Текст книги "Пасьянс на красной масти"

Автор книги: Кирилл Шелестов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

В отличие от него, наш московский директор чувствовал себя как рыба в воде. Звали его Юрий Дергачев. Он был моим ровесником, из тех умненьких, ушлых, циничных московских мальчиков, которые произрастают в столичной интеллигентской среде, заканчивают МГУ или МГИМО, к тридцати годам защищают докторские диссертации и прилипают к какой-нибудь богатой структуре или политическому деятелю, обычно отвечая за связи с общественностью. Они готовы писать – а иногда и пишут – законы для правительства и рекомендации по запуску ракет в космос, но не в состоянии справиться ни с одним самостоятельным поручением, даже таким незатейливым, как покупка хлеба в булочной на углу.

Лучшего человека для представительства найти было трудно. Обладая кучей полезных связей, от клерков в президентской администрации до владельцев столичных притонов, Дергачев сводил нас в Москве с нужными людьми, передавал взятки и готов был мчаться в любую командировку по первому нашему зову. При этом, правда, он непрерывно предлагал нам грандиозные проекты, вроде приобретения земли на Кубе, которые в отдаленном будущем сулили баснословные прибыли, и беззастенчиво откручивал на своих расходах. Порой мы подумывали о том, чтобы его заменить, но тут возник голландский проект, и он оказался как нельзя кстати.

Губернатор с любопытством посмотрел на слащавого Дергачева, перевел взгляд на взволнованного Хенриха, с почтением взиравшего на него снизу вверх, пожал им руки и одобрительно кивнул. Смотрины его удовлетворили.

Для нас они приготовили два лимузина, а для чиновников подогнали скромный микроавтобус. В первый автомобиль уселись губернатор, Гозданкер и Храповицкий, при этом вышколенный Дергачев успел распахнуть перед губернатором дверцу машины, опередив неторопливого водителя-голландца в форменной фуражке. Плохиш, Дергачев, Хенрих и я забрались во второй лимузин.

– Ты че, братан, какой зашуганный? – обратился Плохиш к Хенриху. – С похмелья, что ли?

– Он губернатора боится, – пояснил Дергачев, фамильярно хлопая по плечу сидевшего рядом с ним Хенриха.

– А че его бояться? – удивился Плохиш, сам недавно вышедший из оцепенения, в которое его повергала близость Лисецкого. – Он че, не человек, что ли? Тоже денег хочет, как и мы. Только больше.

– Я не губернатора боюсь, – серьезно возразил Хенрих. – Я не хочу, как будто, обманывать и говорить неправду. Я не большой специалист по разводу коров…

– Опять за свое! – перебил Дергачев, вздыхая.

– Слышь, брось ты это! – посоветовал Плохиш. Он надеялся каким-нибудь образом приклеиться к нашему грандиозному проекту и потому держал нашу руку. – Тебе че, больше всех надо?

– Мне не надо больше всех! – поспешно ответил Хенрих, не поняв слов Плохиша и пугаясь упавшего на него подозрения в жадности. – Мне надо, как все. Как всех, – поправился он.

– Во рожа наглая! – возмутился Плохиш. – Мы тут пыряем с утра до вечера, на нарах паримся, а он, слышь, гаврилу нацепил и уже доляну требует, как у всех! Ты лучше показывай, где тут анашу продают!

Гаврилой бандиты называли галстук, о чем, естественно, Хенрих не имел понятия. Он совсем стушевался и вжался в спинку сиденья.

Проживание предполагалось раздельное. Для нас был заказан «Краснопольский», расположенный в самом центре города, на Королевской площади, а свиту поместили в дешевые номера трехзвездочного отеля неподалеку.

– Будьте под рукой, но не зарывайтесь! – напутствовал их Лисецкий, расставаясь с подчиненными у входа в наш отель. – Через час ждите нас здесь. Поедем на экскурсию.

Мышонку был забронирован отдельный номер, но он, подхватив свой маленький чемоданчик, сразу же побежал в губернаторский свит. Едва мы успели переодеться, принять душ и выпить по чашке кофе, Лисецкий отменил запланированную совместную экскурсию по городу, которую предполагалось провести силами Хенриха. Погода в Амстердаме стояла прохладная, моросило, и Мышонку, не взявшему с собой теплых вещей, понадобилось срочно купить свитер.

