Текст книги "Плач демона вне закона (ЛП)"

Автор книги: Ким Харрисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

Глава 22.

Глухой удар от закрывшейся дверцы машины Трента нарушил осеннюю тишину, и человеческие дети, ждущие автобус на углу, на мгновение обернулись, прежде чем вернуться к своей беседе. Кто-то размазал помидор на дорожном знаке, и они обходили его по широкой дуге. Обхватив себя руками, чтобы не замерзнуть, я убрала волосы с глаз и направилась к маминому дому.

Холод от ухабистого тротуара проникал в меня сквозь носки. Вождение без туфель вызвало странные ощущения, как будто педаль газа была слишком маленькой. За время, потраченное на дорогу сюда, я замерзла, а фраза Трента о позоре, вине и смущении напомнила мне, что я была не единственной, чьей жизни это касалось. Можно сказать, начался заключительный акт этой драмы – пришла запоздалая мысль. Неудачница. Я была или позором чьей-то случайной ошибки, или результатом запланированной акции, начало которой было скрыто.

Ни один из этих двух вариантов не поднимал мне настроения. Тем более, что мой папа давно умер, оставив много возможностей для человека, который сделал мою маму беременной, чтобы начать действовать, при желании. Или, возможно, это была одна случайная ночь, когда они просто не предохранялись. Возможно, он не знал. Возможно, мама просто хотела забыть.

Дети на остановке заметили, что я в носках. Я игнорировала их крики, передвигаясь на цыпочках и ссутулившись. Осознание того, что я нахожусь на остановке, заставило меня очнуться от размышлений, когда я садилась на тот же самый автобус, который высадил детей. Я никогда не понимала, почему моя мать хотела жить в преимущественно человеческом окружении. Возможно, потому, что мой отец был человеком, и никто, наверное, не заметил бы, что он не был колдуном?

Пальцы моих ног совсем окоченели от тающего снега, когда я добралась до крыльца. Начиная дрожать, я позвонила в колокольчик и услышала его слабый перезвон. В ожидании я огляделась, затем снова позвонила. Она должна быть дома; автомобиль был заведен, и это странно, сейчас семь утра.

Теперь все дети на остановке наблюдали за мной. “Эй, это сумасшедшая дочь сумасшедшей миссис Морган”, – бормотала я, отодвигая свободный край наружной обшивки, чтобы достать запасной ключ. “Смотрите, у нее совсем нет обуви! Следы древнего человека”.

Но дверь не была заперта, и с растущим чувством тревоги я положила ключ в карман и вошла.

– Мам? – Позвала я, тепло дома коснулось моих щек.

Ответа не было, и я наморщила нос. Пахло странно – раскалившимся металлом.

– Мама? Это я! – Сказала я, повышая голос и с трудом закрывая дверь. – Извини, что опять разбудила тебя так рано. Мне надо поговорить с тобой. – Я бегло осмотрела пустую гостиную. Господи, здесь было тихо. – Мама?

Напряжение спало, когда я услышала с кухни знакомый звук пролистываемых пластиковых страниц фотоальбома.

– Ох, мама, – сказала я мягко, и двинулась вперед. – Ты опять смотрела фотографии всю ночь?

Беспокоясь, я зашагала на кухню в своих мокрых носках, скрипящих по линолеуму. Моя мама сидела за столом в линялых джинсах и синем свитере, обхватив руками пустую кофейную чашку. Ее волосы лежали в уютном беспорядке, и фотоальбом был открыт на изображении одних из наших семейных каникул с загорелыми носами и обессиленными улыбками. Она не подняла глаза, когда я вошла, и, увидев, что одна из горелок на плите ревет изо всех сил, я поспешила её отключить, резко дернувшись, когда моя нога наступила на амулет, валявшийся на полу посреди комнаты.

– Черт побери, мам, – сказала я, когда выключила горелку и почувствовала жар от металлической решетки. – Как давно она включена? – Проклятье, она была раскалена докрасна. Вот откуда шёл запах горячего металла.

Она не отвечала, и мой живот скрутило от беспокойства, когда я увидела никогда не используемую кофеварку на стойке у раковины. Это была одна из тех старых вещей, которые разогреваются на плите, из нее единственной мой папа пил кофе. Здесь был открытый мешок с землёй, готовой к использованию, а по стойке были разбросаны фильтры.

