Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
17
Я просыпаюсь от такой чудовищной пульсации в голове, что первое, о чём думаю – я, наверное, получила сотрясение. Тело липкое от сна и пота и...
Каждая мышца напрягается.
Я голая. Почти. Только в нижнем белье. Голая.
Как будто меня укусило что-то радиоактивное, все чувства обостряются до предела, и я начинаю сканировать комнату. Судя по бледно-голубому свету, сейчас раннее утро. Я не в отеле. И не в гастрольном автобусе. Это чья-то спальня. И очень даже шикарная. Полированный бетонный пол, высокий потолок с современной люстрой. Ни рамок с фотографиями, ни безделушек. Ничего, что хоть отдалённо напоминало бы диантин.
На прикроватной тумбочке – следы адской ночи: недопитый стакан воды, уже высохшая влажная тряпка, ломтик засохшего тоста на бумажном полотенце. Меня тошнит, но я знаю, что внутри пусто.
Снаружи гудит газонокосилка. Где-то поёт малиновка. А рядом со мной – ровное, мужское дыхание и ощутимый вес ещё одного человека в постели.
Я едва не подпрыгиваю.
Я спала с кем-то.
Кадры вчерашнего вечера пролетают в голове, как листающие страницы: я отшиваю Холлорана. Вина. Раскаяние. Слишком много шотов. Молли лижет шею Питу. Конор учит меня и какую-то поп-звезду играть в питьевую игру под названием Kings. Лайонел с галстуком на голове, как у Рэмбо. Какой-то старикан с оранжевым автозагаром...
О, Господи. Только не он.
Только не он.
Я осторожно двигаюсь, чтобы посмотреть, кто лежит рядом, и прикусываю губу, чтобы не застонать – локоть адски ноет. Осторожно приподнимаю его из-под простыни, стараясь прикрывать грудь. Он фиолетово-пятнистый и опухший, но сгибается, слава Богу. Не сломан, просто уродливый.
– Найдём тебе лёд, – раздаётся рядом сонный голос.
Холлоран лежит поверх покрывала, приоткрыв один глаз. Его белая рубашка смята, пара верхних пуговиц расстёгнута, открывая идеальную грудь. Тёмные джинсы и даже носки – всё это на нём выглядит чертовски хорошо. В углу валяются его Chuck Taylors, пиджак и ярко-розовые туфли Инди. Волосы растрёпаны, и во всей этой полусонной небрежности есть нечто тёплое, почти интимное.
Я внезапно вся вспыхиваю.
– Мы…
– Господи, нет. – Его голос, ещё хриплый от сна, звучит с явным ужасом. – Конечно, нет. Я отошёл буквально на пару минут, чтобы принести тебе что-нибудь поесть. Вернулся – а твое платье на полу, и так храпела, что мертвецов поднять можно.
– Поняла, – тихо говорю я.
– Я не видел, да и не смотрел, одеяло...
– Нет, всё ясно. Спасибо, – перебиваю я. Конечно, мы не спали вместе. Я вчера была болотным существом. А до этого ещё и стервой. Мой голос едва слышен, когда я добавляю: – Извини.
– Не стоит, – зевает он. – Видела бы ты меня в студенческие годы. – Он спускает ноги с кровати и снова зевает. – Сейчас вернусь.
– Куда ты? – спрашиваю я, не желая оставаться голой и одинокой в чужой спальне.
– Принесу тебе одежду, – отвечает он хрипло. – И адвил.
У меня миллион вопросов, но надвигающееся похмелье накрывает мутной волной. Когда дверь за ним закрывается, я осторожно отпускаю одеяло и поднимаюсь. После секундного головокружения добираюсь до ванной.
Зрелище в зеркале может испортить аппетит любому. Волосы – как у актрисы из жёлтой прессы в девяностые. Макияж – в тон. Локоть, как и ожидалось, выглядит ужасно. Губы обветрены, глаза красные – я похожа на зомби из студенческого ужастика. Совершенно не вписываюсь в эту идеальную ванную с вазой лилий и льняными полотенцами.
