Текст книги "Чужие степи – часть девятая (СИ)"

Автор книги: Клим Ветров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Пытаясь найти выход, за день я трижды добредал к деревянной будке на краю лагеря.

Первый раз – утром. Я ковылял медленно, по-стариковски, но глаза под полуопущенными веками сканировали все вокруг, выискивая щели в охране, слабые места. Но стоило моей траектории хоть на градус отклониться в сторону загона для пленных, как откуда-то появлялся тот же молодой часовой или его напарник. Не грубо, но настойчиво они направляли меня обратно к «правильному» пути, к туалету и обратно. Их действия стали рутинными: увидели бродячего майора – мягко развернули. Я был для них не опасностью, а досадной помехой – старший офицер, которого приходится пасти, как заблудшую овцу.

Второй поход – после полудня. Я вышел, изображая еще большую дезориентацию, шатаясь и останавливаясь, будто теряя нить. Может, смогу подобраться ближе под видом того, что просто заблудился? Не вышло. Из тени палатки караульных вынырнул уже знакомый фельдфебель из лазарета. Он не сказал ни слова, лишь взял меня под локоть с выражением усталого терпения на лице и проводил до самой палатки, усадив на койку твердым жестом: сиди.

Третий раз – вечером. Краем глаза я видел, как у загона с пленными что-то происходит – туда зашли два солдата, вывели одного… Сердце бешено заколотилось. Ванька? Ноги сами понесли меня в ту сторону, уже почти забыв притворную походку. Я успел сделать всего несколько резких шагов, прежде чем передо мной, словно из-под земли, выросла фигура унтер-офицера. Не часового, а именно унтера, с нашивками и холодными глазами.

– Herr Major. Das ist verboten, – сказал он четко, без тени почтительности, блокируя путь своим телом. Его рука легла на кобуру. Он не кричал, не толкал. Он просто констатировал факт и ждал моего повиновения.

В этот момент я не просто изображал – я действительно почувствовал, как разум на мгновение затмевается туманом бессильной ярости. Но инстинкт самосохранения сработал быстрее. Я заморгал, смотря сквозь него, повернулся и поплелся обратно, шаркая ногами по пыльной земле. Спиной я чувствовал его тяжелый, оценивающий взгляд. И понимал: они уже не просто следят. Они меня «пасут».

Вечером, как по расписанию, пришла медсестра. Три укола. Жжение в мышцах, накатывающая волна химического отупения. Я не сопротивлялся. Внутри уже не было ярости, лишь ледяная, всепроникающая усталость и горечь. Я проигрывал. Проигрывал битву за время, за пространство, за сына.

Лекарство втянуло меня в глубокий сон, в котором я снова лежал на земляном полу блиндажа на аэродроме. А напротив стоял Он. Неясный силуэт, но я знал, кто это. И слышал его голос – ровный, безразличный, задающий один и тот же вопрос.

Потом – удар в живот. Воздух с хрипом уходил, и я видел сверкающие, безупречно чистые голенища сапог его подручного. Того, с плеткой. Тот стоял рядом, поправляя перчатку, и его лицо было искажено не злобой, а скучающим отвращением, будто он убирал паутину.

– Говна ты гестаповская… – пытался я прошипеть во сне, но губы не слушались, выдавая лишь кровавый пузырь.

И снова удар. Плеткой. По лицу. Я чувствовал, как горячая струйка ползет по виску. Подручный наклонялся, и я видел его ухоженные пальцы, достающие из кармана белоснежный платок. Он тщательно, с какой-то болезненной педантичностью, вытирал кончик плетки, а потом – носок своего сапога. Его губы шевелились, он что-то говорил тихим, вкрадчивым голосом, но слов я не различал, только интонацию – спокойное, бытовое осуждение «беспорядка».

Потом в поле зрения возникало лицо капитана. Он листал не словарь, а какие-то бумаги. Смотрел на меня, потом на бумаги. Его ледяные глаза сузились. Он что-то сказал подручному. Тот кивнул, и его плетка описала в воздухе короткую, свистящую дугу…

Дергаясь, я пытался увернуться, и это движение тела в реальности – этот слабый, непроизвольный спазм – и выдернуло меня из плена кошмара прямо в его центр.

Я лежал, не дыша, уставившись в ледяные глаза, нависшие надо мной. Во рту был привкус крови – то ли ощущение от сна, то ли от того, что я прикусил губу. Все тело ныло призрачной болью от только что пережитых ударов.

И тогда, медленно, как сквозь туман, я начал различать другие детали. Темнота в палатке была неполной. Кроме света у входа, был еще один источник – слабый отсвет на полированной коже, на металле. Я повел глазами, не двигая головы.