Поджидавшие нас у входа в «Краснопольский» чиновники были отправлены в свободное плавание, а мы двинулись по магазинам на пешеходной улице.

4

– У них есть что-нибудь из чистой шерсти? – недовольно спрашивал Лисецкий. – Например, из ангорки. Хенрих, узнай!

Хенрих покорно переводил. Пестрой толпой мы стояли в маленьком магазинчике на заполненной туристами пешеходной улице в центре Амстердама и загораживали дорогу остальным покупателям. Нас толкали, мы по-русски отпихивались в ответ.

Три продавца, бросив всех других клиентов, поочередно бегали на склад и обратно, пытаясь угодить раздраженному губернатору.

– У них нет вещей из чистой шерсти. Например, из ангорки, – смущенно улыбаясь, переводил Хенрих ответы продавцов. Он уже заметно утомился. – Это не есть очень подходящий магазин для дорогих вещей. Которые товары из чистой шерсти для вас, лучше искать на другой улице.

– Скажи им, что в Париже уже давно не носят синтетику! – потребовал Лисецкий, брюзгливо подбирая губы. – Скажи, что они отстают от жизни!

– Да репу им пробить, и всех делов! – встрял Плохиш. – Ну че ты зенки вылупил, черт нерусский! – обратился он к взмыленному высокому парню-продавцу, который смотрел на него не понимая. – Обкурился, небось, с утра анаши-то? Знаю я вас, барыг! Кстати, Хенрих, ты узнай, как тут у них насчет крыши? А то я смотрю, борзые они больно!

В отличие от него, я полагал, что наглыми были отнюдь не продавцы. Но поскольку нахождение в свите Лисецкого подразумевало либо горячее одобрение всего им сказанного, либо молчание, я старался как можно реже открывать рот.

Зато Лисецкий говорил без умолку. И где бы мы ни появлялись, он непрерывно учил отсталых голландцев,

как им следует жить и развиваться в соответствии с требованиями времени и его, Лисецкого, взглядами. Он явно был убежден, что ничто так не укрепляет авторитет гостя, как критика в адрес хозяев.

Ему, например, не нравилось, что на главной площади города слишком много оборванцев, хватающих за полы туристов и предлагающих героин и кокаин. Он не понимал, почему в дорогом отеле зонты только продают, а не дают бесплатно на время прогулки, как это принято повсеместно. И, наконец, он считал глупостью, что в его номере работает лишь централизованная система вентиляции и отсутствует кондиционер с обогревом. При температуре в комнате двадцать градусов он, Лисецкий, вымерзал как мамонт.

Что касается последнего пункта, то здесь вся наша делегация разделяла негодование нашего скептически настроенного предводителя. Вообще миф о русской морозостойкости не имеет под собой никакой почвы. На самом деле, русские гораздо более теплолюбивы, чем жители Южной Африки. Во, время наших знаменитых морозов мы отнюдь не гуляем по улицам, как наивно полагают европейцы, а стараемся отсиживаться в помещениях, где температура поддерживается не ниже тридцати градусов тепла. Оказавшись же за порогом, мы кутаемся в меха и даже, пробежав от крыльца до машины, ощущаем себя героями, повторяющими подвиг генерала Карбышева.

Хенрих послушно воспроизводил на местном наречии замечания губернатора. Храповицкий одобрительно кивал. Плохиш, уже успевший выкурить пару косяков, таращил глаза, поминутно сообщал, что его «накрыло капитально», и шепотом интересовался у меня, когда же мы отправимся в красный квартал узнать, как там насчет картошки. Так теперь Плохиш именовал проституток, оставаясь в русле наших новых сельскохозяйственных устремлений. Я пытался делать вид, что не имею к нашей группе никакого отношения, и, под предлогом рассматривания витрин, постоянно отставал.

В России манера Лисецкого капризничать и поучать воспринималась как должное. Но мы находились в Голландии, и восторга от нашего пребывания здесь почему-то никто не испытывал.

Через пару часов хождения по магазинам мы накупили Мышонку ворох свитеров разного цвета и фасона и пару кожаных курток. Платил за них, конечно же, Храповицкий.

