Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Они прошли мимо. Нагруженные смертью баржи и усиленный конвой уплывали к месту своей выгрузки и будущего удара.

Я лежал в траве, следя, как последняя баржа скрывается за поворотом, и мысль эта билась в голове, настойчивая и ядовитая, как шмель в стеклянной банке. Зенитки. Эти самые стволы, что смотрели в небо с барж и катеров. Они сейчас уплывали от нас вместе с конвоем, а нужны были позарез. Не абстрактно, а кровно, до мозга костей.

В станице почти ничего не было, а ведь потом, когда придет время, немецкие бомбардировщики сравняют с землей и окопы, и саму станицу, расчищая путь танкам. Захватить зенитные орудия конвоя – значит, дать людям шанс поднять голову, отогнать стервятников, сорвать прицельное бомбометание. Это был не просто трофей. Это была возможность дышать.

Но как? Силы наши смехотворны. Горстка измученных людей, пять трофейных противотанковых пушек (которые еще нужно доставить), катера, которые сами себя демаскируют. А против – усиленный конвой с профессиональными расчетами, танковое прикрытие на берегах и, самое главное, – полная готовность к бою. Попытка атаковать на воде превратилась бы в самоубийственную мясорубку. Попытка перехватить на выгрузке – в лобовой удар превосходящими силами. Мы могли, в лучшем случае, укусить, отхватить кусок, но захватить и удержать зенитки? Увезти их под огнем? Это была даже не авантюра, а чистая фантастика.

И тогда, в этой гнетущей тишине после прохода конвоя, меня накрыла горькая, кривая усмешка. Вспомнилось самое начало. О чем мне тогда мечталось? Раздобыть «Сайгу», да пару десятков патронов. Выжить, прокормить своих. Потом мечты выросли до винтовки с оптикой, до рации, до надёжного транспорта. Каждый новый шаг, каждая новая угроза раздвигали горизонт «необходимого». А теперь? Теперь мало было танка, спрятанного в лесу. Мало было трофейных пушек. Теперь обстоятельства требовали зенитных орудий, как когда-то требовали просто тёплых носков. Абсурд. Мы карабкались вверх по склону, который становился всё круче, а вершина всё дальше.

Но отступать некуда. Значит, нужно искать не силу, а ум. Не лобовой удар, а хитрость. Не отбирать у готового к бою врага, а перехватывать, подкрадываться, использовать их же расписание и их уверенность. Может, дождаться, когда они разгрузят технику и зенитки временно останутся без прикрытия? Может, устроить диверсию в другом месте, чтобы оттянуть силы? Мысли закрутились, отбрасывая отчаяние, цепляясь за любую, даже самую призрачную возможность. Зенитки нужны как воздух. Значит, способ их добыть должен найтись. Даже если для этого пришлось бы перевернуть с ног на голову все свои прежние представления о возможном.

Глава 9

Когда последние звуки конвоя растворились в ночи, мы собрались у потухшего костра – тесный круг из шести человек: я, Олег, Андрей, Семеныч, Саня и молчаливый связист Витя, чьи уши, казалось, всё еще ловили эфирные шумы.

– Видели? – начал я, не как вопрос, а как констатацию. – Зенитки. На баржах и катерах.

Олег, сидя на пне, протер лицо.

– Видели. Только вот как их взять? Силы не те.

– Догнать, – высказался первым Андрей, его голос был сухим и резким. – Потом на абордаж.

– А танковое прикрытие по берегам? – тут же парировал Саня. – Они в клещи возьмут. Мы на катерах, а они с двух сторон. Из пушек танковых по нам – как в тире.

– Тогда ждем, пока дойдут до места, – предложил Семеныч, разминая больную коленку. – Разгрузятся, растянутся. Вот тогда и ударим.

– Там охрана будет, – покачал головой Олег. – И места они выберут открытые, с хорошим обзором. С воды не подкрадешься.

Наступила тягостная пауза. Все варианты упирались в нашу малочисленность и мощь противника. Тогда я сказал то, что вызревало во мне, пока я наблюдал за конвоем.

– Есть третий вариант. Не атаковать конвой. Проследить за ним. Узнать, где он встанет на дневку. А потом, маленькой группой, подобраться к барже.