Платье Молли висит, мокрое, на дверце душа. О Боже. Меня, видимо, вырвало на него. И, судя по всему, не я его стирала. Что хуже – то, что Холлоран избегал смотреть на мою голую грудь или что он отмывал платье от моей рвоты? Хочется умереть от стыда в любом случае.
Я благодарю небеса за то, что на мне остались хотя бы цветастые трусики, потом перехожу в режим выживания: хватаю пушистое полотенце, заворачиваюсь, хотя его текстура кажется невыносимой на коже. Нахожу в ящике тюбик почти законченной зубной пасты, чищу зубы пальцем дважды. Пью воду прямо из-под крана, как хомячок, и умываюсь, пока не начинаю чувствовать себя чуть более человеком.
– Ты в приличном виде? – раздаётся голос Халорана за дверью.
– Зависит от твоего определения слова прилично, – отвечаю я, выходя обратно в спальню.
Во имя наглядного доказательства несправедливости Вселенной, Холлоран великолепен по утрам. Он всегда красив – этот прямой римский нос, сильная челюсть, густые брови, – но под мягким, рассеянным утренним светом его небритость отливает рыжими искрами. Щёки порозовели после спокойного сна. Изумрудные глаза светятся. Я сжимаю полотенце под мышками покрепче и чувствую, как от напряжения дрожат колени.
В одной руке у него стопка одежды, в другой – стакан воды, пакет со льдом и лекарство. Я невольно отмечаю, что эти огромные руки не только красивы, но и на удивление полезны.
– Спасибо, – говорю я, принимая стакан и проглатывая таблетки. Прикладываю ледяной компресс к локтю, пока рука не немеет.
– У Ретта были только свои вещи. Его жена дома, в Теннесси.
Я закрываю глаза – кажется, у меня даже зубы болят. Какого чёрта у кантри-звезды вообще запасной особняк в Филадельфии? Холлоран кладёт одежду на кровать и садится на другой край, чтобы натянуть свои кеды.
Из ограниченного выбора я выбираю огромную мягкую футболку, которая компенсирует отсутствие бюстгальтера, и свободные боксёры, которые я дважды подворачиваю на талии – как делали «крутые девчонки» в волейбольной секции в средней школе. Быстро переодеваюсь в ванной и, не имея других вариантов, снова надеваю розовые туфли Инди. Теперь я вроде бы одета, но какой ценой?
Когда выхожу, Холлоран всё ещё сидит на кровати. Он поднимает взгляд – и его глаза скользят по мне, задерживаясь на ногах чуть дольше, чем следовало бы. Боксёры короткие, каблуки высокие. Я выгляжу как инструктор по стрип-дэнсу. Когда я перекрещиваю ноги, он издаёт сдавленный вздох.
– Ужасно, да? – спрашиваю я.
Он уклоняется от ответа. – Как себя чувствуешь?
– Физически – нормально. – Я переминаюсь с ноги на ногу. – Эго ушибла. Как и локоть.
– Не переживай, правда. – Его взгляд всё ещё прикован к моим бёдрам. После паузы добавляет: – Но нам пора ехать.
– Автобус внизу?
Холлоран поднимается.
– Насчёт автобуса…
В памяти вспыхивают смутные, неровные кадры – будто плёнку засветило: Инди и Конор уговаривают меня уйти, я упираюсь, потом ещё шоты, потом Холлоран выносит меня на улицу… и автобуса уже нет.
– О, Боже. – У меня подкашиваются ноги. – Я пропустила автобус. Из-за того, что нажралась. Меня уволят. Меня точно уволят.
Я мечусь по комнате, покачиваясь на каблуках. Где мой телефон? Наверняка там тысяча злых сообщений от Лайонела. И, скорее всего, одно сухое «вы уволены» от Джен. Как я объясню это маме? Что теперь будет делать Холлоран на концерте без...