Кроме гауптмана, по периметру моей койки, отступив на шаг, стояли трое. Солдаты. Пехотинцы в полной выкладке, в касках. Стволы их автоматов не были направлены прямо в меня, но пальцы лежали на спусковых скобах. В тусклом свете их лица были безличными масками, но я чувствовал их взгляды, тяжелые и ожидающие.

Глава 13

Капитан не шевелился еще несколько секунд, выжидая, впитывая мой ужас. Потом его тонкие губы растянулись в безрадостной гримасе. Он заговорил, и его голос, тихий и спокойный, резал тишину корявыми, неуверенными звуками чужого языка.

– Ви… гезунд… здоров, герр майор? – произнес он. Его бледные глаза сверкнули – он был явно доволен собой.

Инстинкт заставил меня снова натянуть маску пустоты. Я уставился сквозь него, позволив губам приоткрыться в глупом, безвольном выражении.

Капитан хмыкнул, разочарованно. Он бросил короткую, отрывистую фразу на немецком своему подручному, офицеру с холеными руками.

Тот шагнул вперед. Его лицо выражало все то же брезгливое равнодушие.

– Капитан спрашивает, как твое… здоровье, – произнес он по-русски. Его речь была медленной, с акцентом, но куда более понятной, чем у начальника. Он подбирал слова, видимо, вспоминая их. – Ты… слышишь? Понимаешь?

Я продолжал смотреть в никуда, играя глухого идиота. Но сердце бешено колотилось.

Капитан, не дождавшись реакции, резко кивнул солдатам.

Меня схватили. Грубо, без церемоний. Две пары рук впились в меня, стащили с койки на ноги. Я обмяк, пытаясь изобразить слабость, но они уже несли, почти волокли. Боль в ране рванула по предплечью, я не смог сдержать короткий, сдавленный стон. Подручный капитана усмехнулся вполголоса, сказав что-то по-немецки.

Меня вытолкнули из лазарета в теплую летнюю ночь. Солдаты с автоматами шли по бокам. Капитан – впереди, его подручный – следом, нашёптывая ему что-то на ухо, вероятно, комментируя мое «поведение».

Мы подошли к большой штабной палатке. У входа, кроме часового, нас уже ждал третий человек. Немолодой, в очках, с планшетом под мышкой. Переводчик?

Меня втолкнули внутрь. В палатке горело несколько ламп, отбрасывая резкие тени. За стол сел капитан, его подручный встал по правую руку, а очкарик – по левую, откашлявшись и приготовив карандаш.

Капитан что-то сказал, глядя на меня. Его слова были быстрыми и жесткими.

Переводчик кивнул и перевел ровным, безэмоциональным голосом, без акцента:

– Капитан Вебер говорит: ваш спектакль окончен. Он знает, что вы не тот, за кого себя выдаете. Вопрос лишь в том, кто вы на самом деле и что вам здесь нужно.

Я сидел на табурете, ссутулившись, уставившись в трещины на столешнице, ожидая удара.

Переводчик ровным, лишенным интонации голосом передавал слова капитана:

– Капитан спрашивает: ваше настоящее имя и звание. Ваша часть. Откуда вы взяли эту форму.

Пауза. Я молчал.

– Цель вашего проникновения в лагерь. С кем вы здесь должны были встретиться.

Снова пауза. Подручный капитана переминался с ноги на ногу, его пальцы нетерпеливо барабанили по столешнице.

– Кто ваш командир. Где находятся остатки вашего подразделения. Какие у вас были задачи после угнанного самолета.

Капитан Вебер наблюдал за мной, не шелохнувшись. Его лицо было каменной маской. Он не выглядел раздраженным моим молчанием. Скорее… заинтересованным.

После последнего вопроса, на который последовала та же мертвая тишина, он медленно откинулся на спинку складного стула и что-то коротко сказал, не повышая голоса.

Переводчик перевел:

– Капитан говорит: упрямство – это достойно уважения. Но глупо.

И затем капитан сделал неожиданный жест. Он кивнул солдату у входа и произнес пару фраз. Тот исчез за пологом. В палатке воцарилось напряженное молчание. Я готовился к худшему, внутренне сжимаясь в комок. Сейчас начнется.

Но солдат вернулся. В его руках был поднос. На нем стоял жестяной кофейник, две простые кружки, печенье на тарелке и… две темные, плотные сигары в целлофане.