Дважды проклятье, она снова забылась в воспоминаниях.

Мои плечи резко опустились, я подняла амулет и положила его на стол.

– Мама, – сказала я, кладя руку ей на плечо, чтобы возвратить к действительности. – Мама, посмотри на меня.

Она улыбнулась мне своими покрасневшими зелеными глазами, ее лицо покрылось пятнами от слёз.

– Доброе утро, Рэйчел, – сказала она безразлично, приводя меня в уныние тем, как отличались ее голос и внешний вид. – Рановато для школы. Почему бы тебе не вернуться в постель на время?

Дерьмо. Это плохо. Хорошо бы вызвать ее врача, подумала я, затем, вдохнув глубже, почуяла, что скрывал запах горячего металла. Мое лицо застыло, и я изучала пустое выражение на ее лице. Здесь пахло жжёным янтарем.

В тревоге я получше рассмотрела амулет, который подняла с пола, затем переставила стул таким образом, чтобы я могла сидеть к ней лицом. Aл не показывался прошлой ночью, но что, если Том послал его…

– Мама, – сказал я, вглядываясь в ее лицо. – С тобой всё в порядке?

Она моргнула, и я слегка встряхнула ее от испуга.

– Мама! Aл был здесь? Это был демон?

Она вдохнула, чтобы сказать что-то, затем перенесла свое внимание на фотоальбом и хлопнула страницей.

Страх проникал все глубже, скручивая внутренности. Том не рискнул послать Ала ко мне, зная, что я могу заключить его в круг и отослать назад, значит, он отправил демона к моей маме. Я его убью. Я буду убивать его долго и изощренно.

– Мама, – сказала я, отодвигая альбом и закрывая его. – Ал был здесь? Он причинил тебе боль?

Мама сосредоточилась на мне, ее взгляд прояснился на мгновение.

– Нет, – сказала она беззаботным голосом. – Знаешь, это был твой папа. Он велел передать тебе привет.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо… Сегодняшний день может быть ещё хуже? Я по-новому взглянула на амулет, так как узнала его. Моя мама никогда не любила кругов, предпочитая вверять свою безопасность колдовству других ведьм. Этим она заманила Ала в ловушку, иначе ее бы здесь не было. Я осмотрела комнату, думая, что она выглядела вполне нормально, а не как то бедствие, которое Ал обычно оставлял на моей кухне.

– Мама, – сказала я, убирая ее руку от альбома и удерживая ее у себя на коленях. – Это был не папа, – кем бы папа ни был. – Это был демон в его облике. Все, что он сказал тебе, было ложью. Это была ложь, мама.

Ее пристальный взгляд задержался на мне с некоторым пониманием. Одновременно успокаиваясь и страшась ответа, я спросила:

– Он сделал что-нибудь с тобой? Он прикасался к тебе?

– Нет, – сказала она, касаясь пальцами использованного амулета. – Нет, он ничего не сделал. Я знала, что это на самом деле был не он, и я заключила его в круг. Мы говорили всю ночь. Говорили и говорили, пока он не умер.

Холод окатил меня, и я подавила дрожь.

– Мы были настолько счастливы тогда. Я знала, что не задержи я твоего демона здесь, он пошел бы к тебе, и могу себе представить, как бы вы повеселились. Я сразу же поняла, что это был не твой отец. Твой папа никогда не улыбался так, как он. Жестоко и мстительно.

Мое дыхание участилось, и я посмотрела на ее руки, как будто они могли показать предел ее сурового испытания. С ней всё в порядке. Ладно, с ней не всё в порядке, но она здесь и невредима. По крайней мере, физически. Она говорила с Алом всю ночь, чтобы он не пришел ко мне. Боже, помоги ей.

– Хочешь кофе? – Весело сказала она. – Я как раз немного сварила. Она посмотрела на свою пустую кружку, чистую-чистую, без следов кофе. Шок заставил её вздрогнуть, затем внушил отвращение, когда она увидела кофеварку и поняла, что кофе никогда не варился.

– Давай-ка ложись в постель, – сказала я. Я хотела спросить ее о своем настоящем отце, но она пугала меня до дрожи. Я и раньше это видела, но тогда все было не так серьезно, как в этот раз. Я должна вызвать ее врача. Найти ее чары.