Все взгляды устремились на меня.

– И как? – хрипло спросил Андрей.

– По-тихому. По утрам последние дни туман, сегодня, судя по всему, та же история. Подойти с воды или со стороны берега, если удастся. Снять часовых на барже. Главное – не поднять шума. Захватить баржу, отдать швартовы, и на течении – вниз по реке, пока не опомнятся.

В тишине было слышно, как кто-то тяжело дышит.

– Это чистое самоубийство, – первым возразил Саня. – Один крик, один выстрел – и всё. Нас размажут.

– Не самоубийство, хирургическая операция. Нам не нужно уничтожать конвой. Нам нужно снять с него конкретный «орган». Тишина и туман – наши главные союзники. У них дисциплина, но и рутина. После долгого перехода часовые засыпают. Я уже так делал.

– А если там охраны вагон и маленькая тележка? – вставил Олег, пристально глядя на меня.

– Тогда извини. – развёл я руками, вариантов кроме предложенного у меня не было.

Семеныч тяжело вздохнул, но в его взгляде уже мелькал интерес.

– Теоретически… если место стоянки будет удобным для такого… Но… Но это так, на тоненького…

– На тоненького, – согласился я. – Но шанс. Прямой штурм – верная гибель. Ожидание – даст им время развернуться. А это… это риск. Расчетливый риск. Мы заберём не то, что они готовы отдать с боем, а то, о чем они даже не подумают, что это можно украсть.

Андрей хмыкнул, но уже без прежнего скепсиса.

– Воровать зенитки у немцев из-под носа… Это наглость…

– Так и есть, – я посмотрел на каждого. – Решаем. Кто за то, чтобы попробовать?

Олег первым медленно кивнул.

– Я готов.

За ним кивнул Семеныч, потом, после паузы, – Андрей. Саня промолчал, но и не возразил. Витя просто поднял большой палец.

– Значит, решено, – сказал я, чувствуя, как тяжелый камень действия сменяет в груди ледяную глыбу бессилия.

Ждать долго не стали. Как только убедились, что конвой ушел на достаточное расстояние, начали готовиться. Двигаться решили на мотоциклах: на трофейном «Цундаппе» и нашем «Урале». Семеныч, помогавший выкатывать мотоциклы, внимательно посмотрел на меня и спросил:

– Ты немецкий не знаешь, случайно?

Я кивнул, поправляя неудобный воротник гимнастерки.

– Знаю. Только плохо. «Ахтунг», «хенде хох» и «Гитлер капут».

– Жаль, – вздохнул Семеныч. – Форма уж больно к лицу. Прямо вылитый фриц…

Фриц не фриц, но форма действительно была удобной и почти впору. В плечах только немного тесновато поначалу, но после нескольких резких движений что-то тихо хрустнуло на спине, и полегчало.

В коляску «Цундаппа» сложили всё необходимое, превратив её в арсенал. «Вал» с глушителем – главный инструмент тихой работы. Четыре острых, с черненными клинками ножа в ножнах. Мотки мягкой, просмоленной пеньковой веревки – и для связывания, и для крепления. Прорезиненные мешки для одежды – ключевой момент после ледяной воды. Бинокль, гранаты и патроны. Всё было проверено, уложено быстро и без лишних слов.

Луны снова не было, и видимость оставляла желать лучшего. Я сел за руль «Цундаппа» – потому что в темноте видел чуть лучше остальных. Выдвинулись вшестером. Я, Олег, Саня и ещё трое проверенных парней. Основная миссия ложилась на нас с Олегом – проникнуть, снять посты, угнать баржу. Остальные должны были обеспечивать прикрытие с берега и встретить нас на катере в условленной точке, в километре ниже по течению.

Ехали не быстро, буквально наощупь, но догнали береговой патруль быстро. Немцы, не видя дороги, еле ползли, основательно отстав от катеров с баржами. Мы, зная местность, шли параллельно, в сотне метров левее.

Светало рано. И чуть только на востоке забрезжила серая полоса, конвой встал на дневку, выбрав для стоянки широкий разлив реки с обрывистым берегом. От реки, как и было предсказано, поднимался туман. Густой, молочно-белый, он стлался по воде, затягивая и баржи, и берег.