С отвращением взирая на выбранные Мышонком предметы гардероба, он шепотом проворчал мне, что в Амстердаме нет приличного шоппинга, а потому свой следующий проект мне лучше придумывать в связи с Миланом, Парижем или Лондоном. Я попробовал возразить, что в Париже не разводят коров, но Храповицкого это не убедило.

– Какая разница, на чем наживаться! – сердито ответил он. – Если нет коров, давай закупать барахло! Будем проводить это как спецодежду.

Чувствовалось, что идея приобретения спецодежды в Милане на средства областного бюджета нравится ему больше, чем то, чему нам предстояло посвятить себя в ближайшие годы. Справедливость требует признать, что ненасытного Мышонка покупки тоже не сделали счастливее. Возможно, впрочем, что она просто копировала Лисецкого. Во всяком случае, она брюзгливо морщилась и так же, как он, поджимала губы.

– Где Лисецкий ее откопал? – спросил я у Ефима, заметив, что его коробит от капризов Мышонка.

– Дочь давней приятельницы, – негромко ответил Ефим. – Лет двадцать назад у Егора был роман с матерью. А теперь пришла пора подрастающего поколения. – Он скабрезно ухмыльнулся.

– А мать в курсе их отношений? – удивился я.

– А то бы! – фыркнул Ефим. – Она же их и сводила. Устраивает безбедное будущее беспутного чада.

Попутно выяснилось, что по-английски среди нас приемлемо изъяснялись трое: Хенрих, Дергачев и я. Игорь Назаров, глава областного департамента международных отношений, тоже знал английский, но он относился к низшей расе подчиненных губернатора и в нашу группу не входил. Кстати, мы несколько раз сталкивались с ними троими на пешеходке, но, при виде нас, они поспешно шарахались в сторону, стараясь не попадаться на глаза Лисецкому.

Храповицкий и губернатор объяснялись преимущественно жестами, а Плохиш – матом. И то и другое особого успеха у местного населения не имело. По-голландски же и вовсе говорил один Хенрих. На нем и лежала основная тяжесть общения.

5

Покончив, наконец, с покупками, мы, плотно набившись в микроавтобус, отправились в Валендам, популярное курортное местечко на берегу залива, когда-то бывшее рыбацкой деревушкой. Здесь на тесных улочках вплотную друг к другу красовались аккуратные свежевыкрашенные домики и на каждом шагу торговали сувенирами и рыбой, выловленной поблизости и приготовленной в местных коптильнях. По скоплению туристов на один квадратный метр Валендам вполне мог соперничать с Амстердамом.

В ресторане отеля, стилизованном под огромную старинную голландскую избу с деревянными перекрытиями, нас ждал стол у окна с видом на унылый серый залив. Подошла официантка, пожилая, толстая голландка в национальном костюме. По совету Хенриха мы заказали разные сорта местной рыбы. Лисецкий потребовал винную карту, однако «Шато Лафит Ротшильд Гран Крю», которым он хотел поразить воображение Мышонка, в меню не оказалось, и он опять принялся выражать свое недовольство.

Хенрих прокашлялся.

– В сельском хозяйстве Нидерландов работает около одного процента населения страны, – заученно начал он. – Почти восемьдесят процентов экспорта составляет сельскохозяйственная продукция. Из нее на первом месте цветы, на втором – рыба, на третьем – молочная продукция.

Он перевел дыхание, удовлетворенный своим вступлением, и промокнул лысину салфеткой.

– Надои молока в Голландии в среднем в два раза больше, чем есть в России, – продолжил он, приободряясь. – Это объясняется условиями, как коровы питаются и содержатся. Живут. У нас коров кормят специальными смесями из такого комбикорма, – он с трудом выговорил непривычное слово, – и такого зерна, я не знаю, как по-русски это сказать, которое остается, после того как из него сделали спирт…

– Самогон, короче, гоните? – не утерпел Плохиш. Лисецкий, занятый поглаживанием костлявых бедер Мышонка, оторвался и взглянул на Хенрика так, словно видел впервые.

– Да ладно, – отмахнулся он. – Завтра на месте все и посмотрим. Нам целый день по коровникам лазить!