– Идём, мам, – сказала я, вставая и пытаясь заставить ее подняться. – Все будет хорошо.

Она отказалась двигаться, и когда мама заплакала, я разозлилась на Ала. Как он посмел войти в дом моей мамы и довести её до такого состояния. Я должна была привести её на ночь в церковь. Я должна была сделать хоть что-нибудь!

– Я так скучаю по нему, – сказала она, слезы в ее голосе заставили сжаться мое горло, и я отступила, – он любил нас всех так сильно.

Обняв ее, я подумала, что жизнь жестока, когда ребенок должен успокаивать родителя.

– Всё хорошо, мама, – прошептала я, и ее узкие плечи задрожали.

– Все закончилось. Демон сделал всё это, только чтобы причинить тебе боль. Это закончилось, и он больше этого не повторит. Я обещаю. Ты можешь остаться со мной, пока не найдется способ остановить его.

Страх оплел мою душу и сдавил её. Я обменяюсь именами с Алом, чтобы это остановить. Другого выхода нет.

– Смотри, – сказала мама и всхлипнула, придвигая к себе альбом и отрывая его. – Помнишь эти каникулы? Вы так загорели, как никогда раньше. Робби действительно не хотел обидеть тебя, назвав неудачницей.

Я попыталась закрыть альбом, но она не позволила.

– Мама, прекрати рассматривать эти фотографии. Это только причиняет тебе боль, – сказала я и напряглась при звуке открывающейся парадной двери.

– Алиса? – Раздался сильный мужской голос, резонирующий и раскатистый, как гравий, и мое сердце подскочило, когда я узнала его.

– Это был не я, – оправдывался он, приближаясь. – Господи, Алиса, я не говорил ей. Ты должна мне верить. Это Трент. И он должен вытащить свою задницу из твоего дома, иначе я разорву его на маленькие кусочки зеленого…

Я изумленно таращилась на происходящее, мой пульс застучал, как молот, когда Таката шагнул в комнату, решительный и сердитый. Его длинные руки были сжаты в кулаки, лицо покраснело, а дреды раскачивались. Он был в джинсах и черной футболке, из-за которых выглядел тощим и обычным. Его слова прервались, и он, вздрогнув, споткнулся, когда увидел меня, обнимающую маму. Его измученное лицо стало мертвенно-бледным, и он сказал ровным голосом:

– Там не ваш автомобиль. Это машина Трента.

Моя мама тихо плакала, и я глубоко вздохнула.

– Я не могла найти свой автомобиль, поэтому взяла его, – я не чувствовала себя особенно возбуждённой, и, сглотнув, вспомнила, как администраторы его группы прислушивались к моему спору с Трентом. И тут всё рухнуло.

– Вы? – Сказала я, и мой голос сорвался на писк. Была только одна причина, чтобы он приехал сюда и вошёл, как будто имел на это право. Мое лицо вспыхнуло, и я бы вскочила, если бы моя мать не вцепилась в меня мертвой хваткой, удерживая силой.

– Вы!

Глаза Такаты были широко открыты, и он качнулся на шаг назад, подняв длинные руки вверх, как будто сдаваясь.

– Я сожалею. Я не мог сказать тебе. Я обещал твоим маме и отцу. Ты не знаешь, как это трудно.

Трудно для вас? Я уставилась на него, шокированная и разгневанная. Дерьмо на тосте. “Красные Ленты” были обо мне. Мой взгляд скользнул по нему, и он стал выглядеть виноватым. Пошло всё это к черту, вся его карьера была построена на выставлении всем напоказ его гребаного чувства вины за то, что оставил меня и мою маму.

– Нет, – сказала я, отодвигаясь, поскольку моя мама качалась взад-вперед, потерявшаяся в своём личном аду. – Вы и моя мама… нет!

Мама глубоко и мучительно зарыдала, и я прижала её ближе к себе, разрываясь между жалостью и гневом на Такату.

