Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Всё это время моё лицо оставалось расслабленным, глаза закрытыми, дыхание – тяжёлым и прерывистым, как у человека в глубоком шоке. Грузовик подпрыгивал на колдобинах, ящики скрежетали друг о друга. Где-то впереди урчали танковые дизели, задавая темп этому безумному маршу.

Ехали долго. Дребезжание и тряска превратились в монотонный гул, сливающийся с гулом в висках от боли и напряжения. Я провалился в тяжёлую, тревожную дремоту, где образ сына смешивался со вспышками взрывов и рёвом моторов. Проснулся от тишины и неподвижности. Двигатель заглох. Глухой стук – это откинули борт кузова. Резкий дневной свет ударил в лицо сквозь веки.

Меня снова подхватили под мышки и колени, переложили на скрипучие носилки. Неслышно понесли куда-то. Я приоткрыл веки на миллиметр. Проплывал потолок серой армейской палатки, натянутой на деревянный каркас. Потом – резкий поворот, и меня осторожно перекатили с носилок на что-то более мягкое, но всё равно жёсткое: походную койку с одеялом. Подошел врач.

Сквозь узкую щель я разглядел его. Совсем молодой, почти мальчишка, лет двадцати двух, не больше. Но на гимнастерке – погоны фельдфебеля медицинской службы. Лицо нахмуренное, сосредоточенное, с острым, умным взглядом. Он действовал быстро, без суеты. Сначала наклонился, приоткрыл мне веко и посветил в глаз карманным фонариком. Я закатил зрачок, продолжая дышать ровно и поверхностно. Пальцы врача ощупали шею, проверяя пульс, потом перешли к голове, осторожно ощупывая череп, ища гематомы или вмятины. Он говорил что-то тихо, отрывисто, обращаясь, видимо, к санитару. Я ловил четкие, но бессмысленные для меня обрывки:

– … keine Fraktur… Pupillenreaktion schwach… Schockzustand…

Потом он взял мою правую руку – ту которую я «ранил». Осторожно, но решительно разрезал ножницами пропитанный кровью рукав и повязку. Воздух коснулся раны холодным прикосновением. Врач замер на секунду, изучая повреждение. Я внутренне напрягся. Но он лишь тихо щёлкнул языком, что-то пробормотал про «glatter Schnitt… tief, aber sauber…», и начал обрабатывать рану заново, с какой-то холодной, методичной аккуратностью. Жгло невыносимо, но я не дрогнул. Перевязав руку, он откинулся и позвал кого-то:

– Schwester!

Подошла девушка. В точно такой же серой полевой форме, но на ней она сидела иначе. Лет двадцати пяти. Лицо не красотки в привычном смысле, а скорее строгой, сосредоточенной привлекательности – высокие скулы, прямой нос, тёмные брови, собранные в тугой пучок пепельные волосы. Глаза были серыми и очень внимательными. Она молча выслушала короткие указания врача, кивнула и повернулась ко мне с небольшим металлическим подносом.

Я увидел шприцы. Она набрала лекарства из ампул, её движения были точными и быстрыми. Ни слова, ни улыбки. Профессиональная отстранённость. Первый укол – в плечо, чуть ниже погона. Острая, но терпимая боль. Второй – следом. После третьего, сделанного с таким же бесстрастным выражением лица, в тело начало медленно вползать странное тепло, а потом и тяжесть. Мысли гасли, я почувствовал, как контроль над собой ускользает. Попытался внутренне сопротивляться, но лекарства делали своё дело. Веки налились свинцом. Последнее, что я увидел, – это спина молодого фельдфебеля, отходящего к следующей койке, и профиль медсестры, уже поворачивающейся ко мне, чтобы поправить одеяло. Потом сознание сползло в тёмную, бездонную яму.

Глава 11

Я проснулся от тишины, но это была обманчивая тишина. Не мертвая, как в степи, а густая, насыщенная звуками: за стенкой брезента слышались приглушенные голоса, лязг котелков, отдаленный, ровный гул генератора. В самой палатке – прерывистый храп, хриплое дыхание, чей-то сдавленный стон. И ровные, мягкие шаги по земляному полу – медсестра. Она двигалась между койками, поправляла одеяла, шептала что-то успокаивающее по-немецки.