Капитан взял кофейник и налил в обе кружки густой, черный, дымящийся кофе. Аромат, горький и насыщенный, заполнил палатку. Он поставил одну кружку перед собой, другую – медленно, с легким стуком, передо мной. Затем взял одну сигару, обрезал кончик перочинным ножом, прикурил от лампы, сделал глубокую затяжку. Дым тяжелыми кольцами поплыл вверх. Вторую сигару он положил рядом с моей кружкой.

Переводчик, глядя на меня своими невыразительными глазами за стеклами очков, произнес:

– Капитан предлагает вам выпить кофе. И выкурить сигару. Как офицер – офицеру. Он говорит, что у него много вопросов, но нет желания… портить вечер. Пока.

Я смотрел на кружку. Пар поднимался над темной поверхностью, закручиваясь в призрачные спирали. Запах был не просто запахом кофе – это был запах конца игры. Моей игры. Притворство контуженного идиота лопнуло, как мыльный пузырь, стоило ему привести меня сюда, под свет ламп, в окружение солдат и с переводчиком. Дальше тянуть эту жалкую комедию не было смысла. Это только унижало. Если уж конец, то пусть он будет достойным.

Медленно, уже без прежней показной слабости, я поднял руку. Движение было четким, уверенным. Пальцы обхватили горячую жесть кружки. Я поднес ее к губам, отхлебнул крепкого, горького кофе, почувствовал, как тепло растекается по желудку. Затем поставил кружку на стол с твердым, отчетливым стуком. Больше никаких шаркающих движений, стеклянного взгляда. Я смотрел на капитана Вебера не сквозь, а прямо в его бледные, анализирующие глаза. Маска сорвана. Пусть видит, что под ней.

Капитан заметил перемену мгновенно. Его взгляд заострился, в нем вспыхнул азарт хищника, почуявшего, что добыча перестала убегать и повернулась к нему лицом. Он что-то сказал, не отрываясь от меня.

Переводчик, поправив очки, перевел ровным голосом:

– Капитан говорит: вот и наступила ясность. Вы цените хороший кофе. Значит, вы человек положения. Вы – офицер. Не так ли?

Вопрос висел в воздухе. В голове мелькнуло Нестеровское: «ваше высокоблагородие»

Я откинулся на табурете, скрестив руки на груди. Рана на предплечье горела, но я не обращал внимания. Голос, когда я заговорил, был низким, хрипловатым от долгого молчания, но абсолютно твердым, без тени притворства.

– Полковник, ответил я.

Капитан Вебер замер. Слово было знакомым. На его лице промелькнуло редкое выражение – не просто удовлетворение, а почти торжество. Он отложил сигару, наклонился вперед, его ледяные глаза блестели.

– О-оо! – вырвалось у него, и он попытался повторить по-русски, коверкая звуки с откровенным усилием: – Вашье… благеродие!

Это прозвучало как грубая попытка дотянуться до моего ранга, и в этом была своя наглость. Но теперь я не был тем, кого можно унижать косноязычием. Я позволил губам тронуться в едва уловимой, холодной усмешке. Не презрительной, а скорее снисходительной, как учат нерадивого подчиненного. Я медленно, отчетливо произнес, растягивая слова, вкладывая в них весь вес мнимого звания:

– Вы-со-ко-бла-го-ро-ди-е.

Капитан Вебер не смутился. Напротив, он медленно кивнул, впитывая коррекцию, и этот кивок был полон нового, более опасного уважения. Он поймал не просто шпиона. Он поймал старшего офицера. Ценного. И, что важнее, того, кто перестал скрываться и теперь представлял собой совсем другую, более сложную и интересную цель. Он взял свою сигару, сделал затяжку, выпустил дым кольцом и что-то быстро и тихо сказал переводчику, не сводя с меня пристального взгляда.

– Высоко-бла-го-род-ие, – повторил он уже более четко, словно усвоив урок. Потом перешел на немецкий, и переводчик тут же заговорил своим безжизненным голосом:

– Капитан говорит: честь имею представиться. Гауптман Мартин Вебер. А вы, господин полковник, отдадите честь правде? Ваше настоящее имя? Хотя бы имя.

Я держал паузу, глядя на дымок его сигары. Игра была тонкой. Полное молчание теперь выглядело бы глупо. Но и называть настоящее имя не было никакого желания.

– Михаил, – сказал я нейтрально.

– Михаил, – повторил капитан Вебер, кивнув, как будто поставил галочку в невидимом формуляре. – Хорошее, сильное имя. Царское.

Он сделал паузу, взял свою кружку, отпил кофе.

– Я много читал, – неожиданно заговорил он через переводчика, отводя взгляд к тенистому углу палатки. – Ваших классиков. Достоевского. Толстого. Правда, в переводе. Теряются, наверное, оттенки. Но… сила мысли – она сквозь любой язык пробивается.