– Подожди. – Я резко поворачиваюсь к нему. – А ты почему здесь?
– Прости?
– Почему ты не в Портленде? У вас шоу… – Я осматриваюсь. Ни часов, ни телефона. – В семь.
Холлоран чешет бороду.
– Ты была не в том состоянии, чтобы оставлять тебя одну. По крайней мере, без присмотра.
Внутри всё сжимается – смесь восторга и дурноты.
– А как автобус уехал без тебя?
Он прикладывает ладонь к щеке, будто размышляя, хотя я почти уверена, что прячет улыбку.
– Похоже, Сальваторе тоже считает, что я прописался в автобусе. Не знал, что я на вечеринке.
Свежая волна ужаса. – Джен его четвертует.
Теперь Холлоран действительно смеётся.
– Не бойся, парень цел. Джен думает, что я сам сказал всем уехать без меня. У Ретта есть машина, на ней доберёмся до Портленда. Если поедем сейчас – пропустим саундчек, но на концерт успеем. Всё будет в порядке, думаю.
– О, слава Богу. – Я выдыхаю, как будто с меня слетает тысяча камней. Потом осознаю одно слово. – Мы?
Холлоран нахмуривается.
– Меня ведь уволили, – говорю я. – Верно?
– Ты имеешь в виду – за то, что перебрала, вывернула душу наизнанку и проспала автобус? – Он не звучит злым. Скорее забавленным.
Я с трудом могу только жалко кивнуть.
– Ты просто лучшая рок-звезда, чем я, – в его глазах мелькает слабый блеск в утреннем, смягчённом свете. – Конор сказал Джен, что я перебрал, а ты осталась, чтобы не дать мне вляпаться в неприятности.
– Зачем он так сказал?
Он будто взвешивает возможные ответы, прежде чем признаться:
– Я сам ему так сказал.
Я чувствую, как мои брови взмывают к линии волос. – Да ну, ты не мог… Холлоран…
Он морщится. – Том, пожалуйста.
Благодарность накатывает так сильно, что едва держусь на ногах. Он так хорошо позаботился обо мне прошлой ночью. Гораздо лучше, чем я заслуживала, особенно после того, как грубо потушила то, что между нами вспыхнуло в Атлантик-Сити. Он ещё и спас мою работу – а значит, и шанс моей мамы на участие в клиническом исследовании. И при этом сберёг моё достоинство ценой собственного. – Спасибо, Том.
Его взгляд опускается к моим губам, будто он всё утро сдерживался и наконец сдался.
– Не стоит.
* * *
Дорога из Филадельфии в Портленд, штат Мэн, в разгар лета – сама по себе прекрасна. А уж ехать по ней в голубом «Форд Тандерберд» шестидесятых, принадлежащем Ретту Барберу, с Томом Холлораном за рулём, скользя под солнцем сквозь зелёные леса Новой Англии – это как увидеть цвета впервые.
Из радио льётся немного грустная инди-песня – с хлопками в ладоши и аккордами, от которых пахнет спелой клубникой и последним прыжком в сверкающее озеро перед концом лета. Я выкручиваю громкость до предела и пою. Колени Тома держат руль, а пальцы отбивают ритм по его бёдрам. Ритм у него безупречный.
Зелень деревьев вдоль узкой трассы тёплая и густая, солнце искрится на каждом дрожащем от ветра листке. Голубизна старенького капота меркнет рядом с небом – оно такое пронзительно-синее, что его будто можно укусить. Каштановые волосы Тома, треплемые ветром, того же оттенка, что его очки в черепаховой оправе, того же, что и куртка, переливающаяся под солнцем, купающаяся в этом роскошном жаре. Золотой шоколад, от которого захватывает дыхание.