Близко не подъезжали. Затормозили в неглубокой промоине, скрытой кустами, в километре от лагеря. Оттуда, быстро раздевшись и переложив оружие и сухие вещи в непромокаемые мешки, вошли в воду. Река встретила ледяным объятием, перехватывая дыхание. Плыли, кажется, недолго, но каждый метр давался зубодробильной дрожью. Выбрались на противоположный берег, уже в полосе тумана, и, едва сдерживая стук зубов, стали пробираться к лагерю, надевая поверх мокрого белья сухую одежду из мешков.

– Туман ещё часа два продержится, потом рассосётся, – прошептал Олег, его лицо казалось серым в белесой пелене. Я был с ним полностью согласен.

Подходили, вжимаясь в землю, стараясь не шуметь. Залегли в двадцати метрах от первого немецкого поста. Двое часовых в касках, в плащ-палатках, стояли возле обрыва. Всё по-военному, серьезно, но в их позах читалась усталость после ночного перехода.

– Подождем, пусть расслабятся, – сказал я Олегу. – Потом начнём.

Шум в лагере, поначалу довольно оживлённый – команды, лязг железа, – стал постепенно стихать. Немцы, видимо, решили отдохнуть, пока не рассеется туман.

Когда движение практически затихло, мы начали. Действовали синхронно, понимая друг друга с полувзгляда. Два почти неслышных хлопка из «Вала» – и первый пост рухнул в траву, не успев издать ни звука. Подобравшись к краю лагеря, мы установили ещё один пост прямо напротив баржи. Двоих солдат, куривших у воды, сняли ножами, утащив в сторону от открытого участка.

Стоя у обрыва и впиваясь взглядом в белесую пустоту тумана, я ловил себя на странной, холодной мысли. Всё только что произошедшее – слежка, ледяная вода, бесшумное устранение постов, сам захват – не вызвало ни адреналина, ни всплеска эмоций. Была лишь механическая уверенность в каждом движении. Как будто я не участвовал в дерзкой вылазке, а просто выполнил давно заученную, монотонную работу.

И в этой отстраненности я увидел пропасть. Пропасть между нами – «станичниками» – и теми немецкими солдатами, что только что стояли на постах. Они, несомненно, умели воевать. Дисциплина, выправка, отработанные до автоматизма действия, четкое несение службы. Они были правильными солдатами.

Мы же, прошедшие через сотни стычек в этом аду нового мира, стали чем-то иным. Опыт для нас перестал быть набором навыков. Он превратился в инстинкт, в шестое чувство. Тело само знало, как прижаться к земле, чтобы стать её частью. Уши отфильтровывали из какофонии ночи один-единственный опасный звук – чирканье зажигалки, зевок, неосторожный шаг по гравию. Глаза в темноте видели не черноту, а оттенки черного, угадывая силуэт за силуэтом.

Для тех немцев эта стоянка была этапом марша, рутиной. Они думали об отдыхе, о горячем кофе, о том, когда сменится пост. Они смотрели в туман и видели помеху для видимости. Мы смотрели в тот же туман и видели идеальное прикрытие. Их выучка говорила: «Держать дистанцию, наблюдать, докладывать». Наш инстинкт шептал: 'Они не увидят тебя за два метра.

Олег, снимавший часового, сделал всё идеально не потому, что так написано в уставе диверсанта. Он сделал это потому, что его руки, его тело помнили сотню подобных движений. Он предугадал, куда тот кинется, ещё до того, как мозг часового отдал телу команду. Это было превосходство не в силе и даже не в хитрости. Это было превосходство существа, сросшегося со стихией ночи, хаоса и смерти, над существом, которое лишь носит её форму.

Они – слепые котята в тёмной комнате, жмущиеся к стенам. Мы – пауки, знающие каждую трещину в этой комнате на ощупь. И в этом знании не было ни гордости, ни злорадства. Была лишь злая уверенность в том, что завтра или через день эти «котята» поведут в бой танки и вызовут бомбардировщики.

Баржу мы толком не видели – туман у воды был особенно густым, «молочным». Лишь угадывался её высокий, темный бок. Под прикрытием этой белой пелены подобрались к самому трапу. На барже, судя по всему, народу было немного. Двое в рубке, двое на корме – вот и вся охрана.