Я лежал не шелохнувшись, слушая. Шаги приблизились. Я замер, дыхание сделал глубоким и ровным, как у человека в тяжёлом сне. Почувствовал на себе её взгляд – внимательный, оценивающий. Пауза. Потом шаги удалились к выходу, брезент зашуршал – она вышла.

Только тогда я приоткрыл глаза. В палатке царил полумрак, горела одна керосиновая лампа, подвешенная к центральной стойке. Видны были ряды коек, тёмные фигуры на них. Раненых человек девять или десять. Никто не смотрел в мою сторону.

Медленно, под грубым одеялом, моя левая рука снова поползла к правому предплечью. Пальцы нащупали плотную повязку, край раны под ней. Я снова аккуратно, но решительно раздвинул пальцами начинающие срастаться края разреза. Тёплая, липкая волна крови тотчас заполнила повреждение. Хорошо. Теперь рана снова была «свежей».

Я ждал. Время тянулось мучительно. Шаги вернулись – она снова делала обход. Я снова превратился в бесчувственное тело. Почувствовал, как она остановилась у изголовья моей койки, её присутствие было почти осязаемым. Потом она снова ушла. На этот раз надолго.

Когда в палатке стало совсем темно и даже лампа была притушена, я начал двигаться. Сначала просто повернул голову, осматриваясь. Никто не шелохнулся. Осторожно, без единого звука, соскользнул с койки на прохладный земляной пол. Ноги дрожали от долгой неподвижности, но я заставил их слушаться. Крадучись, как тень, добрался до полога палатки и отодвинул край брезента ровно настолько, чтобы выглянуть одним глазом.

Ночь. Но для моего зрения – не полная тьма. Звёздный свет, рваные облака – этого было достаточно, чтобы мир обрёл чёткие, хотя и монохромные очертания. Лагерь раскинулся передо мной, огромный и живой.

Чёткие ряды палаток, десятки тентованных грузовиков, выстроенные как на параде. Угловатые, низкие силуэты бронетранспортеров. И танки. Я насчитал с десяток Pz IV, их длинные стволы торчали в небо, как чёрные пальцы. Дальше, у самого края лагеря, стояли приземистые, массивные тени – вероятно, противотанковые или зенитные орудия. Всюду двигались люди: патрули, часовые у техники, клубящийся дымок костров, у которых грелись солдаты.

И самое главное – недалеко от лазаретной палатки, за рядом грузовиков, я разглядел огороженный участок. Колючая проволока в два ряда. У входа, освещённый тусклым фонарём, стоял часовой с винтовкой на плече.

Ну вот. Я почти у цели.

Холодный расчет, как всегда, пришел на смену первому всплеску надежды. Если Ваньки здесь нет – всё это безумие было зря. А времени на поиски в другом месте уже не будет. Эту мысль я отогнал прочь. Он здесь. Должен быть здесь. Иначе… иначе и думать не надо.

Я впился глазами в огороженный участок, изучая его. Подходы были отвратительными. Открытое пространство, освещённое не только звёздами, но и парой тусклых фонарей на столбах. Часовой у входа – это только то, что видно. Наверняка по периметру ещё патрули ходят. И даже если проскочишь к проволоке – что дальше? Резать её? Подкоп? Всё это требует времени, инструментов и тишины, которой здесь не было.

Мысли метались, выискивая лазейку. Можно попробовать просто подойти ближе, рассмотреть… Форма майора не вызовет подозрений, а вот как быть с языком? Мычать?

Именно в этот момент краем глаза я уловил движение. Из-за выстроенных в рядок танков, вышла знакомая фигура в сером. Девушка-медик. И направлялась она прямо к лазарету.

Не раздумывая, я отпустил брезент, и рванулся обратно к своей койке. Быстро лег и замер, закрыв глаза и выровняв дыхание.

Шаги приблизились. Зашуршал брезент. Я сквозь полуприкрытые ресницы видел, как силуэт девушки замер на мгновение, осматривая помещение, а потом направился прямо ко мне. Она остановилась у изголовья. Я почувствовал её взгляд на своей повязке, на лице. Потом лёгкое прикосновение пальцев к запястью – проверка пульса. Замерев, она что-то тихо прошептала, поправила одеяло, и её шаги снова удалились.