Но Хенрих, начав свою партию, к которой он столь тщательно готовился, уже не мог остановиться.

– Коровы у нас не едят дикую траву, – рапортовал Хенрих. – Которая растет на лугу. Это не принято так. Так вредно. Им дают приготовленную еду. Заранее. Несмотря, что это дороже.

– Братан, тебя че так развезло? – удивился Плохиш. – Вроде, не пил еще.

Дергачев, наш московский директор, пнул Хенриха под столом. Хенрих ойкнул, испуганно огляделся и замолчал, погрузившись в тягостные раздумья.

– Ефим, как ты смотришь на то, чтобы выпить какой-нибудь местной настойки? – весело обратился Храповицкий к Гозданкеру. – Только покрепче?

– С тобой, Володенька, я готов хоть одеколон пить, – с готовностью отозвался Гозданкер. Он уже называл Храповицкого ласковым уменьшительным именем.

– А комбикорм тут на закуску подают? – подмигивая Хенриху, поинтересовался Плохиш.

Все засмеялись. И лишь Лисецкий насупился. Видимо, приглашая тайком от нас в поездку Гозданкера, он был уверен, что они с Храповицким быстро дойдут до поножовщины, что обеспечит губернатора и захватывающим зрелищем, и поприщем для деятельности по их примирению. Но они, как назло, не дрались. И вне привычной ему атмосферы придворных интриг Лисецкий нервничал.

Кажется, губернатор уже жалел о том, что взял Ефима и, как и любой политик, беспокоился по поводу возможности тайного сговора за своей спиной. Однако задирать Храповицкого губернатор не решился. И потому переключил свое внимание на Гозданкера.

– Что-то ты, Ефим, веселый сегодня? – подозрительно спросил Лисецкий. – Поделился бы с нами радостью.

– Хорошая компания – всегда радость, – уклончиво ответил Гозданкер. Его улыбка сразу стала напряженной.

Официантка принесла заказ и начала расставлять многочисленные блюда с рыбой.

– А че это у нее за ошейник? – спросил Плохиш, указывая на массивное желтое ожерелье у нее на шее. – Хенрих, братан, спроси, а?

Хенрих спросил.

– В этой деревне все местные жительницы носят такие, – перевел он ответ. – Это старинное золото. Они получают его в наследство от матерей, а те – от своих матерей. Бабушек. В холле висит портрет первой владелицы этого ресторана. Жены хозяина. Она изображена в таком же ожерелье.

– Интересно, сколько оно стоит? – оживился Храповицкий. – Я бы жене купил. А то она скоро приезжает.

Хенрих обратился к официантке. Польщенная вниманием гостей, та добродушно улыбалась и охотно отвечала.

– Она точно не знает, – вновь перевел он. – Но думает, около десяти тысяч долларов.

– Байки травит! – убежденно заявил Плохиш. – Туристов разводят! Откуда у этих лохов золото?! Латунь, гадом буду!

– Ефим, – вдруг встрепенулся Лисецкий с хитрым видом. – А почему бы тебе не приобрести такое ожерелье? Ты же совсем не бедный человек! Банкир, как-никак! Подарил бы его Мышонку. Для тебя же это не деньги!

Гозданкер дернулся от неожиданности.

– Я здесь не самый богатый, – пробормотал он, стараясь выглядеть шутливым.

– При чем тут самый богатый или нет! – наседал на него Лисецкий. – Может, и не самый богатый, зато самый жадный!

– И может быть, не самый жадный, – возразил Ефим, задетый грубостью губернатора. И многозначительно посмотрел на Лисецкого.

– Ты на кого намекаешь?! – вскипел губернатор. – Ты, смотри, не забывайся! А то дружба – дружбой!…

– Прошу прощения, – спохватился Гозданкер. – Я просто так, к слову.

– Давайте, я куплю, – предложил Храповицкий. С присущей ему быстротой реакции он воспользовался ситуацией, чтобы в очередной раз продемонстрировать преимущество дружбы с ним, а не с Гозданкером. – Хенрих, поговори с ней на эту тему.

Ефим вспыхнул, но промолчал. Хенрих вступил в переговоры с официанткой.

– Она не может продать, – сообщил он наконец. – Память о матери. Семейная реликвия.