По трапу поднялись по-кошачьи, прислушиваясь к каждому скрипу. Олег двинулся к рубке, я – к кормовым часовым. Глухие звуки борьбы, короткий, подавленный стон, тяжкое падение тела на палубу – и баржа наша.

Работали быстро и молча. Олег отдавал швартовы, я поднимал тяжёлую якорную цепь, следя за тем чтобы не звенеть железом. Когда закончил, баржа, почувствовав свободу, дрогнула и медленно, лениво развернулась носом по течению. Сначала её движение было едва заметным, потом она набрала ход, подхваченная водой. Мы замерли у бортов, вцепившись в холодные поручни, вглядываясь в непроглядную белую стену вокруг. Берег, лагерь, другие баржи – всё растворилось, исчезло, как и не было.

Я осмотрелся.

Поверхность судна напоминала свалку армейского арсенала. Часть зенитных установок стояла в боевом положении – стальные пауки на раздвинутых станинах, их стволы, влажные от тумана, задраны под разными углами. Другие, под брезентом, были разобраны: лафеты лежали на боку, стволы в козлах, а механизмы наведения упакованы в ящики. Всё это переплеталось с рядами снарядных коробов, образуя лабиринт из тёмного металла и мокрого брезента.

И на этом фоне полусобранного железа особенно выделялись два живых, готовых к немедленному действию элемента: на носу и на корме, на открытых стальных турелях, чернели силуэты крупнокалиберных пулемётов. Их массивные стволы – главная угроза для любого незваного гостя на воде.

Я заглянул в рубку. Внутри царил полумрак, лишь компас светился тусклым зеленоватым пятном. Олег уже действовал, вцепившись в ледяные спицы штурвала, тянул его на себя. В ответ – сухой, скучный скрежет, но никакого ощутимого отклика. Баржа, отяжелевшая от десятков тонн разнородного груза, продолжала свой медленный, неуклонный разворот.

– Клинит, – сквозь стучащие зубы выдохнул он, упираясь плечом в колонку. – Помогай!

Я встал рядом, так же вцепившись в спицы. Мы крутили штурвал вдвоём, как будто пытались вручную провернуть саму баржу. Мускулы на руках вздулись буграми, спина заныла. И лишь после нескольких секунд борьбы из глубины корпуса донёсся низкий, стонущий гул, после чего многотонная махина начала нехотя поворачивать нос по течению.

Но удержать курс оказалось не легче. Плоскодонная баржа с высокой надстройкой и беспорядочным грузом ловила каждое движение воды. Штурвал то вдруг шёл легко и пусто, то его снова закусывало, и мы боролись с ним, чувствуя, как судно живёт своей, непокорной жизнью. Мы не управляли – мы лишь корректировали дрейф, постоянно подруливая.

Катер выплыл из тумана внезапно – сначала послышался приглушенный рокот его дизеля, потом в белесой пелене появился темный, низкий силуэт. Он подошёл вплотную к нашему борту, почти не снижая хода. С его палубы ловко швырнули два тяжёлых, смолёных конца. Олег и я, выпустив из рук наконец-то послушный штурвал, бросились ловить скользкие канаты, намертво наматывая их на мощные стальные кнехты на корме баржи.

– Вяжи! – раздалась с катера сдавленная команда, и мы ощутили, как тросы натянулись, превратившись в струны. Раздался новый, более мощный и уверенный рокот – дизель катера взревел, взяв нагрузку. Баржа дрогнула, нос её медленно начал разворачиваться по направлению буксира. Тросы натянулись до звона, высекая из воды брызги, но выдержали. Катер, тяжело пыхтя, взял нас на буксир, и неповоротливая махина наконец-то послушно поплыла за ним, как огромный, сонный кит за своей рыбой-поводырем.

Плыли не очень долго, оказавшись напротив убежища как раз тогда, когда туман начал сереть и редеть, превращаясь в рваные клочья. Берег здесь был низким, пологим, с плотным грунтом. Катер мастерски подтолкнул нос баржи к самой кромке, и днище с глухим скрежетом коснулось дна. Швартовы перекинули на берег, где уже ждали остальные наши ребята.