Я же, выждав какое-то время, вновь поднялся. Просвет в пологе брезента был моим окном в реальность, и я смотрел в него до самого рассвета, не смыкая глаз. Мысли, как псы на привязи, метались вокруг одной и той же точки: колючка. Лезть напролом – верная смерть. Значит, оставался единственный путь – мне нужно получить возможность двигаться по этому лагерю. Пусть под присмотром, пусть с оглядкой, но двигаться. Для этого мне предстояло «ожить». Но не до конца. Я должен был стать для них живым призраком, офицером, которого контузия вышибла из реальности: не слышит, не говорит, не помнит. Безобидной развалиной, которая может ходить.

Утром в палатку вошли двое. Молодой фельдфебель-врач и с ним новый. Офицер, майор медицинской службы, лет сорока пяти. Лицо – резкое, интеллигентное, а глаза… холодные, серые. Казалось они видели всё и сразу. В руках у него был чёрный саквояж.

Молодой что-то тихо доложил, кивнув в мою сторону. Старший молча подошёл. Его осмотр был не в пример вчерашнему – медленный, тихий и всевидящий.

Он просто стоял и смотрел мне в лицо. Я уставился куда-то сквозь него, в пустоту, позволив взгляду стать стеклянным и бессмысленным. Потом его пальцы, сухие и твёрдые, взяли меня за подбородок, повернули голову к свету. Я обмяк в его руке, как тряпичная кукла. Он ощупывал мой череп, шею, ища гематомы. Потом из саквояжа появился неврологический молоточек. Постукивания по колену, по локтю. Нога дёрнулась сама по себе, когда он ударил ниже коленной чашечки – рефлексы работали без моего участия.

А потом началось самое страшное. Он достал камертон, щёлкнул им, и вибрирующий металл приблизился к моему правому уху. Звук был пронзительным и ясным. Я не дрогнул. Не моргнул. Он перенёс камертон к левому уху – та же история. Потом встал сзади и повторил. Я продолжал смотреть в ту же точку на противоположной стене, хотя звон буквально сверлил мозг. Затем он резко, громко и очень чётко бросил мне прямо в лицо:

– Wie heißen Sie?

Я даже бровью не повёл. Взгляд остался пустым. Он щёлкнул пальцами перед моими глазами – я не среагировал на движение. Дотронулся холодным кончиком пинцета до кожи на шее – я дёрнулся, но это был просто спазм от холода, не более того.

Он отстранился, и в его ледяных глазах я увидел не подозрение, а клинический интерес. Потом он взял мою правую руку, стал разматывать повязку. Внутри всё похолодело. Рана, которую я ночью снова разворошил, открылась его взгляду – воспалённая, сочащаяся сукровицей, абсолютно «свежая». Он тихо, с профессиональным любопытством, хмыкнул. Что-то сказал молодому коллеге, возможно озвучил вывод, который, судя по интонации, был в мою пользу. Он обработал её снова, наложил чистый бинт, тщательно и аккуратно.

Закончив, старший врач сделал шаг назад. Его взгляд скользнул по мне в последний раз и разразился длинной тирадой.

Похоже, вердикт. Звуки обрушивались на меня потоком гортанных, отрывистых слогов, в которых я не мог выловить ни единого знакомого корня. «Amnesie» – амнезия, это я как-то выцепил из контекста. «Offizier» – офицер, понятно. Остальное было сплошной, густой стеной непонимания. Я мог лишь следить за их лицами, за интонацией, за жестами.

Молодой врач что-то спросил, его взгляд метнулся на меня, потом на старшего. Тот в ответ медленно, весомо покачал головой. Резкое, отрицательное движение. Потом старший заговорил снова, его речь была размеренной, диктующей. Он указал пальцем на меня, и сделал широкий, размашистый жест рукой, как бы очерчивая пространство вокруг. Потом тот же палец приложил к своему виску и повёл им от глаза вперёд, сопровождая это каким-то пояснением. Молодой врач согласно кивнул, его взгляд стал более сосредоточенным, оценивающим.