Глаза Гозданкера злорадно блеснули.

– Говорил я, туфта! – торжествующе заметил Плохиш. – Шнягу тискает! Боится, что мы после докопаемся и ей предъявим по полной программе. Весь кабак на фиг разнесем!

– Тварь старая! – вдруг вспылила Мышонок. Она с вожделением следила за переговорами Хенриха с пожилой женщиной и теперь не скрывала своего разочарования. – Просто пожадничала! Жаба ее давит! А врет, что реликвия!

– Да ты не переживай, – утешил ее Лисецкий, почему-то довольный, что она злится. – Мы тебе что-нибудь другое купим.

– Да мне и не очень нужно было! – не могла успокоиться Мышонок. Ее глаза от ярости косили еще больше. – Просто ненавижу таких старых дур. Особенно одну.

– Это какую же? – с несколько театральным любопытством осведомился Лисецкий. Кажется, он предчувствовал ответ и нарочно подзадоривал.

– Сам знаешь, – дерзко ответила она. – Стерва! Всю жизнь мне изломала!

– Ты на мою жену намекаешь? – Лисецкий был в восторге.

– На кого же еще! – огрызнулась Мышонок.

Возникла неловкая пауза, и только губернатор ликовал.

– Распустились они тут, – заговорил Плохиш, приступая к еде. Он заметил, что губернатора, который начинал к нему привыкать, забавляют его бандитские ухватки, и потому прикидывался уголовником больше обычного. – Сразу видно, живут без всяких понятий. Продавать, слышь, она не хочет! Лепит че попало! Да кто ее, в натуре, спрашивает! Взять хозяина в плен, посадить в подвал! Враз бы все притаранил!

Губернатор расхохотался. Гозданкер, который когда-то давно имел опыт подобного общения с Плохишом, поскучнел и насупился. Воспоминания о методах убеждения, используемых Плохишом, не доставили ему радости.

– Вот молодец! – одобрил Плохиша Лисецкий, хлопая его по плечу. – Надо тебя ко мне в администрацию взять. Главой департамента! Порядок мне наведешь. Как ты думаешь, Ефим?

– Ну, раз вы так считаете, то можно, – пожал плечами Гозданкер. Он еще больше нахохлился. Шутки обоих его коробили.

– Обязательно! – не унимался Лисецкий. – Не все же твоим родственникам вокруг меня сидеть! Скоро уже от них жизни не будет.

Ефим переменился в лице. Храповицкий незаметно толкнул меня в бок. Я обернулся на него. Он рассеянно смотрел по сторонам, изучая сидевших в зале, и, казалось, не слышал, о чем идет разговор.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Когда мы возвращались назад, мне позвонила Ирина.

– Привет, как ты там развлекаешься? – спросила она.

Я кинул взгляд на губернатора, болтавшего с Мышонком на переднем сиденье автобуса, и прикрыл трубку рукой.

– Я бы так это не назвал, – ответил я сдержанно. – Здесь довольно прохладно. Ветрено. Гроза, наверное, будет.

Я говорил голосом телеведущего, читающего прогноз погоды.

– Тебе неудобно разговаривать? – догадалась она. – Может быть, мне перезвонить позже?

– Да нет, все в порядке. На самом деле, я очень рад.

– У меня тут полно новостей, – продолжала она. – Представь, вчера заявился Сява! Он же теперь, после того как Ломового убили, главный в бригаде. Опять выслушивала эти идиотские угрозы, вперемежку с предложениями работать с ними.

– Чем закончилась беседа? – забеспокоился я.

– Да ничем! Я его выгнала!

– Это рискованно, – отозвался я встревоженно.

– Да пошел он! – воскликнула она сердито. – Надоели мне эти бандиты! К тому же я завтра хочу улететь в Москву.

– Зачем?

– Просто так! Развеяться! Ты же бросил меня. – В голосе ее зазвучал укор. – Я скучаю. Места себе не нахожу. Я тебя люблю.

Я покосился на Храповицкого, который, прикрыв глаза, делал вид, что дремлет.

– Я тоже! – признался я, понижая голос. Храповицкий по моей интонации сразу обо всем догадался. Он, конечно, не мог упустить такую минуту.