Разгрузка началась немедленно, под прикрытием последних клубов тумана. Таскали молча, лихорадочно, понимая, что время работает против нас. Сначала переносили самое лёгкое: ящики с оптикой, инструменты, разобранные механизмы наведения. Их бережно, но быстро передавали с баржи на руки людям, стоящим по колено в ледяной воде, которые несли груз выше, на берег.

Потом взялись за сами зенитки. Те, что были в козлах, снимали с палубы с помощью рычагов-ломов, медленно и осторожно стаскивая тяжёлые стволы. Лафеты, особенно собранные, были самой тяжёлой частью – их волокли по сходням, сбитым наскоро из досок, срываясь и поскальзываясь, обливаясь потом, несмотря на прохладу. Каждый элемент, каждый ящик со снарядами требовал усилий нескольких человек.

На берегу уже кипела другая работа. Часть людей сразу уносила трофеи вглубь прибрежных зарослей. Там, под густыми кронами старых ив и карагачей, стволы укладывали на траву, лафеты ставили под навесы из брезента, ящики аккуратно штабелировали. Работали полчаса, может, больше – время в таком аду растягивается. Руки и спина горели огнём, дыхание сбивалось, но останавливаться было нельзя.

Когда последний ящик со снарядами скрылся в лесной чаще, а пустая баржа, отвязанная, начала медленно отходить от берега, мы стояли, тяжело дыша и наблюдая. Именно тогда Олег, вытирая пот со лба грязным рукавом, хрипло произнес:

– Надо её добить.

Я медленно повернул голову к нему. Андрей тоже поднял взгляд.

– Зачем? – спросил я, чувствуя, как усталость делает голос глухим. – Пусть плывёт. Чем дальше её течением отнесёт, тем сложнее будет понять, где её обчистили. Они начнут искать там, где её найдут выброшенной на берег или где она затонет. А не здесь.

Олег резко кашлянул, плюнул в воду.

– Под водой её вообще не найдут. А так – она как улика. Плывёт себе и плывёт. Рано или поздно наткнётся на их же патруль. Они поднимут тревогу, начнут прочёсывать берег по всему маршруту.

– Они и так начнут, когда хватятся пропажи, – парировал я. – Но если баржа исчезнет без следа, они первым делом прочешут все места где ее можно спрятать, и тогда, сам понимаешь, быстро придут сюда. А так… они получат головоломку.

– Идеалист, – мрачно проворчал Олег. – Они не головоломки разгадывать будут, а с двух берегов прочёсывать начнут. Методично. И до нас дойдут. А баржа на дне – это чисто. Никаких вопросов.

Мы помолчали, глядя, как судно становится всё более призрачным в рассеивающемся тумане.

– Делай как хочешь, – наконец, пожимая плечами, сказал я. – Только учти – взрыв или стрельба сейчас звук на всю округу. А у нас тут целый склад на берегу, который ещё два часа разбирать будем.

В диалог вмешался Андрей, до сих пор молчавший.

– Он прав, – кивнул он в мою сторону. – Тишина сейчас дороже. Пусть плывёт.

Олег задумчиво смотрел на удаляющуюся баржу.

– Чёрт с ней, – сквозь зубы выдохнул он наконец, отворачиваясь. – Пусть плывет…

Спор был исчерпан. Баржа, покачиваясь, медленно растворялась в серой дымке рассвета.

Глава 10

Еще несколько часов ушло на то, чтобы окончательно запрятать трофеи вглубь чащи, замаскировав свежие следы. Связались со станицей, доложили обстановку. Оттуда пообещали прислать несколько грузовиков кружным, дальним путём – ждать минимум до вечера. Наступила вынужденная пауза, время тянулось медленно и тревожно.

Именно в этой гнетущей тишине ожидания мысли снова, с неотвратимой силой, вернулись к сыну. Ванька. Каждая минута промедления могла стать для него последней. «Если не сейчас, то уже никогда», – гвоздём засело в мозгу. План, безумный и отчаянный, начал вызревать в глубине сознания, но не хватало последней детали, спускового крючка.

Её предоставил Семеныч. Проходя мимо с котелком в руках, он кивнул мне, и намекая на форму (а я так и щеголял в майорских погонах) с усталой усмешкой бросил:

– Ну что, герр майор, продолжаем службу фюреру?