– Я не могу больше это вынести, – она бормотала, пытаясь вытереть лицо. – Так не должно быть. Так не должно было быть совсем! – Воскликнула она, и мои объятия ослабли. – Тебя здесь не должно быть! – Закричала она, вырываясь из моих объятий и глядя на Такату. – Она не твоя дочь. Она дочь Монти! – Бушевала она, покрасневшие глаза сверкали, а ее волосы совсем растрепались. – Он бросил все ради нее и Робби, когда ты уехал в погоне за славой. Пожертвовал своими собственными мечтами, чтобы поддержать нас. Ты сделал свой выбор, и ты не имеешь права вернуться. Рэйчел не твоя! Я не могу… – она пошатнулась, и я подхватила ее. – Я хочу, чтобы это прекратилось! – Пронзительно крикнула она, и я отступила назад, когда она повисла на мне, как слепая.

– Уходи! Уходи! Прекрати всё это!

Потрясенная, я попятилась, пока не прижалась в испуге к стойке. Я не знала, что делать. Моя мама рыдала, обхватив себя руками и опустив голову, и я боялась тронуть ее.

Таката не смотрел на меня. Со сжатыми челюстями и глазами, сверкающими от непролитых слез, он пересек комнату и без колебаний обхватил ее своими длинными жилистыми руками.

– Уходи, – рыдала она, но он сжал ее руки между ними, и не было похоже, что она действительно хотела, чтобы он ушел.

– Шшшш, – напевал он вполголоса, пока моя мама таяла в его объятьях, прижав голову к его груди и рыдая. – Всё хорошо, Элли. Всё будет хорошо. Робби и Рэйчел принадлежат Монти. Они не мои. Он – их отец, а не я. Все будет отлично.

Я уставилась на него, сравнивая его рост и свой, разглядывая мои спутанные завитки в его дредах, отмечая свою худощавую прочность в его членах. Мой пристальный взгляд опустился к его ступням в паре шлёпок – моим ступням на чужом теле.

Прислонившись к стойке, я прижала руку к своему животу. Мне становилось плохо.

– Я хочу, чтобы ты ушел, – плакала моя мама уже тише, а Таката укачивал ее стоя.

– Ты прекрасна, – утешал он, его руки обнимали её, но его глаза смотрели на меня. – Всё пройдет, и ничего не изменится. Ничего не должно измениться.

– Но он мертв, – причитала она. – Как он мог быть здесь, когда он умер?

Глаза Такаты встретились с моими, и я изрекла:

– Ал.

Выражение застывшего страха превратилось в ужас, его внимание перешло на амулет на столе и затем на меня. Я ощутила волну горечи. Он знал обо мне все. Я не знала о нем ничего. Сукин сын.

– Он прикасался к тебе? – Спросил Таката, отстраняя ее от себя так, чтобы видеть ее лицо. – Алиса, он прикасался к тебе!

Его голос был высоким и испуганным, и моя мама покачала головой, глядя, как их тела соприкоснулись.

– Нет, – сказала она ровным тоном. – Это был не он, и я подыгрывала ему, пока не смогла заключить его в круг. Но мы говорили… всю ночь. Я должна была удержать его здесь, чтобы он не мог навредить Рэйчел. Он хочет использовать ее, как надувную куклу, и затем отдать её кому-то в уплату долга.

О, именно этого мне и не хватало.

Слезы прочертили дорожки на ее лице, и Таката снова притянул маму к себе. Он любил ее. Я видела это на его длинном, выразительном лице, измученном страданием.

– Уже поздно, – сказал он надтреснутым голосом. – Позволь мне отвести тебя в кровать.

– Рэйчел… – сказала она, пытаясь отодвинуться от него.

– Солнце взошло, – сказал колдун, не давая ей увидеть меня в углу. – С ней все отлично. Она, наверное, спит. Тебе это тоже не помешает.

– Я не хочу ложиться спать, – сказала она раздраженно, это прозвучало непохоже на мою маму. – Ты должен уйти. Монти скоро будет дома, и ему больно, когда ты приезжаешь. Он старается этого не показывать, но это так. Робби уже слишком большой, чтобы ты и дальше виделся с ним. Он запомнит тебя.

– Алиса, – прошептал он, его глаза закрылись. – Монти мертв. Робби в Портленде.

– Я знаю, – это был слабый, покорный шепот, и я почувствовала себя больной.

– Пойдем, – ласково уговаривал он. – Позволь мне отвести тебя в кровать. Сделай это для меня. Я спою тебе, чтобы ты заснула.