Всё это я ловил краем сознания, продолжая сохранять пустой, отсутствующий взгляд. Внутри же всё сжималось в холодный, тугой комок. Они что-то решали. Что-то важное. И я не знал что. Старший врач произнёс последнюю фразу, кивнул в мою сторону и развернулся к выходу. Его уход словно снял какое-то давление. Молодой фельдфебель ещё секунду постоял, изучая меня с новым, чуть более острым интересом, потом тоже повернулся и вышел, бросив через плечо короткое распоряжение дежурной сестре.

Я остался лежать, слушая удаляющиеся шаги и гул собственной крови в ушах. Так что же они постановили? Может обнадеживаю себя зря, но судя по жестам, мне разрешили двигаться.

Пролежав еще с полчаса, пока на улице окончательно прояснилось и началась утренняя суета, я решился на первый шаг, тем более действительно была необходимость выйти. Медленно, будто преодолевая невероятную тяжесть, я сначала просто перевернулся на бок. Никто не обратил внимания. Потом, упираясь здоровой левой рукой, подтянул ноги и сел на краю койки. Голова кружилась, но теперь уже не от лекарств, а от напряжения. Я сидел, опустив плечи, уставившись в грязный пол, и ждал.

Девушка-медик сидела на своём табурете у входа. Она подняла голову от книжки, её серые глаза на мгновение задержались на мне. Я замер, готовый в любой момент снова рухнуть на подушку. Но она ничего не сказала. Её взгляд был оценивающим, профессиональным: «Пациент принял вертикальное положение». Она не улыбнулась, не кивнула, просто вернулась к чтению, но я почувствовал, что её внимание теперь приковано ко мне, как датчик, отслеживающий малейшее движение.

Я посидел так, давая понять, что это не спонтанный порыв, а мучительный процесс. Потом, с глухим стоном, который сорвался сам собой, поставил босые ноги на прохладный земляной пол. Мурашки пробежали по коже. Опираясь на койку, поднялся. Колени слегка дрожали – это была не совсем игра, тело затекло от долгой неподвижности. Сделав несколько мелких, шаркающих шажков, я двинулся к выходу, к полоске яркого дневного света у края брезента.

Медсестра снова подняла глаза. На этот раз она слегка нахмурилась, будто решая, стоит ли вмешиваться. Но вердикт старшего врача, видимо, перевесил. Она не стала меня останавливать.

Я откинул край брезента и шагнул наружу. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Я стоял, пошатываясь, давая глазам привыкнуть.

Именно в этот момент мимо, по утоптанной дорожке между палатками, прошли двое рядовых. Они несли большой бак с чем-то дымящимся. Увидев меня, они замерли на полуслове, прервав свой разговор. Их глаза скользнули по моей форме, задержались на майорских погонах. Реакция была мгновенной и отточенной. Оба выпрямились в струнку, каблуки щёлкнули друг о друга. Правые руки резко взметнулись к голове, пальцы чётко прижались к козырьку пилотки в строгом, безошибочном воинском приветствии. Их лица стали напряжённо-серьёзными.

– Herr Major! – отчеканил один, чуть старше.

– Herr Major! – чуть смазаннее, но так же чётко, подхватил второй.

Я не отреагировал. Просто стоял, глядя сквозь них, словно они были частью пейзажа – невидимыми, не имеющими значения. Всего секунда, один неверный взгляд, кивок или жест – и всё. Но моя роль спасала. Контуженный, глухой, выпавший из реальности офицер. Он не обязан отвечать на приветствия. Он их даже не замечает.

Солдаты, не получив ответа, замялись на секунду, потом опустили руки. На их лицах промелькнуло непонимание, смешанное с легким пренебрежением. Беззвучно переглянувшись, они снова подхватили свой бак и пошли дальше, уже не разговаривая.

Я остался стоять, медленно переводя взгляд по лагерю, который в лучах солнечного света открылся передо мной во всей своей чёткой организованности. И понял, что первый, самый страшный барьер взят. Я вышел. Они видели меня. И они приняли мою игру.