Обычная шутка. Но фраза «герр майор» прозвучала как щелчок. Майор. Форма майора. Офицер. Их не бросают. Их эвакуируют в первую очередь.

Я нашёл Олега у ручья. Отвёл в сторону, подальше от чужих ушей.

– Слушай. Есть план.

Олег вытер губы, изучая моё лицо. В его взгляде не было удивления, только привычная готовность к худшему.

– Говори.

– Нужно найти небольшую группу немцев. Патруль, пост, маленький лагерь. Уничтожить. А меня оставить там. Контуженного. Говорить не могу, не слышу, руки трясутся. В этой форме, – я указал на гимнастерку, – на дороге не оставят.

Олег слушал, не перебивая.

– Самоубийство, – тихо констатировал он, но не как возражение, а как факт.

– Возможно. Но это шанс. Единственный. Я изнутри увижу, как там всё устроено. Где содержат, как охраняют. Может, даже смогу найти его. А когда начнётся и они полезут на станицу, «подсоблю» по возможности.

– А если они тебя опознают?

– Как? Я – майор, который не может назвать даже своего имени. Контузия тяжёлая, шок. Они будут лечить, а не допрашивать. Пока не приду в себя. А когда приду… уже будет поздно.

Олег долго смотрел куда-то в сторону леса, перемалывая информацию.

– И как группу искать? И где? Если переборщить – нас самих перетопчут.

– Ищем то, что по силам. Снимаем тихо, потом шумим, оставляем следы. Я – в стороне, в «бессознанке». Оружие рядом валяется. Всё должно выглядеть так, будто я чудом выжил.

Олег тяжело вздохнул, потер переносицу.

– Допустим. Но это нужно делать чисто. И быстро. Пока грузовики не пришли, пока немцы не начали масштабные поиски баржи. И группа нужна очень маленькая. Риск немыслимый.

– Ладно, – сказал я. – Тогда не будем искать живых. Возьмем тех, кто уже готов. Трупы мотоциклистов с того места. Перевозим ближе к их лагерю, разыгрываем ту же сцену.

Олег медленно покачал головой.

– Не пройдёт. Тела несвежие. Любой фриц, даже самый тупой, отличит вчерашнюю смерть от сегодняшней. Цвет кожи, глаза, запах.

Наступила короткая пауза.

– Тогда пленные, – услышал я свой собственный голос. – Те двое. Переодеваем в мотоциклетную форму. На месте делаем всё… свежим.

Олег поднял на меня глаза. В них не было ни ужаса, ни протеста. Только холодная, почти математическая оценка.

– Пленных, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – И прямо там их грохнем? – спросил он, и это был не вопрос о морали, а уточнение тактики, как если бы речь шла о выборе типа гранаты.

– Да. Чтобы было похоже на засаду. Всё будет горячим. Изуродованным. Никто не станет вглядываться.

Олег молчал, смотря куда-то поверх моего плеча, в сторону лагеря, где сидели пленные. Потом его челюсть напряглась, и он коротко, почти невесомо, кивнул.

– Делаем.

Не откладывая, собрали минимальную группу: я, Олег и пара проверенных парней.

Двоих пленных – старшего унтера и молодого солдата – вывели из-под навеса. Им не объясняли ничего. Приказали снять свою форму и надеть чёрные кожаные куртки и краги, снятые с убитых накануне мотоциклистов. Немцы молча повиновались, их лица под палящим солнцем были землистыми и пустыми.

Три мотоцикла ждали, раскалённые на солнце. Два с колясками и один без коляски. В одну коляску, покрепче привязав, затолкали пленных. Во вторую, с бо́льшим расчётом на вес, аккуратно уложили разобранный миномёт и несколько мин в отдельном ящике – договаривались, что после того, как немцы заберут «раненого майора», группа откроет огонь по лагерю, создавая видимость партизанской атаки и отвлекая внимание от спектакля.

Я сел за руль «Цундаппа» с пленными, Олег повёл второй мотоцикл с миномётом. Парни на одиночке выдвинулись вперед для прикрытия и разведки.