Я насторожился. Куда он клонит?

– Они все задавались одним вопросом, – продолжал Вебер, его голос через переводчика звучал почти задумчиво. – В чем смысл… Существования такого… несовершенного человечества. Как вы думаете, господин полковник? Вы ведь тоже образованный человек. В чем смысл?

Вопрос был странный, я даже слегка подвис. В душной штабной палатке, под взглядами автоматчиков, враги обсуждают смысл бытия. Во мне не было ненависти к нему в этот момент. Не было даже страха. Был только расчет. Как шахматист, оценивающий ход противника. Он предлагал разговор на равных, пусть и фальшивый. Значит, эту возможность нужно использовать.

Я взял свою сигару. Обрезал кончик тем же ножом, что лежал на столе, прикурил от пламени лампы. Горьковатый дым заполнил легкие. Я смотрел не на Вебера, а куда-то в пространство, изображая глубокомыслие, но на самом деле давая себе время, ибо классиков читал только в школе, да и то, так, через пень колоду.

– Смысл… – начал я медленно, выдыхая дым. – Вопрос глобальный, капитан. Может, в стремлении создать что-то, что переживет тебя. Семью. Дом. Государство. – Я сделал паузу и перевел взгляд прямо на него. Его лицо было внимательной маской. – Но вот что мне интересно. У вас, у немцев, каков смысл… здесь? В этой степи? Захватить забытую богами станицу? Зачем она вам? Что в ней такого ценного, что ради этого стоит убивать и умирать?

Капитан Вебер замер на секунду. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули. Он перевел взгляд на переводчика, потом снова на меня. В его ледяных глазах промелькнуло что-то сложное – не гнев, а скорее удивление, смешанное с переоценкой. Он не ожидал такого поворота. Не ожидал, что пленный, только что «раскрывшийся», будет задавать стратегические вопросы.

Он откашлялся и заговорил чуть медленнее, подбирая слова, которые переводчик тут же озвучивал:

– Станица… Это не просто точка на карте, господин полковник. Это узел. Транспортный, возможно… ресурсный. Информация бывает разной. Иногда нужно взять… тихое место, чтобы услышать далекие голоса. Иногда – перекрыть дорогу, по которой эти голоса идут. – Он сделал паузу, его взгляд стал еще более пронзительным. – А что вам в этой станице? Почему вопрос о ней для вас… более важен, чем вопрос о смысле бытия?

Я затянулся сигарой, давая дыму медленно выйти. Его ответ был уклончивым, но в его глазах, в этом мгновенном замешательстве, я прочитал нечто иное. Не стратегическую хитрость, а… неведение. Глубинное, фундаментальное.

Он играл в свою игру на поле, но, кажется, даже не понимал, где находятся границы этого поля. Он говорил о станице как о тактической цели, но не осознавал сам контекст её существования. Контекст нашего общего кошмара.

И тогда я решился на прямой вопрос.

– Капитан, – сказал я тихо, отложив сигару. – Вы вообще понимаете, где оказались? Мы все. Вы, я, станица, ваши танки в степи, самолеты. Вы понимаете, что это за место?

Даже переводчик на секунду задумался, его безэмоциональная маска дрогнула, и он быстро перевел мой вопрос, вложив в интонацию, кажется, собственную тревогу. Подручный капитана перестал барабанить пальцами. Солдаты у входа стали еще неподвижнее.

Капитан Вебер замер. Но не так, как замирают от страха или непонимания. Он замер, как хищник, уловивший новый, незнакомый запах. Его ледяные глаза сузились, сканируя мое лицо, ища следы безумия или блефа. В них не было растерянности. Был холодный, почти научный интерес.

Он откинулся на спинку стула, сложил пальцы домиком перед грудью.

– Место? Географические координаты имеют значение для логистики и карт. Метафизические же координаты… – он сделал легкий, пренебрежительный жест рукой, – … интересны философам. У нас есть приказ. У нас есть цель. Место – это лишь точка приложения силы. И если в этом… месте… нет силы, способной нам противостоять, – его губы тронула тонкая, холодная усмешка, – то это делает нашу задачу лишь проще. Освобождает от лишних условностей.

Он сделал паузу, взял свою кружку, отпил, никогда не отрывая от меня взгляда.

– Вы говорите так, будто мы заблудились. Мы не заблудились, господин полковник. Мы пришли. И если старый мир со всеми его правилами и… «нормальностью» остался где-то там, за горизонтом, – он кивнул в сторону стенки палатки, – то здесь, на этой новой земле, нам предоставляется уникальная возможность. Построить порядок без оглядки на рухнувшие империи. Чистый, рациональный порядок. Вы говорили о государстве как о смысле? Так вот. Здесь можно построить государство-мечту. Совершенное детище ариев. Третий Рейх.