Эта поездка исцелила мой похмельный синдром. Исцелила, кажется, от всех болезней, что когда-либо были. Этот миг – это лето на шоссе – нужно разливать по бутылкам и продавать, как «адвил».
Я запрокидываю голову и наслаждаюсь. Скидываю каблуки Инди, позволяю пальцам ног впиться в панель. Хотя бы на этот миг я не собираюсь думать о прошлой ночи. О том, как глупо я выглядела перед Томом. О том, что разрушила то, что между нами начиналось. О том, почему это так больно.
Песня заканчивается, и следующая на радио – старая композиция Тома. С его первого альбома, проникновенная акустическая баллада о том, как он добрался до висячих садов Вавилона и понял, что его девушка дома прекраснее любых чудес света.
– Господи, – вздыхает он и тянется к переключателю станции.
Я перехватываю его пальцы.
– Нет, – умоляю. – Я обожаю эту песню.
Его глаза находят мои из-под солнцезащитных очков, и я понимаю, что всё ещё держу его за руку. Кожа под его прикосновением теплеет, и я отпускаю.
Сравни поцелуй любимой и руки младенца, и поймёшь – рядом с тьмой моей милой рай – ничья земля.
Мы мчимся сквозь густую чащу, мелодия струится в моих волосах, в костях. Я вижу перед собой сцену из песни – мифический сад на берегу Евфрата, каскады водопадов, и женщину, прекраснее всех чудес.
Но вдруг история превращается в другую. Когда мы сворачиваем с трассы и въезжаем на заправку, я вижу уже молодого Тома – бессонного, в своей мальчишеской спальне где-нибудь в Ирландии. Без изголовья, на тёмно-синих простынях. Его густые волосы собраны в пучок, на носу очки, а в руках ручка – он записывает слова этой самой песни. Кара Бреннан спит рядом.
Он глушит двигатель, и теперь я слышу только жужжание проносящихся по шоссе машин. Где-то у уха звенит насекомое.
– Ты вся бледная, – замечает он. – Прозрачная почти.
– Похмелье возвращается. Пойду куплю ещё адвила.
– Держи, – он протягивает мне свою кредитку. – Твоя сумка осталась в автобусе.
Разумеется. Я же безмозглая. Несмотря на всё, что он для меня сделал, я снова краснею.
На ржавом щите написано, что заправка у съезда с I-84, где-то в сельской части Новой Англии. В последний раз я проверяла – до Портленда три часа, значит, мы уже близко. Линии электропередачи над головой гудят под палящим солнцем, и хотя я оглядываюсь в поисках местных или других путешественников, вокруг пусто.
Колокольчик звенит, когда я вхожу в прохладный «Quick Mart». Поток кондиционированного воздуха приятно охлаждает кожу. Подросток за кассой смотрит видео на телефоне, продаёт мне адвил, даже не подняв глаз, и я уже направляюсь к туалету, когда едва не врезаюсь в спину Тома.
Он поднимает взгляд на звук моих шагов, держа сигарету.
– Тебе что-нибудь нужно? – спрашиваю. – Воды?
Он качает головой.
– Только огонёк.
Я прищуриваюсь. Он стоит прямо у входа. – Почему ты куришь здесь?
И тут я вижу это. Точнее – его. Хмурого парня-подростка с татуировками, бритой головой и дёргаными глазами, выглядывающего из-за угла и неотрывно глядящего на меня. От его взгляда у меня сводит живот. Я машинально скрещиваю ноги и проклинаю себя за то, что выбрала к боксёрам звезды кантри шпильки Инди.
Я бросаю на Тома быстрый, косой взгляд. Снова и снова я показывала ему, что не заинтересована в его внимании – и снова и снова он появлялся рядом, несмотря ни на что.
– Я его не видела, – выдыхаю я.
– Я провожу тебя обратно.