Она возражала, а он укачивал ее в своих руках так легко, как будто она была одной из его бас-гитар. Моя мама позволила своей голове прижаться к нему, и он повернулся ко мне, все еще распластанной в углу.

– Пожалуйста, не уходи, – он сказал тихо, затем повернулся и увел ее.

Мое сердце колотилось, я так и стояла на прежнем месте, и слушала, как они идут по дому, слабые мамины вопросы и его рокочущие ответы. Все стихло, и когда я услышала его тихое пение, пошатываясь, пошла к столу, двигаясь, словно слепая. Оцепеневшая, я опустилась на стул, где сидела моя мама, и уронила голову в ладонь, когда мой локоть оперся о стол.

Я чувствовала себя больной.

Глава 23.

Кислый запах томатного супа помогал перебить вытягивающуюся вонь раскаленного металла и жженого янтаря. Мой желудок заурчал. Странно, что я вообще хотела есть, после всего, что произошло. Конечно, я ничего не ела со вчерашнего вечера, кроме горстки венских сосисок на палочке и шести небольших пудингов с тыквенной начинкой.

Тихое постукивание деревянной ложкой по кастрюле отвлекло меня от разглядывания полинявшей скатерти на столе, и я увидела, как Таката неловко разливает суп по тарелкам. Забавно было наблюдать, как он готовит обед – или, возможно, это был ранний завтрак – рок-звезда, бродящая по маминой кухне и пытающаяся отыскать все необходимое, из чего следовало, что он бывал здесь прежде, но никогда не готовил.

Я поморщилась, но потом прогнала эту мысль. Я знала, что у него есть объяснение. Только это удерживало меня здесь. Это, и то, что ОВ, скорее всего, разыскивает автомобиль Трента. И я была измучена, а он приготовил поесть.

Таката поставил тарелку с супом передо мной, затем пододвинул миску с тостами. Он взглянул на амулет, который должен был предупредить меня о нападении демона. Я думала, он что-нибудь скажет, но он молчал. Разозлившись, я взяла салфетку с подставки на столе.

– Ты знаешь, какой суп я люблю, – сказала я. – С тостами. – Мой подбородок дрожал. – Часто здесь бываешь?

Он повернулся к плите с тарелкой в руках.

– Раз в год, примерно. Может, чаще. И она постоянно говорит о прошлом. Она любит рассказывать о тебе. Она тобой очень гордится.

Я наблюдала, как он поставил тарелку напротив меня и сел в кресло, устраиваясь поудобнее. Задумавшись, я поняла, что наверняка смогу найти даты, когда у него не было выступлений, а мама говорила, что идет к врачу.

– Извини, – сказал Таката, нерешительно взяв себе салфетку. – Я знаю, что это трудно назвать обедом, но готовлю я редко, а суп ты и сама могла разогреть.

Игнорируя тосты, я попробовала суп. Таката добавил в него молока. Именно так я люблю. Я взглянула на него, когда в его кармане зазвонил телефон. Он выглядел неловко, доставая сотовый и глядя на номер.

– Уже уходишь? – спросила я резко. Мне хотелось впечатать его в стену и заставить говорить.

– Нет. Это – Рипли. Моя барабанщица. – Слабая улыбка изогнула его тонкие губы, отчего лицо стало более вытянутым. – Она звонит, чтобы у меня был повод уехать, если надо.

Я сделала еще глоток супа, злясь на себя, что хочу есть, когда моя жизнь разваливается на части.

– Это мило, – сказала я тихо.

Решив, что игнорировать тосты глупо, я взяла один и обмакнула в суп. Да, он знает, что я люблю тосты с томатным супом. Но это не значит, что я не должна есть его. Положив локти на стол, я смотрела на него, пока ела.

Таката отвел взгляд.

– Я хотел сказать тебе, – проговорил он, и мое сердце застучало быстрее. – Уже давно хотел. Но Робби уехал, когда узнал. Твоя мама сильно переживала. И я не хотел снова рисковать.

Но ты рискнул, пригласив меня выпить кофе пару лет назад? И ты рискнул взять меня в свою охрану год назад? Скрыв непрошенную ревность, я спросила:

– Робби знает?