Окрыленный этим выводом, я, пройдя чуть дальше, снова остановился, опираясь плечом о столбик палатки, и позволял глазам медленно, будто с трудом, фокусироваться на окружающем мире. Лагерь кишел, как гигантский муравейник. Всюду – движение, гул, лязг. Солдаты в мышисто-серых мундирах сновали между палатками, таская ящики, чистя оружие, собираясь у походных кухонь, от которых тянуло густым запахом горохового супа. Тентованные грузовики стояли рядами, будто на смотру. Между ними, приземистые и угловатые, замерли бронетранспортеры. Дальше, на отдельной площадке, высились танки. Не только знакомые Pz IV, но и несколько более лёгких машин, вероятно, Pz III или что-то подобное.

Сделав паузу, я снова пошёл, почти поплыл, по краю тропы, шаркая ногами, изображая человека, который едва управляет своим телом. Мои глаза, казалось бы, стеклянные и ни на чём не задерживающиеся, на самом деле считывали всё: расположение пулемётных гнёзд на импровизированных вышках из брёвен, маршруты караулов, количество техники. Я двигался зигзагами, будто не в силах выбрать путь, иногда останавливался, бессмысленно глядя на колесо грузовика или на котелок, висящий над костром.

И тогда я увидел знакомого офицера. Гауптмана. Он со своим подручным пытал меня на том аэродроме откуда мы с Олегом угнали мессершмитт. Сейчас же он вышел из одной из центральных палаток, отдавая какие-то распоряжения унтеру. Высокий, сухощавый, с холодным лицом и едва заметным шрамом вдоль скулы. Его взгляд скользнул по моей фигуре, по майорским погонам, задержался на лице. На долю секунды. В его глазах не вспыхнуло ни узнавания, ни даже интереса. Только плоское, равнодушное скольжение – от одного объекта к другому. Больной, контуженный старший офицер, бродящий без дела, – его не заинтересовал. Он что-то коротко бросил унтеру, кивнул в сторону танковой стоянки и развернулся, уходя прочь, не оглядываясь.

Я тоже не выказал интереса, и пройдя чуть дальше, миновав ряды стандартных грузовиков, оказался на краю танковой площадки. Сначала показалось, что это просто низкая, приземистая бронированная будка. Но нет – у неё были гусеницы, короткие и широкие. Самоходка. Но какая-то… корявая. Она стояла чуть в стороне, будто стесняясь, её корпус был необычно низким, почти прилипшим к земле. Лобовая плита, сильно наклонённая назад, а над ней, смещённая к правому борту, торчала не пушка, а скорее длинный, костистый ствол в массивной маске. Орудие калибром никак не меньше 75 миллиметров, если не больше.

Но самое странное было в её верхе. Вместо полноценной башни – низкая, открытая сверху рубка, сколоченная, казалось, из бронелистов. Сверху она была прикрыта только брезентом, натянутым на дуги. Из-под него виднелась часть орудийной казённой части и сиденье наводчика.

От танков, с их угрожающими профилями, мои неуверенные шаги понесли меня дальше, к восточной окраине лагеря. Здесь шум техники и голосов постепенно стихал, уступая место иному, более гнетущему звуку – тишине, прерываемой лишь редким кашлем или приглушенным стоном.

Два ряда колючей проволоки, натянутой между толстыми, врытыми в землю столбами. За забором – вытоптанная до твёрдого глиняного цвета земля, и на ней – те, ради кого я затеял это безумие.

Близко я не подходил, остановившись метрах в тридцати будто случайно, и уставившись в пустоту где-то над их головами. Но глаза впивались в каждую деталь. Их было человек пятнадцать, может, чуть больше. Измождённые, серые фигуры, лишённые индивидуальности. Одни сидели на голой земле, сгорбившись, обхватив колени руками, и раскачивались с едва заметной амплитудой. Другие стояли, прислонившись к деревянным столбам поддерживающим навес, некоторые лежали. Одежда на всех была грязной, местами порванной. Многие были босы. Все – с опущенными головами. Никто не разговаривал.

Я скользил взглядом от одной сгорбленной спины к другой, от одной бесформенной тени к следующей, пытаясь угадать в очертаниях хоть что-то знакомое. Рост, манера держать голову, ширина плеч… Но расстояние и тень от навеса превращали лица в неразличимые тёмные пятна.