Несмотря на тяжесть в груди и гул в голове, ноги несут меня к машине так быстро, как только позволяют мозоли от каблуков. Двигатель рычит, и мы выезжаем обратно на трассу, в сторону Портленда.
18
Я понимаю, что мы приближаемся к Мэну, потому что дорогу больше не окаймляют сияющие деревья и белые бабочки – вместо этого впереди простирается огромное, сверкающее летнее море. На холмах слева тянутся идиллические домики в стиле Кейп-Код, словно со страниц романов Стивена Кинга, а справа – скалистый берег, усеянный водорослями и малышами с совочками.
Пасторальный прибрежный городок. А вдали – возвышается белоснежный маяк, стоящий на рваном обрыве.
– Вот это да, – вырывается у меня, прежде чем я успеваю осознать, что сказала это вслух.
Но Том тоже смотрит в ту же сторону, зачарованный этой открыткой вживую – соснами на холме, чайками.
– Видела когда-нибудь маяк? – спрашивает он.
Я качаю головой.
– В Черри-Гроув, где со всех сторон суша, в них как-то нет особой нужды.
Том кивает, и я думаю, что он делает это в такт меланхоличной песне, звучащей из радио, но вдруг он неожиданно сворачивает с трассы направо и поднимается по холму к смотровой площадке.
Я подаюсь вперёд, а спустя секунду остатки похмелья снова обрушиваются мне в голову. – Что ты делаешь? У нас же концерт.
Том демонстративно вдыхает лёгкими свежий морской воздух.
– Не каждый день выпадает шанс увидеть Атлантику с такой высоты. Всего минуту.
У меня не остаётся слов – я просто сижу и смотрю, как мы поднимаемся над побережьем под звучание мягкого хора из динамиков и под размеренные удары волн, набегающих на берег, будто сонные вдохи. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
Когда мы останавливаемся у маяка, Том даже не поднимает крышу кабриолета и не закрывает окна. Он просто глушит мотор, выходит и обходит машину, чтобы открыть для меня дверь.
– Пойдём, Похмельная Спайси, – шутит он, глядя на мои безумно высокие каблуки, ветер играет его светлыми кудрями. Он протягивает руку. – Тебе не помешает немного морского воздуха.
Кладу ладонь в его – и, покачиваясь, пробираюсь сквозь высокую траву, пока мы не останавливаемся перед огромной башней. Я думаю, каково это – смотреть на мир с такой панорамы. Что это может поставить на свои места. Мой взгляд скользит по окрестным лугам – редким кустам, пустым садовым столам. Рядом, под красной весёлой крышей, стоит дом смотрителя, на дверце которого висит табличка: «Экскурсии и домашнее черничное варенье».
Как только мы останавливаемся, Том отпускает мою руку, и я понимаю, что держал он её только затем, чтобы я не навернулась в этой траве на шпильках. Мысль больно кольнула грудь. Я успела привыкнуть к тому, как уютно ощущается моя ладонь в его большой, тёплой, мозолистой руке. Я бы променяла весь этот пейзаж на ещё одну минуту этого простого прикосновения.
– У нас есть такой же в Керри, – тихо говорит он. Его почти не слышно за шумом ветра и волн. – На острове Валентия. Раньше это был форт семнадцатого века.
– Отличное место для прогулки после свидания у моря, – отвечаю я, заставляя себя оторвать взгляд от горизонта. Поднимаю глаза на Тома – и вижу, как он смотрит на мои губы с такой открытой тоской, что я почти перестаю дышать. Целовать, пока волны разбиваются о берег – именно так он описывал следующий шаг после «прогулки». И вот мы здесь: под сиянием фонаря маяка, среди красных амбарных дверей и бескрайней синевы моря… Идеальный момент, чтобы Том Холлоран меня поцеловал. Я смотрю на его губы в немой мольбе.
Но он лишь откашливается и переводит бурлящий зелёный взгляд обратно на машину.
– Пора?