Таката вдруг стал выглядеть еще старше, прищурив свои голубые глаза. И мне вдруг стало интересно, если у меня будут дети, у них будут зеленые глаза или голубые?

– Он узнал обо всем на похоронах твоего отца, – Таката нахмурился, разглядывая свой суп. – У нас руки одинаковые. И он это заметил.

Его ложка дрожала, когда он поднес ее ко рту. Я тихо обмакнула уголок тоста.

Я чувствовал себя полной дурой. Боже, Таката спросил мое мнение относительно текста песни “Красных Лент” в прошлом году, а я ничего не поняла. Он пытался сказать мне, а я была слишком тупой, чтобы это понять. Да я бы в жизни не догадалась!

– Кто еще знает? – Спросила я несколько трусливо.

Он улыбнулся, выглядя почти смущенным.

– Я сказал Рипли. Но у нее своих проблем в прошлом хватает, и она никому не скажет.

– Трент? – с упреком спросила я.

– Трент знает все, – пробормотал он. Видя мою неловкость, Таката добавил. – Он знает только потому, что его отцу нужен был чистый генетический образец, чтобы лечить тебя. Каламак мог взять образец Робби, но восстановление заняло бы много времени, и не было бы столь эффективно. Когда твой отец спросил, я сказал да. Не только ради тебя, но и чтобы у Робби не было пропавших летних воспоминаний.

Я поморщилась, вспоминая. Хотя скорее вспоминая, что ничего не помню.

– Так что Трент знает, что я – твой биологический отец, но не знает, почему. – Таката наклонился ко мне со стаканом молока в руках, постукивая ногой по ножке стола. – Его это не касается, – сказал он.

Я уже не чувствовала вкуса тоста и отложила его. Глядя в свой суп и глубоко вздохнув для храбрости, я тихо спросила:

– И почему?

– Спасибо, – прошептал Таката.

У него в глазах стояли слезы, но он улыбался. Он поставил стакан на стол и уставился в окно.

– Твой отец и я познакомились с твоей мамой в университете.

Я уже слышала эту историю, не зная, что другим парнем был Таката.

– Она сказала, что встретила моего папу, когда записывалась на занятия по лей-линейной магии, ничего в ней не понимая. Она решила записаться ради красавца-колдуна, стоявшего перед ней в очереди, а в итоге она влюбилась в его лучшего друга.

Он улыбнулся еще шире.

– Хотел бы я знать, какого из нас она считала таким красавцем.

Смущаясь, я подтянула свой суп поближе.

– Но мой папа, в смысле, Монти, был человеком.

Таката закивал.

– Тогда было намного больше предрассудков. Нет, не больше, просто никто не афишировал это. Чтобы избежать этого, он всем говорил, что он колдун. Пока он не встретил твою маму, он таскал мои вещи, чтобы пахнуть как колдун. – Я задумалась об этом на мгновение. – Твой отец и я? – продолжил он, его приятный голос заполнил кухню. – Я не знаю, как мы не поубивали друг друга в тот последний год. Мы любили твою мать, и она любила нас обоих. – Он засомневался, но потом добавил. – По разным причинам. Ее забавляло, что ее амулет запаха сработал настолько хорошо, что даже инструкторы не могли сказать, что он был человеком. Его навыки в лей-линейной магии были более чем хорошие. Это было сумасшествием: мы оба, соперничающие за нее, и она зажатая посередине. – Я посмотрела на него, и он опустил глаза. – Она была беременна Робби, когда моя карьера пошла в гору. Потом был тур по западному побережью, это тебе не выступления в местных клубах. Вот тогда все и изменилось. – Его взгляд стал нечетким. – Это разрушило наши мечты, ее и мои – все, чего мы так хотели. – Он посмотрел на меня, но я промолчала, наклонив свою миску, чтобы доесть суп. – Твой отец всегда обвинял меня в том, что она забеременела, ведь она могла закончить учебу и стать одной из лучших ведьм в штате.

– Она настолько хороша? – Спросила я, откусывая тост.

Таката улыбнулся.

– Ты выигрывала каждый конкурс костюмов на Хэллоуин, в котором принимала участие. Она постоянно делала новые чары для твоего отца, которые не замечали детекторы в ОВ. Хотя она как-то призналась, что, по словам Дженкса, она скорее ворлок, чем ведьма. Она создавала чары, но не пользовалась ими.