Я заметил и охрану. Двое часовых с винтовками за спиной неспешно прохаживались по внешнему периметру проволоки. На углу забора, на деревянной вышке, под крышей из досок, сидел третий, его силуэт вырисовывался на фоне бледного неба, а рядом угадывался приземистый контур пулемёта. Они не проявляли особой бдительности, разговаривали между собой, курили.

Простояв так, казалось, вечность, но на самом деле всего пару минут, я медленно, с трудом, как будто вспомнив что-то, развернулся и поплёлся обратно, в сторону гула лагеря.

Глава 12

Деревянная будка с вырезанным в двери ромбом стояла на самом краю лагеря, там, где уже начиналась высокая, пожухлая трава. Я добрел до нее, и когда справив нужду, вышел, в двух шагах, поджидая, стояла медсестра.

– Kommen Sie mit, Herr Major.

Она не стала ждать ответа, которого и не могло быть, а просто взяла меня под локоть, и повела обратно, мимо тех же танков, мимо тех же грузовиков, мимо солдат, которые на этот раз лишь искоса бросали взгляды, не прерывая своих занятий. Мы шли медленнее, чем я двигался сам, – она подстраивалась под мою показную слабость.

В лазарете ждал фельдфебель-врач. Он что-то недовольно бросил медсестре, та ответила короткой фразой. Его осмотр был беглым: приложил руку ко лбу, заглянул в глаза, потрогал пульс на запястье. Его лицо оставалось сосредоточенным и холодным. Он что-то сказал, глядя на мою повязку. Медсестра подошла к походному шкафчику, достала шприц и три ампулы. Стекло холодно блеснуло в тусклом свете. Она быстрыми, точными движениями набрала жидкость из ампул – одну за другой. Лекарство было разным: одна жидкость прозрачная, другая – чуть желтоватая.

Я не сопротивлялся. Не было смысла. Когда игла вошла в мышцу плеча, я лишь чуть вздрогнул, позволив этому спазму сойти за естественную реакцию. Уколы были сделаны один за другим: в плечо, в предплечье здоровой руки, и последний – глубоко в мышцу бедра. Боль была острой, но кратковременной.

Фельдфебель что-то коротко сказал, похлопал медсестру по плечу и вышел. Она помогла мне лечь, поправила одеяло. Постояла недолго, глядя на мое лицо. В ее взгляде мелькнуло что-то сложное – не сочувствие, а скорее любопытство, будто она разглядывала сложный, но неисправный прибор.

Потом молча вышла.

Я лежал и ждал. Тяжесть накатывала волнами, каждая следующая глубже предыдущей. Звуки лагеря за стенкой брезента стали густыми, тягучими, отдаленными. Храп раненых превратился в ровный, монотонный шум, похожий на шум моря. Мысли, еще минуту назад острые и ясные – проволока, часовые, приземистая самоходка, – начали расползаться, терять форму. Я пытался цепляться за них, но они ускользали, как жирные черные рыбы в мутной воде.

Последним ощущением перед тем, как провалиться в черную, липкую бездну, стало сожаление. Я так и не разглядел Ваньку. И теперь время, драгоценное время, будет украдено сном.

Проснулся от холода. В палатке было темно и тихо, только прерывистое, хриплое дыхание одного из раненых нарушало безмолвие. Я лежал неподвижно, приходя в себя, пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли воедино.

Уколы. Меня усыпили. Надолго? Определить было невозможно. По полной тишине снаружи – глубокая ночь, может предрассветные часы.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, я повернул голову. Ночник у входа светил тускло, медсестры на ее табурете не было. В палатке, кроме раненых, никого.

Тогда я начал шевелить пальцами ног, руками, оценивая состояние. Слабость в наличии, но та дремучая одурь, что накатила после уколов, отступила. Я медленно поднялся с койки, и шаркая босыми ногами, вышел из палатки. Лагерь спал, если не считать редких огней у постов и мерного шага патрулей вдалеке. Я снова поплелся к деревянной будке на краю лагеря – логичное место для ночного визита. Тело двигалось автоматически, изображая ту же показную слабость, но голова работала как никогда.