Двадцать километров по дневной степи были своего рода пыткой. Постоянная угроза быть замеченным на открытом пространстве. Мы петляли по высохшим руслам балок, по ложбинам, прижимаясь к редким островкам кустарника. Останавливались для осмотра горизонта в бинокль. Солнце жгло плечи сквозь ткань, пыль въедалась в потное лицо. Пленные молчали, но видно было что они боятся.

Добрались до выбранного места – пологого берега с редкой порослью камыша – уже после полудня. Солнце стояло высоко, бросая короткие, чёрные тени. Работа была быстрой, точной и безжалостной. Пленных освободили от верёвок. Они даже не успели понять, что происходит. Два коротких, сухих хлопка – выстрелы с близкой дистанции. Тела осели на землю, ещё тёплые. Затем, не теряя ни секунды, подложили гранату-«колотушку» с укороченным запалом. Все отбежали, укрылись за складкой местности. Глухой, сдавленный взрыв разорвал тишину степного дня, тут же дали несколько очередей в воздух. Когда дым рассеялся, картина была убедительной: два изуродованных взрывом тела в кожаных куртках, свежие лужи крови, впитывающиеся в сухую землю. Всё выглядело как результат недавней, жестокой засады.

«Цундапп» перевернули на бок, разбросали вокруг снаряжение, вытряхнули все из коляски.

Я подготовился последним. Присев на корточки спиной к реке, достал нож. Лезвие блеснуло на солнце. Глубокий, ровный разрез на предплечье – кровь хлынула обильно, тёплая и алая. Я размазал её по лицу, по воротнику, сделал кровавый отпечаток ладони на груди. Боль помогала сосредоточиться. Лёг в траве в десяти метрах от мотоцикла, в неестественной позе, лицом к небу.

Спектакль завершили еще одной короткой, шумовой фазой: несколько очередей в воздух, ещё одна граната, брошенная в воду, чтобы поднять фонтан брызг. Звуки в дневной тишине прокатились далеко и чисто. Группа на мотоцикле рванула прочь, оставив за собой только пылевой шлейф.

Я лежал, не шевелясь. Солнце слепило через прикрытые веки. Боль в руке пульсировала. Минут через пятнадцать – время тянулось, отмеряемое биением сердца и жаром солнца – с реки донёсся отчётливый гул мотора. Негромкие, но чёткие команды на немецком. Скрип гравия под сапогами.

В поле моего суженного зрения встали тени, перекрыв солнце.

– Hier! Ein Major!

– Die beiden da… total zerrissen. Partisanenmine oder Granate.

Холодные пальцы нащупали сонную артерию.

– Puls schwach, aber regelmäßig.

Кто-то грубо приподнял моё веко. Я закатил зрачки, издал протяжный, бессмысленный стон.

– Schwere Gehirnerschütterung. Splitterwunde am Arm. Sofort zum Lazarett.

Меня подняли и быстро понесли к воде. Ощущение лёгкой качки, затем – твёрдый настил палубы под спиной. На лицо упала тень, и на меня набросили грубое одеяло.

– Halten Sie ihn fest. Wir gehen auf Vollgas.

Мотор катера взревел, борта задрожали. Первая, самая легкая часть плана была выполнена. Теперь я был «тяжелораненым майором», которого везли в немецкий лагерь.

Плыли недолго. Шум мотора сменился резкими командами, скрежетом железа о гальку, и меня снова подняли. Свет, даже сквозь закрытые веки, сменился полумраком. Всё вокруг шумело: рёв дизелей, лязг гусениц, резкие окрики, беготня. Немецкая речь лилась сплошным, неразборчивым потоком, в котором я ловил лишь отдельные обрывки: «…Barke… verschwunden…», «…Alarm… sofort…», «…Kolonne formieren!».

Меня уложили на что-то жёсткое, вероятно, походную койку. Кто-то быстро, почти грубо, разрезал рукав моей гимнастерки вокруг раны, чем-то шипящим обработал её, наложил тугую повязку. Голос врача, усталый и озабоченный:

– Schock. Ruhe. Beobachten.

Ну вот, диагноз поставлен, термин «шок» в переводе не нуждался. Но такое ощущение, что шок не только у меня, весь лагерь гудел как растревоженный улей. Сквозь щели в палатке я видел мелькающие тени, слышал, как солдаты пробегали мимо, грохоча сапогами. Они явно сообразили что у них из-под носа сперли баржу.