Я кивнула и вытерла масло с пальцев. Вот черт, я забыла подобрать Дженкса на воротах. Я даже не притормозила. Надеюсь, Айви заберет его. Я возвращаться не собиралась.

– Хорошо, это я поняла, – сказала я. – От нее мне досталась магия земли. Так, а Трент сказал, что ты лей-линейщик?

Он пожал плечами и кивнул, отчего дреды запрыгали.

– Раньше был. Я линиями не пользуюсь. Ну, по крайне мере, не специально.

Я вспомнила, как сидела рядом с ним на зимнее солнцестояние и заметила, как он подпрыгнул, когда поставили круг на Площади Фонтана. Да, талант к лей-линиям мне достался от него.

– Значит, когда мама забеременела, ты решил, что твои мечты важнее, чем ее, и уехал? – с вызовом спросила я.

Он покраснел.

– Я предложил ей поехать со мной в Калифорнию, – сказал он страдальчески. – Я сказал ей, что мы сможем растить детей, и это не помешает карьере, но она оказалась умнее меня. – Таката скрестил руки на худой груди и пожал плечами. – Она знала, что один из нас будет страдать, и она не хотела, чтобы я, оглядываясь назад, винил ее и ребенка за то, что отняли у меня этот шанс.

Он выглядел измученным, и я решила доесть свой тост.

– Мы с Монти любили ее. И я все еще люблю, – сказал колдун. – Он хотел жениться на ней, но не решался, зная, что она хочет детей, а он никогда не сможет дать их ей. Он чувствовал себя неполноценным, особенно когда я постоянно напоминал ему об этом, – признался Таката и опустил глаза, мучимый старыми угрызениями совести. – И когда она не поехала со мной в Калифорнию, он сделал ей предложение, поняв, что она решила оставить ребенка. – Я видела, как подергивается его лицо при этом воспоминании. – И она сказала да, – продолжал он тихо. – Это было больнее, чем я ожидал – что она осталась с ним и устроилась в ОВ, вместо того, чтобы отправиться со мной, купить дом и растить детей. Сейчас я понимаю, что был дураком, но тогда я считал, что поступаю правильно.

Когда мечты забываются ради славы, лишь потом приходит осознание того, что ты сделал. Вот сукин сын.

Он взглянул на меня.

– Монти и твоя мама были бы счастливы. Я уехал в Калифорнию с группой. Я думал, мой ребенок вырастет в любящей семье. Я решил, что сжег все мосты. Возможно, я бы никогда не вернулся, если бы все было хорошо, но мне пришлось.

Я собрала пальцем крошки и съехала их. Все это было каким-то ночным кошмаром.

– Популярность моя росла, – сказал Таката со вздохом. – Я не представлял, какую большую ошибку я совершил. Даже когда твоя мама приехала на одно из моих выступлений. Она сказала, что она хочет еще одного ребенка, и я, как последний дурак, согласился.

Он смотрел на свои длинные руки, помешивая суп ложкой.

– Это было ошибкой, – сказал тихо. – Робби был случайностью, которую твой отец украл у меня, но тебя я ему подарил. И увидев на его радостную улыбку, когда он взял тебя на руки, я понял, насколько жалкой и ничтожной была моя жизнь.

– Твоя жизнь не жалкая, – сказала я, не знаю почему. – Твоя музыка повлияла на тысячи людей.

Он улыбнулся горько.

– И чего же я добился? Только честно, чего? – Он размахивал руками. – Большой дом? Крутой автобус для туров? Все это вещи. Я вижу теперь, какой могла бы быть моя жизнь, и все это я упустил. Такой, как была у твоей мамы и Монти.

Он говорил все громче, и я посмотрела мимо него в коридор, боясь, что он ее разбудит.

– Посмотри на себя, – сказал он, привлекая мое внимание. – Ты и Робби. Ты – это реальность, на которую они могут показать пальцем и сказать: «я научил ее всему. Я поддерживал ее, пока она не смогла все делать сама. Я сделал что-то настоящее».

Расстроенный, он уронил руки на стол и уставился в пустоту.

– У меня был шанс стать частью твоей жизни, и я отдал это Монти.

Все еще глядя в окно, я отодвинула свою тарелку.

– Мне жаль.

