофей. Его уже привели в относительный порядок. Палубу отдраили, смыв подтёки крови, так что теперь они были лишь чуть темнее выгоревшего дерева и ржавой стали. Запах остался – едкая смесь пороха, дыма и какого-то немецкого дезинфицирующего средства, которым, видимо, пытались залить более стойкие ароматы. Корпус был щедро украшен свежими вмятинами и царапинами от осколков и пуль, кое-где зияли аккуратные пробоины. Надстройка рубки, особенно со стороны «нашего» борта, напоминала решето.

Я медленно прошёлся по палубе, оценивая размеры кораблика. Да, явно больше, раза в полтора. Подошёл к главному козырю этого судна – носовой артиллерийской установке. Это была автоматическая пушка, почти такая же как на первом трофее, но крупнее, 30-миллиметровая. И если там чистая механика, можно сказать просто орудие на тумбе, то тут целый комплекс: компактная, угловатая турель с броневым щитом, электрогидравлический привод наводки, прицельные марки в окуляре.

Я присел на корточки, осматривая её сбоку. Затворная группа, ствол с дульным тормозом-«лепестком», ленточное питание. Пальцы сами потянулись к знакомым узлам. Я нашёл рычаг ручного взвода – на случай отказа автоматики. Дёрнул. Механизм поддался туго, с сухим, чётким щелчком внутренних шестерён. Ход был плавным, без заеданий. Значит, основное не пострадало. Ствол выглядел чистым, без вздутий – стреляли мало. Самое уязвимое – это система подачи энергии и наведения. Я поднял голову, осмотрел основание турели. Там, где должны шли толстенные жгуты проводов к электромоторам, один кабель был перебит осколком, медные жилы торчали наружу. Второй был цел. Повреждение ремонтнопригодное, если найти изоленту и паяльник. Но без электричества эта стальная саранча превращалась в бесполезную, очень тяжёлую железяку, которую можно было наводить только мускульной силой через аварийную рукоятку.