Я киваю, чувствуя, как внутри поднимается волна разочарования – моя и только моя вина. Том бережно проводит меня обратно к машине, и я стараюсь запомнить каждый миг, когда наши руки всё ещё соприкасаются. Запомнить каждую жилку и веснушку на тыльной стороне его ладони.
К моему удивлению, сильнее всего сжимает грудь от мысли, что наше маленькое путешествие на двоих почти закончилось. Я бы предпочла остаться здесь, на этом каменистом уступе, и слушать, как Том рассказывает мне про старинные форты, – с поцелуем или нет.
Всё, чего я хочу, это провести с ним больше времени. У меня был шанс – и я его упустила.
* * *
Через полчаса Том поднимает крышу машины, выключает музыку, и дневное солнце скрывается за плотными кронами деревьев. Мы оставляем море позади, дорога вновь ведёт нас сквозь густой лес и мимо пустых лугов. Слабый кондиционер не справляется, кожа липнет к кожаному сиденью. Всё, что внутри меня вроде бы начало налаживаться по пути сюда, снова сдвинулось и стало острым. Голова болит. Я скучаю по дому.
– Спасибо, – говорю я, глядя в окно. Зелёное, бурое, асфальтово-серое мелькает мимо в головокружительной ряби.
Когда я поворачиваюсь к нему, лицо Тома спокойно, но по движению его челюсти я понимаю, что мой мрачный тон тревожит его больше, чем он показывает.
– За что?
– За то, что показал маяк. За таблетки. За то, что прикрыл меня на заправке. – Мой взгляд падает на собственные руки. – За то, что позаботился обо мне прошлой ночью.
– Конечно, – тихо отвечает он.
– А после всего… – я качаю головой. – Я не заслужила твоей доброты.
Огромные руки Тома напрягаются на руле старенькой машины. Его ладонь, наверное, могла бы накрыть весь руль целиком.
– Думаешь, я перестану заботиться о тебе только потому, что ты не чувствуешь того же, что и я? – Он вздыхает, но взгляд остаётся устремлён вперёд, на дорогу. – Даже думать не хочу, с какими парнями тебе приходилось иметь дело.
Вот уж действительно, насколько я хороша во всём этом романтическом взаимодействии между людьми: мы целуемся, я его отталкиваю, (возможно) блюю на него, заставляю везти себя через полстраны, а когда он делает что-то доброе или рыцарское – я впадаю в уныние и теряюсь, потому что не знаю, что делать со своими чувствами. Майку, должно быть, понадобилась железная воля, чтобы терпеть меня так долго.
Но избегание Тома ничего не изменило. Как и мой отказ, и попытки утопить чувства в алкоголе. Разве весь этот день не показал, что то, что я чувствую к Тому, не проходит, как бы я ни пыталась от этого убежать? Что мне остаётся, кроме как просто дать этому между нами шанс?
Ленивый летний день медленно перетекает в сумерки, окрашивая салон машины в роскошный оттенок арбузно-розового. Медовые лучи ложатся на скулы Тома, и он словно светится изнутри, как при свете свечи. Машина Ретта Барбера тонет в красках моего зарождающегося признания.
Когда я больше не в силах выносить гулкую тишину, я произношу:
– Прости, Том.
Он, конечно, понимает, о чём я.
– Не начинай, – мягко говорит он. – Не нужно.
– Я вела себя трусливо…
– Клем, даже не думай…
– Я… – я собираюсь шагнуть с обрыва. – У меня тоже есть к тебе чувства.
Когда Том поворачивается ко мне, его лицо по-прежнему спокойно, но широкая ладонь на руле сжимается сильнее.
– Много, – выдыхаю я. – Столько, что у меня, кажется, мозг трещит по швам. И да, они определённо толкают меня к выпивке.
Губы Тома чуть подрагивают в усмешке, и я выпускаю крошечную часть воздуха, застрявшего в лёгких.