Таката взглянул на меня исподлобья.

– Твой отец всегда говорил, что я эгоистичная скотина. Он был прав.

Я положила ложку на восьмерку. Не по часовой стрелке, не против. Просто так.

– Ты отдал себя, – сказала я мягко. – Только посторонним, боясь, что, если откроешься людям, которых любишь, они могут отвергнуть тебя. – Я прислушалась к тишине. – Хотя еще не поздно, – сказала я. – Тебе только за пятьдесят. Еще сто лет впереди.

– Я не могу, – сказал он, его взгляд просил понимания. – Алиса, наконец, решила заняться научными исследованиями, и я не попрошу ее бросить все это и попытаться создать семью. – Вздох шевельнул его худые плечи. – Будет слишком тяжело.

Я посмотрела на него, он держал кружку с кофе в руках, но не пил его.

– Трудно, если она скажет нет, или трудно, если она скажет да?

Его губы приоткрылись. Казалось, он хотел сказать что-то, но боялся. Пожав плечами, он сделал глоток и посмотрел в окно. Я подумала о нашей жизни с Айви и Дженксом. Дженкс взбесится, что я забыла его у Трента.

– Все стоящее достается нелегко, – прошептала я.

Таката глубоко, медленно вздохнул.

– Я думал, я тут буду философствовать как старый-мудрый-старикан, а не ты.

Он печально улыбнулся, когда я посмотрела на него. Я не могла разбираться в этом прямо сейчас. Возможно, позже, когда я пойму, что все это значит. Отодвинув стул, я встала.

– Спасибо за обед. Мне надо домой забрать вещи. Ты будешь здесь, когда я вернусь?

Глаза Такаты широко раскрылись.

– Что ты делаешь?

Я поставила тарелку в раковину и стряхнула крошки с салфетки, прежде чем убрать ее.

– Мне нужно приготовить чары, и я не хочу оставлять маму одну, так что, пока она не проснется, я собираюсь работать здесь. Я должна съездить в церковь за всем необходимым. Ты подождешь, пока я вернусь? – Можешь сделать это для меня, подумала я горько.

– Мм, – он запнулся, взгляд был пустой, я застала его врасплох, – я собирался остаться, пока она не проснется, так что тебе не обязательно возвращаться. Но, возможно, я могу помочь тебе. Я не умею готовить чары, но я могу порезать травы.

– Не!. – Это было немного резко, и увидев, как он расстроился, я мягко добавила. – Я лучше буду делать чары одна, если ты не против. Мне жаль, Таката.

Я не смотрела на него, боясь, что он догадается, почему я хочу готовить чары одна. Черт побери, я не знала, как торговаться с демоном, но я знала, как сделать проклятие. Хотя Таката, видимо, был раздражен не этим.

– Ты могла бы называть меня настоящим именем? – спросил он, удивив меня. – Это, конечно, глупо, но слышать, как ты зовешь меня Таката – просто невыносимо.

Я остановилась у двери.

– А как тебя зовут?

– Дональд.

Я почти забыла свои проблемы.

– Дональд? – Переспросила я, и он покраснел.

Он стоял и неловко теребил футболку.

– Рэйчел, ты же не собираешься сделать какую-нибудь глупость?

Я перестала рассматривать свои ботинки, когда вспомнила, что мои остались у Трента.

– С твоей точки зрения, очень может быть. – Ал мучил мою маму из-за меня. На ее теле не было меток, но раны были там, в ее голове, и она приняла их ради меня.

– Подожди.

Он положил руку мне на плечо, но когда я на него уставилась, убрал ее.

– Я не твой отец, – сказал он, глядя на укусы на моей шее. – Я и не пытаюсь им быть. Но я наблюдал за тобой всю твою жизнь, и порой ты делала очень глупые вещи.

Снова появилось чувство, что меня предали. Я ему ничего не была должна, я его никогда не видела. И это было чертовски трудно, взрослеть и быть сильной не только для себя, но и ради мамы.

– Ты меня вообще не знаешь, – сказала я, начиная злиться.

Его брови нахмурились, он провел по ним рукой.

– Я знаю, что ты сделаешь все для своих друзей и любимых, игнорируя тот факт, что ты тоже уязвима. Не надо, – попросил он. – Не взваливай все на себя.