– Андрюха! – встрепенувшись, заорал он на весь автобус. – Хватит болтать, тебя Ольга с Ленкой ждут!

– Замолчи, балбес! Какая Ольга! – зашипел я.

– Теперь мне ясно, чем ты там занимаешься, – упавшим голосом произнесла Ирина.

– Да не слушай ты его! – начал оправдываться я. – Он нарочно тебя дразнит!

– Ты пойдешь к девчонкам или нет! – не унимался Храповицкий. Остальные радостно смеялись.

– Не буду тебе мешать! – холодно прервала она. – Желаю приятного вечера.

В трубке раздались гудки. Я пихнул Храповицкого и выругался.

В Амстердам мы вернулись уже в начале одиннадцатого.

2

– А сейчас мы начинаем секс-тур! – объявил Лисецкий, едва мы высадились у отеля. – Раз уж мы сорвали экскурсию по городу, то должны хотя бы увидеть своими глазами настоящий разврат! Хенрих, ты назначаешься нашим проводником по злачным местам.

Все сразу приободрились. Мышонок ринулся в номер переодеваться. Когда она появилась вновь в короткой юбке и черных чулках, то выглядела так, что Лисецкий вполне мог закончить секс-тур ее осмотром.

Свой поход мы начали с визита в кофе-шоп, где купили несколько косяков с марихуаной и пустили их по кругу. Даже Лисецкий пару раз затянулся. Судя по тому, как мастеровито подкуривал Мышонок, губернатор вполне мог кое-чему поучиться у своей юной подруги. В конце концов, Лисецкий отнял у нее сигарету, сообщив, что ей хватит.

Потом мы отправились на шоу в «Каза-Россу». Мы шли тесными улочками, глазея на освещенные витрины, в которых нам призывно улыбались и махали полураздетые проститутки всех национальностей, возрастов и объемов. Мышонок, надевший туфли с высокими каблуками, то и дело спотыкался и чертыхался. Лисецкий посмеивался.

– Гляди, какая жирная! – возбужденно кричал на всю улицу обкурившийся Плохиш, тыча пальцем в проститутку в окне. – Да ей лет-то уж сколько! Слышь, мать, хау мач? – подходил он к витрине. – Пятьдесят гульденов?! Ты че, офанарела?! Держись за щеки, а то морда лопнет! Не, не канает! За пятьдесят гульденов я тебе сам дам, куда хочешь! Только харю закрой чем-нибудь!

– А вот та, светленькая, ничего, – жеманно говорил Лисецкий. – Тебе нравится, Мышонок?

– Бабник противный! – с наигранным возмущением восклицал Мышонок, ударяя его по руке.

Лисецкий хохотал, Мышонок, выгибая спину, выкатывал плоскую грудь колесом и делал вид, что страшно ревнует. На самом деле было видно, что она в себе не сомневается.

Отстояв очередь в «Каза-Россу», мы следующий час посвятили созерцанию стриптиза и совокупляющихся пар. Глядя на позы, которые принимали участники шоу, губернатор в темноте тискал Мышонка, который увлеченно сопел. Храповицкий скучал. Мы были здесь не первый раз, и подобные зрелища давно утратили для нас прелесть новизны. Ефим, впервые за день, чуть расслабился и, забыв свою озабоченность, не сводил взгляда со сцены, временами облизывая и без того влажные губы. Плохиш откровенно наслаждался.

– Во дают! – громко шептал он. – Слышь, надо в кемпинге такое организовать! А че, в натуре, должников привезти и телок. И пусть развлекают!

Губернатор улыбался. Плохиш ему явно нравился.

– Их, наверное, на таблетках держат, – предположил Храповицкий. – На такие подвиги у нас даже Вася не способен.

– Вот пусть должники со своими таблетками и приезжают! – не унимался Плохиш. – А тоже, если вдуматься, путевая работа! Вышел на сцену и люби телок! А тут бьешься, как рыба об лед, а толку нет!

После шоу мы отправились по секс-шопам. В самом большом из магазинов Мышонок набросился на белье, которое, с моей точки зрения, отличалось от ее собственной униформы разве что ценой. Кстати, мне всегда было

любопытно, почему, например, чулки не самого высокого качества в секс-шопе стоят в два раза дороже таких же, продаваемых в магазине женского белья. Очевидно, уже входя в интим-магазины, люди ощущают особую атмосферу запрета и готовы за это платить больше.