– Я в этом не слишком хороша, если ты не заметил. Так что тебе придётся запастись терпением.
– Тебе повезло, – отвечает он спокойно. – Я человек очень терпеливый.
Кровь пульсирует в моих венах.
– Отлично.
Губы Тома изгибаются в улыбке.
– Прекрасно.
Мы проносимся мимо широкого, продуваемого ветром луга. Держа одной рукой руль, Том другой легко обхватывает мою ладонь – она теряется в его. Интересно, скучал ли он по этому прикосновению так же, как я. Моё тело в полном контрасте с тёплым летним днём, раскинувшимся вокруг – с его фермерскими домиками и золотым светом. Кончики пальцев покалывают. Вокруг – только запах дождя, кожи и дыма, исходящий от него. Хочется бежать, пока не рухну, лишь бы выплеснуть это безумное чувство. Моя похмельная боль будто растворилась.
– Я больше не поцелую тебя, Клементина, – произносит он, лениво проводя большим пальцем по моим костяшкам. – Хотя это потребует немалых усилий.
Его голос становится чуть хриплым, низким.
– Особенно когда ты смотришь на меня своими огромными, жаждущими глазами.
Я моргаю, остро осознавая, что снова смотрю на его губы.
– Почему нет?
– Всё под твоим контролем. Никакого давления с моей стороны, вот и всё.
– Спасибо, – отвечаю я, чувствуя разочарование, хоть и понимаю, что не должна.
– Конечно, – отзывается он, без особого выражения. Но я едва слышу его слова – большой палец уже скользит от тыльной стороны моей ладони к внутренней, медленно описывая круги вдоль линии сердца и вверх по пальцам.
Каждое прикосновение отзывается во мне ниже пояса. Когда он проводит пальцами по внутренней стороне моего запястья, я с трудом сдерживаю тихий вдох.
– Такая мягкая, – бормочет он, скорее себе, чем мне. Его голос густой, тягучий, как патока. Гладкий, насыщенный, тёплый. Мне хочется пить его прямо с его губ – впитать в себя все эти приглушённые звуки одобрения.
Его рука, всё ещё обхватывающая мою, скользит на мои колени. Мы сидим так несколько мгновений – он ведёт машину, а я сижу, сжимая его пальцы, стараясь дышать ровно. Я думаю, не включить ли радио, чтобы разбить напряжение, но понимаю: это последнее, чего я хочу. Я предпочла бы утонуть в этом – в волнах нашего молчаливого, мучительно сладкого желания.
Его большой палец легко скользит по моему бедру. Всего лишь крошечная дуга, будто движение стеклоочистителя по влажному стеклу – прямо над коленом.
И всё же перед глазами у меня звёзды.
С тех пор, как мы поцеловались в ту ночь, я почти ни о чём другом не думала, кроме его рук. А теперь… эти длинные пальцы, лениво переплетённые с моими, лёгкие движения его большого пальца по коже – всё это делает ткань моей одежды невыносимо раздражающей, как будто она жжёт. Я возбуждена до боли – ладони, внутренности, дыхание. Пот струится по шее. Мне нужно…
– Думаю, тебе стоит остановиться, – произношу я хрипло, почти шёпотом. – Всего на секунду.
Том молчит, но я вижу, как его кадык вздрагивает – он понял. Его глаза вспыхивают чем-то новым, неведомым мне прежде. И, не отрывая взгляда, он плавно сворачивает на обочину пустынной трассы – так уверенно, одной рукой, что от этого движения у меня перехватывает дыхание.
Едва машина ставится на «паркинг», как я уже перебираюсь через центральную консоль – неуклюже, будто заново учусь держать равновесие. Том, кажется, не обращает на это ни малейшего внимания – он подхватывает меня на руки, усаживает к себе на колени, и уже через секунды мои губы находят его.
И этот поцелуй…
Этот поцелуй не имеет ничего общего с первым.