Затем, поверх общего шума, врезался новый звук – короткий, свистящий вой. И сразу за ним – глухой, упругий удар где-то на окраине лагеря, за ним второй, чуть ближе. Земля дрогнула. Олег бил, как и договаривались, – неточно, по пустому месту у реки, создавая панику, но не задевая лагеря, где мог оказаться я.

Крики стали отрывистыми, паническими: «Partisanen! Artillerie!» Началась срочная погрузка. Я лежал, изображая глубокий ступор, но внутренне всё сжималось. Мой план работал, но теперь я был внутри этой разгоняющейся машины, над которой не имел никакого контроля.

В палатку ворвался унтер с перекошенным лицом.

– Alle Verwundeten – in die Lastwagen! Sofort! Den Offizier zuerst!

Меня схватили под руки, сдернули с койки и почти понесли наружу, в ослепительный солнечный свет, полный пыли, дыма и хаоса. Перед глазами мелькнула выстраивающаяся колонна: четыре угловатых, серых силуэта Pz IV с длинными стволами, несколько приземистых бронетранспортеров, штук пять тентованных грузовиков. Моторы ревели, разогреваясь.

Меня впихнули в кузов одного из грузовиков, уложив рядом с ящиками, – вероятно, с оружием или боеприпасами. Рядом уложили ещё кого-то, тихо стонавшего. Борт кузова с лязгом захлопнулся, тент опустился, погрузив всё в полумрак, прорезаемый только щелями в брезенте. Грузовик дёрнулся с места, я ударился плечом о ящик. Снаружи нарастал общий рёв двигателей, сливавшийся в один угрожающий гул. Колонна, в которой теперь находился и я, снималась с места, уходя от реки, от миномётного огня, вглубь степи. Первая часть плана – проникновение – завершилась.

Внутри, под рёв моторов и дребезжание кузова, клокотала странная, осторожная радость. Получилось. Чёрт возьми, получилось! Я втиснулся в эту стальную змею, которая ползла сейчас к месту где мог быть сын. Эта мысль была как глоток спирта – жгучий и опасный. Но тут же холодный поток реальности гасил это тепло. Самое сложное впереди. Лагерь, куда мы едем, наверняка не просто палатки у реки. Там будет нормальный врач, фельдшер как минимум. Тот, кто отличит настоящий шок от симуляции, свежую рану от начинающей заживать. Моя рана…

Я осторожно, под видом слабого движения, приподнял голову, осматривая полумрак кузова. Свет из щелей падал на соседа. Немец лет сорока, ефрейтор, лицо бледное, покрытое щетиной. Голова туго перебинтована, из-под повязки на лбу проступало тёмное пятно. Правая рука в самодельной шине из двух палок и ремней лежала на груди. Он тихо стонал в такт тряске, его глаза были закрыты, губы шевелились беззвучно. Раненый, но, похоже, в сознании.

А у меня… Я сосредоточился на ощущениях. Под плотной повязкой на предплечье начинался знакомый, противный зуд. Лёгкое, едва заметное покалывание по краям разреза. Это был сигнал – процесс пошёл, тело делало свою работу, слишком быструю для обычного человека. Такого нельзя было допустить. Вскоре рана могла сойтись так, что любой медик задал бы вопросы.

Под рёв двигателя и стон соседа, я медленно, будто в бреду, пошевелил правой рукой. Пальцы левой, скрытые от глаз, подползли к краю повязки на правом предплечье. Аккуратно, миллиметр за миллиметром, подсунул указательный и средний палец под бинт, к месту разреза. Боль сразу ожила, яркая и густая. Я нащупал влажные, уже начавшие смыкаться края раны. Без колебаний, упёрся подушечками пальцев и медленно, с постоянным давлением, раздвинул их в стороны. Острая, жгучая боль ударила в мозг, заставив съёжиться. Тёплая струйка крови тут же омыла пальцы. Я поводил ими внутри разреза, убедившись, что свежее повреждение обширно и края не стянутся в ближайшие часы. Только тогда так же медленно убрал руку, прижал её к боку, позволив новой крови пропитать повязку изнутри.