С каждой новой вещью Мышонок, не стесняясь нас, подбегал к Лисецкому и спрашивал, нравится ли ему. Он бросал в нашу сторону косые взгляды, в которых мешалось смущение и гордость, и снисходительно кивал, изображая добродушного покровителя, терпеливого к проказам своей юной избалованной протеже. Флегматичные продавцы, видя ее азарт и прикинув на глазок возраст губернатора, взялись было предлагать им различные фаллоимитаторы, но Лисецкий обиделся и оборвал их.

Плохиш и Храповицкий отправились в глубь магазина выбирать порнофильмы, Гозданкер последовал за ними, а я остался болтать с Хенрихом.

– У вас в России настоящая демократия, – уважительно сообщил мне Хенрих. – Губернатор может позволить зайти в секс-шоп со своим подружком. Это хорошо. Свободно. Наши не пойдут. Боятся прессы. Неправильно. Почему нет? Он же не имеет жены?

– Еще как имеет! – ответил я.

Хенрих уставился на меня пораженный и надолго замолчал.

– А если в газетах узнают? – спросил он наконец.

– То им никто не позволит про это написать, – объяснил я.

Вероятно, после моей реплики во взглядах Хенриха на российскую демократию произошли некоторые перемены, поскольку дальнейшего желания обсуждать эту тему он не испытывал.

Между тем Лисецкий, видя, что остальные рассредоточились и не обращают на него внимания, бочком приблизился к прилавку, где были разложены наручники, веревки для связывания и плетки. Он что-то быстро взял, потом опять положил, оглянулся и, наконец, остановился на кожаных ремнях и кнуте. Стараясь быть незаметным, он сунул все это продавцам, упаковывавшим покупки Мышонка в черные пластиковые пакеты.

Поскольку Лисецкий принципиально никогда и нигде за себя не платил, видимо считая это ущербом своему достоинству, то Храповицкому пришлось отдать что-то около полутора тысяч долларов за ту ерунду, которой Мышонок надеялся развлекать губернатора короткими амстердамскими ночами.

Из магазина мы вышли в половине первого. Храповицкий и Плохиш были решительно настроены продолжить праздник. Ефим тоже изъявил готовность присоединиться. Но у губернатора, распаленного всем увиденным и близостью эротичного Мышонка, возникли другие планы. Он прижал к себе Мышонка и прерывисто вздохнул.

– Завтра трудный день, – сообщил он. – С утра в поля, потом еще эти технологии смотреть. Надо выспаться!

Мы проводили их до отеля, простились, пообещали не опаздывать к завтраку и отправились в ночной клуб.

3

Признаться, я не понимаю, каким образом в Амстердаме удается выживать ночным клубам, если весь центр города представляет собой не что иное, как один огромный ночной клуб.

Заведение, в котором мы оказались, являло собой что-то среднее между «Миражом» Быка и «Фантомом», где мы подрались с Виктором. По сравнению с московскими заведениями такого рода, здесь было веселее, гаже и дешевле. Полутемное помещение со сценой в зеркалах было просторным, но мебель – старая и вытертая. Цветные прожектора слепили, музыка, разумеется, оглушала.

Правда, девушек здесь было раза в три больше, чем в наших ночных клубах. Пока одна раздевалась у шеста, с десяток танцевали на барной стойке и в проходах. И еще не менее двадцати полуголых дам бродили туда и сюда, маялись в ожидании посетителей и принимали невообразимые позы, демонстрируя привлекательность своих филейных изгибов. Кстати, судя по той готовности, с которой проститутки поворачиваются задом к потенциальному клиенту, эта часть тела в их ремесле гораздо важнее всего остального. Что касается лиц, то на них, кажется, вообще никто не обращает внимания.

Мы уселись в нише, на диване, пододвинув пару кресел. Посетителей, кроме нас, было немного. Двое молодых, пьяных англичан, с всклокоченными крашеными волосами время от времени бросались танцевать, что-то выкрикивая, таскали к своему столу разных девиц, но потом ни с чем отправляли их назад. Было еще трое пожилых смуглолицых арабов, которые жадно смотрели на девушек и переговаривались между собой. В углу сидел старый худой обкуренный хиппи с длинной седой косичкой, с усами и в ковбойской шляпе. Он мутным взглядом озирал зал и, кажется, с трудом понимал, где он находится.