Справив нужду, я вышел и, вместо того чтобы сразу возвращаться, замер, будто дезориентированный, глядя в темноту. Потом, неуверенными, шаркающими шагами, двинулся не вдоль рядов палаток, а по краю, туда, где видел колючую проволоку.

Ночь была моим союзником. Звездного света хватало чтобы видеть. Я приблизился к забору ближе, чем днем – метров на пятнадцать, остановившись возле засохшего дерева.

За проволокой было тихо. Фигуры под навесом сливались в темные бугорки. Но одна из них шевелилась. Не лежала, а сидела, прислонившись к столбу, и ее плечи мелко, беспрестанно дрожали. Что-то в очертаниях этой сгорбленной спины, в постановке головы, показалось знакомым.

Я сделал еще несколько шагов вперед, вышел из тени. Лунный свет упал на лицо того человека. Молодое, но искаженное опухолью и ссадинами. Один глаз заплыл, губа была разбита. Но я узнал его. Эдик. Наш, станичник, один из тех, кто ушел с Ванькой в тот рейд.

Внутри всё словно оборвалось. Инстинкт требовал броситься к проволоке, спросить про сына. Но я понимал, – один неверный звук, жест – и всё пропало.

Поэтому я просто стоял, заставляя себя дышать ровно, сохраняя пустое выражение лица. Просто контуженный офицер, забредший не туда. Но мои глаза, казалось, впивались в Эдика, пытаясь силой воли передать хоть что-то: я здесь. Я вижу тебя.

Он поднял голову. Его единственный здоровый глаз, тусклый и безжизненный, скользнул по моей фигуре, по немецкой форме, и так же безучастно опустился вниз. Он не узнал. Не увидел за майорскими погонами, в полумраке, своего. Видел только врага. Еще одного немца, который смотрит на него, как на вещь.

Не выдержав, я сделал невольный шаг вперед, рука сама потянулась – не знаю зачем, может, просто обозначить хоть какой-то жест.

– Sie! Was machen Sie hier?

Резкий, грубый голос прозвучал прямо за спиной. Я обмер, медленно, с преувеличенной неловкостью поворачиваясь.

Часовой. Молодой парень в каске, с винтовкой на ремне. Его лицо было не столько злым, сколько озадаченным. Он тыкал пальцем в сторону лазарета, потом в меня, что-то быстро и сердито говоря. Смысл был ясен: что вы тут делаете, господин майор? Вам не положено здесь быть. Возвращайтесь.

Я уставился сквозь него, изображая полное непонимание. Сделал вид, что пытаюсь обойти его, чтобы снова посмотреть в сторону загона для пленных.

Солдат нахмурился, его недоумение сменилось раздражением. Он шагнул ко мне, решительно взял под локоть – так же, как до этого делала медсестра, но грубее, без тени почтительности.

– Zurück. Ins Lazarett. Sofort.

Его голос не оставлял сомнений. Он развернул меня и, не выпуская, повел прочь от проволоки, назад, к рядам палаток. Я не сопротивлялся, позволив телу обмякнуть, изображая покорность и слабость. Но когда я оглянулся в последний раз, краем глаза, Эдик уже снова сидел, уткнувшись лбом в колени, одинокая дрожащая тень за колючей стеной.

Часовой довел меня почти до самого лазарета, бросил короткое, отрывистое:

– Bleiben Sie hier! – и, убедившись, что я больше не двигаюсь, ушел, время от времени оборачиваясь.

Я постоял еще мгновение, а зайдя под брезент, рухнул на койку.

Эдик жив. Значит, и другие… значит, и Ванька… мог быть здесь.

Мысли кружились, как пойманные в клетку птицы, бились о стены невозможного. Вытащить сына из-за колючей проволоки, посреди вражеского лагеря, под носом у сотен солдат… Каждая придуманная схема рассыпалась при первом же взгляде на реальность.

Утром пришла медсестра с миской теплой овсяной каши и ломтем черного хлеба. Я ел медленно, механически, изображая ту же апатию. Рана на предплечье, которую я снова потревожил ночью, ныла тупым, назойливым огнем. Хорошо, что ныла. Это был мой щит.