От его слов мне стало физически холодно. Это было не отрицание реальности. Это было её чудовищное, логичное принятие и извращение. Он не сомневался, не боялся. Он видел в этой ловушке, в этом параллельном кошмаре – не тюрьму, а чистый лист. Поле для самой безумной из своих имперских фантазий, лишенное привычных противовесов.

– Хорошо, – сказал я, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. – Допустим, вы решили строить свой… Рейх. Места вокруг много. Идите хоть к морю, хоть на северный полюс стройте свои идеальные города. Зачем вам именно эта станица? Тем более, – я намеренно сделал паузу, глядя на его безупречный мундир, – что вы, как профессиональный военный, должны понимать: даже если вы ее возьмете, это вам очень тяжело дастся. Цена будет высока. Вы не находите?

Капитан Вебер выслушал перевод, допил кофе и поставил кружку на стол. Его лицо снова стало бесстрастным, но в глазах светилась та же холодная убежденность.

– Цена всегда высока, когда речь идет о фундаменте, – ответил он через переводчика. – Мы можем построить город из камня. Но из чего мы построим его народ? – Он откинулся, его взгляд скользнул по мне, оценивающе. – Вы же наверняка понимает, в нашем корпусе – одни мужчины. Женщин из нашего мира практически нет. Это биологический и социальный тупик. Станица же… по нашим данным, в ней достаточно женщин. Здоровых, фертильных. Да, часть, возможно, погибнет при штурме. Это печально, но… приемлемо. Оставшихся хватит.

Я замер, осознавая. Все мрачные догадки оказались жалкими попытками ума. Реальность была проще, примитивнее и от этого в тысячу раз ужаснее. Они пришли не за землей. Не за стратегической позицией. Они пришли за «инкубатором».

– Зачем вам эти женщины? – спросил я, и в моем голосе, несмотря на все усилия, прозвучала горечь. – Вокруг полно местных племен, селений. На любом рынке рабов можно купить или просто забрать сотни, тысячи. Красивых, молодых. Для чего лить кровь?

Капитан Вебер усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а жесткая, полная презрительного превосходства.

– «Местные»? – он произнес это слово через переводчика с оттенком брезгливости. – Да, мы уже… познакомились с местным населением. Дикари. Живут в грязи, молятся деревьям, их язык – набор примитивных звуков. Они – часть этого дикого мира. Биологический материал? Возможно. Но нам нужны не просто самки, господин полковник. Нам нужны матери. Воспитательницы. Носительницы культуры.

Он выпрямился, и его речь через переводчика приобрела лекционный, назидательный тон.

– Женщина из дикого племени, даже если она будет оплодотворена арийцем, родит дикаря. Её утроба даст жизнь телу, но её ум – пуст. В нем нет понятий о долге, дисциплине, истории, музыке, чистоте. Она не сможет передать ребенку ничего, кроме своих примитивных инстинктов и страхов. Она будет пугаться электрического света, а не видеть в нем символ прогресса. Она будет кормить ребенка суевериями, а не знаниями. – Он говорил это с ледяным спокойствием, как о доказанном научном факте. – Кровь важна. Но почва, на которую падает семя, и садовник, который его взращивает, – важнее. Женщины из вашей станицы… они из нашего, из цивилизованного мира. Пусть и враждебного, пусть где-то отсталого. Но они знают, что такое дом, семья, долг. Они умеют читать, шить, вести хозяйство в цивилизованном понимании. Они могут стать основой. Передать нашим детям не только гены, но и… каркас цивилизации. Дикарка же родит только нового дикаря, даже с голубыми глазами. А нам это не нужно. Нам нужно совершенство.

В палатке, после слов капитана, стало максимально тихо. Они не просто хотели завоевать. Они хотели переплавить, использовать самое святое – женщин, матерей – как расходный материал для своего «совершенного» будущего. И станица была для них не целью, а ресурсом. Единственным в этом мире ресурсом, который мог дать им то, чего им не хватало: «цивилизованных» матерей для их безумного проекта.

Я смотрел на его спокойное, уверенное лицо и понимал, что никакие доводы о жестокости, о бессмысленности кровопролития здесь не сработают. Он уже все взвесил, всё просчитал. Для него это был вопрос эффективности, целесообразности. И станица, с её женщинами, была самым эффективным решением этой задачи. Впервые за весь этот абсурдный разговор я почувствовал ненависть к этому холеному немцу. И он, глядя мне в глаза в этот момент, уловил перемену в моём настроении.