Кстати, в отличие от русских, иностранцы не ходят в стриптиз-клубы со своими дамами. Исключение составляют разве что немолодые туристы-немцы, которым все любопытно. У нас же пригласить девушку в подобное заведение считается столь же естественным, как совместный поход в ресторан. Более того, русские девушки порой посещают ночные клубы с проститутками чисто женской компанией.

Мы заказали виски, и к нам сразу же устремилась пара весьма объемных, томных блондинок. Кокетливо раскинувшись рядом, они призывно заулыбались.

– Давно в Амстердаме, мальчики? – по-русски спросила одна.

– А можно заказать шампанское? – поспешно добавила вторая.

Официантка, чей наряд мало чем отличался от одежды стриптизерш, уже торопилась к нам с бутылкой дешевой шипучки по цене «Дом Переньон». Оплачивать заказ полагалось сразу.

– Слышь, вы бросьте на консумации пацанов разводить! – перекрикивая музыку, взял быка за рога Плохиш. – Короче, сколько за ночь?

– По тысяче долларов! – с готовностью выпалила первая. – И еще надо администратору заплатить.

– Иди, гуляй! – засмеялся Дергачев. – Не позорь Родину!

– Местные по две с половиной заряжают! – оправдываясь, затараторила она. – Дешевле нас все равно не найдете!

– Да мы сюда вообще-то не экономить приехали, – сухо произнес Храповицкий, болезненно морщась при взгляде на их пышные формы.

– Кыш, кыш, – замахал на них руками Дергачев. – Нам русских девок и в Москве хватает.

– А может, оставим их, – нерешительно предложил Ефим, которому в отличие от моего шефа явно нравились толстушки.

– Эх, пропадешь ты, Ефим, через свою доброту! – ехидно отозвался Храповицкий.

Ефим обеспокоенно заглянул ему в лицо, стараясь догадаться о скрытом смысле его слов.

– Да пошли они! – отмахнулся Плохиш. – Лучше негритянок наберем! Давно хотел. Точно говорю, Хенрих? Тебе же нравятся черные? Страшные такие. Здоровенные! – Он состроил зверскую рожу и показал на метр выше своей головы.

Хенрих посмотрел на него с нескрываемой опаской. Видимо, нарисованный Плохишом портрет не пробудил в нем острого влечения. В физиономии ГТлохиша и впрямь было мало соблазнительного.

Одна из девушек, видя, что дальнейшее пребывание в нашей компании не сулит ей заработков, поднялась и обиженно отошла. Другая, русоволосая и голубоглазая с круглым крестьянским лицом и мягким носом, осталась на месте.

– А ты что время теряешь? – обратился к ней Дергачев. – Иди, поищи кого-нибудь!

– Я просто так с вами побуду, можно? – спросила она с заметным северным выговором. – Я три недели только как сюда приехала. Из Пскова. Мне девчонки помогли. Думала, заработаю маленько, а ничего не получается. Я же вообще не снимаюсь. Ну, на ночь не езжу, – пояснила она смущенно. – А танцевать мне не дают. Тут у них целая очередь. Русских не пускают. Я буду тихо сидеть.

– Как тебя кличут, болезная? – насмешливо осведомился Дергачев.

– Я не болею, – испуганно ответила она. – Меня Татьяной зовут.

– Ну ладно, сиди, – великодушно разрешил Храповицкий. – Только не приставай!

– Я не буду! – обрадовалась девушка. – Только можно мне что-нибудь поесть заказать? Чипсов хотя бы! Нам, кроме чипсов, тут ничего не разрешают. Говорят, и так толстые.

– Правильно говорят, – согласился жестокосердный Храповицкий.

4

Плохиш между тем размахивал руками, чтобы привлечь внимание рослой темнокожей девушки с мужеподобным лицом, отиравшейся возле барной стойки. Та приблизилась тяжелой походкой и устроилась рядом с Плохишом, глядя на него довольно плотоядно.