Вскоре после завтрака в палатку вошел фельдфебель. Взгляд был более сосредоточенным, чем вчера. Он снова осмотрел рану, кивнул, видимо, удовлетворенный ее видом, и сел на табурет рядом с койкой.

– Verstehen Sie mich? – спросил он четко, глядя мне прямо в глаза.

Я уставился в пространство за его левым плечом, в луч пыльного солнечного света, пробивавшегося сквозь щель в брезенте. Он вздохнул, достал из кармана карандаш и небольшой блокнот в серой обложке. Сунул их мне в руки.

– Schreiben Sie. Ihren Namen. Einheit. – Он сделал вид, что пишет в воздухе, указывая на бумагу.

Я держал карандаш неуверенно, как ребенок, и провел им по бумаге несколько бессмысленных загогулин. Потом бросил карандаш и блокнот на одеяло, отвернувшись к стенке палатки.

Фельдфебель что-то пробормотал себе под нос – в его тоне сквозило раздражение. Он забрал карандаш с блокнотом, постоял еще мгновение, глядя на мою спину, и развернулся к выходу.

Именно в этот момент полог палатки откинулся, и внутрь шагнул еще один человек. Я оцепенел. Это был знакомый мне гауптман.

Он вошёл не спеша, как хозяин, осматривая помещение беглым, оценивающим взглядом. Его лёгкая полевая форма, в отличие от запыленной формы фельдфебеля, сидела безупречно, будто только что от портного. Лицо – резкое, с тонкими губами и высокими скулами. Те самые глаза: бледно-серые, прозрачные, лишенные какого-либо тепла. Они не просто смотрели – они сканировали, впитывали детали и тут же их анализировали. На его левой щеке, от скулы почти до угла рта, виднелся тонкий, белый шрам.

Рядом с ним, как тень, стоял подручный с плеткой. Молодой, с аккуратными чертами лица и холеными руками. На нем были офицерские хромовые ботинки, на которых даже пыль степных дорог, казалось, не решалась задержаться. В его взгляде, скользнувшем по раненым, читалось то же знакомое брезгливое равнодушие, что и тогда, когда он вытирал мою кровь со своего сапога.

Фельдфебель вытянулся, щелкнув каблуками.

– Herr Hauptmann!

Капитан кивнул фельдфебелю, не удостоив его взглядом. Его глаза остановились на мне. Он не узнал меня, но его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем на других.

Мир сузился до точки. Я продолжил смотреть сквозь него, позволяя взгляду расфокусироваться.

Капитан что-то тихо спросил у фельдфебеля, не отводя от меня глаз. Тот что-то ответил, вероятно, пересказывая вердикт старшего врача: контузия, амнезия, глухота.

Подручный с плеткой флегматично осматривал палатку, явно скучая.

Капитан выслушал, кивнул.

На его лице не было разочарования или удовлетворения – только легкая, почти незаметная складка между бровями. Он что-то коротко бросил фельдфебелю, кивнул в мою сторону. Фельдфебель ответил:

– Jawohl, Herr Hauptmann!

И тогда капитан повернулся, чтобы уйти. Но в самый последний момент, уже почти у полога, он снова обернулся. Его ледяной взгляд скользнул по мне в последний раз, задержавшись на майорских погонах на моей гимнастерке.

Потом он исчез за брезентом, пропуская внутрь ослепительную полосу летнего солнца и гул проснувшегося лагеря, а за ним, не глядя по сторонам, скрылся и его молчаливый подручный.

Я остался лежать, стараясь дышать ровно, но сердце колотилось так, словно пыталось вырваться из груди. Он не узнал. Но он почуял. Эта мысль засела в мозгу и не давала покоя. Я лежал, глядя в потолок из брезента, где солнечный свет рисовал дрожащие блики, и чувствовал, как под притворной апатией бурлит паника.

Весь день прошел в этом порочном круге: кровать, попытка мыслить и мучительное безмыслие. Мозг, зажатый между необходимостью действовать и полной невозможности хоть каких-то движений, выдавал лишь пустые, лихорадочные всполохи. План? Какой мог быть план? Украсть оружие и устроить стрельбу? Немыслимо. Поджечь склад? Бесполезно. Любое действие, выходящее за рамки роли тихого идиота, вело прямиком к провалу.