Это медленное, неумолимое падение в эйфорию. Это его язык, безжалостно скользящий по моему, пока я не срываюсь на стон. Это его ладони, охватывающие мой живот, поднимающиеся выше – к рёбрам, к груди, – пока большие пальцы не встречаются над пупком. Это мои пальцы, запутавшиеся в его волосах, ласкающие резкие линии его подбородка, изучающие каждую черту его лица, губ и тела – на случай, если когда-нибудь я соскучусь по нему так, что станет больно дышать.
Это больше, чем я могу вынести. Я пытаюсь оттолкнуться от него, чтобы собраться с мыслями и успокоиться, но он хватает меня за руку, жадно скользя большим пальцем по моей ладони и между моими раскрытыми пальцами, пока мой выдох не превращается в молящее гудение.
Он приоткрывает мои губы рукой, обхватившей челюсть, и проводит языком по нижней губе, а затем по подбородку и шее. И под моими тонкими одолженными боксерскими трусами Том болезненно тверд. Я чувствую, как его длина напрягается и утолщается под молнией.
Когда он снова захватывает мои губы, я задаюсь вопросом, осознает ли он, что прижимает меня взад-вперед по своей эрекции. То, как он притягивает меня к себе за бёдра, кажется почти бессознательным. Но каждое жесткое прикосновение, пока мои колени раскинуты по обе стороны его колен, пронизывает меня пульсом неописуемого удовольствия. Я мокрая. Я задыхаюсь.
Эта старая машина уже слишком мала для него, а со мной сверху мы практически акробаты. Он едва может дотянуться руками до моей шеи, не пробив локтем окно. И всего через минуту, когда я прижимаюсь к нему поближе, мой ушибленный локоть ударяется о сиденье позади него, и я вскрикиваю от боли.
– Ушиблась? – Он задыхается, его губы опухли от того, как я их терзала.
Я качаю головой, прежде чем снова прижаться к нему в поцелуе. Я буду целовать Тома Холлорана, пока мы не обезвожимся. Пока нам не понадобятся капельницы из-за потери жидкости. Он проводит руками по внешней стороне моих бёдер, пока они не скользят под боксеры и не находят мои трусики. Когда его пальцы касаются бантиков по обеим сторонам, я таю в его руках. Но он не заходит дальше кожи моих бедер.
Мои соски так напряжены, что я уверена, он чувствует их не только через мою футболку, но и через свою. Я опускаю рот к его шее и вдыхаю запах морской соли и чистого лосьона после бритья с его кожи. Он пахнет потрясающе – более мужски, чем все другие мужчины вместе взятые. Я вдыхаю его запах, как наркоманка, и провожу руками по его бицепсам и шее, лижу его подбородок...
– Клементина. – Он вздрагивает. – Помедленнее.
Когда я отстраняюсь, он выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание. Он шевелится подо мной – наверное, пытается скрыть болезненно напряжённую эрекцию, – но этим движением лишь сильнее прижимается к жару между моих бёдер. Я срываюсь на всхлип, не отводя взгляда.
Его ногти врезаются в кожу моих бёдер. – Иисус, чёрт…
Я киваю, не в силах вымолвить слово, прикусывая нижнюю губу.
– А как же терпение? – почти рычит он. Этот звук я уже слышала – когда он поёт.
– К чёрту терпение, – выдыхаю я. – Поцелуй меня.
Он слушается, но сдерживается. Его губы касаются моих – мягко, бережно.
– В Нью-Йорке, – шепчет он в этот поцелуй, – в наш выходной… позволь мне сводить тебя на свидание.
Я не понимаю, что во мне откликается на эти слова отвращением. Почему я могу хотеть целовать Тома сутками, копаться в его удивительном уме, слушать, как он поёт – как жаворонок, играет – как бог с лирой, смеяться с ним, вдыхать его запах дождя, но не могу вынести самой мысли о свидании.
В Черри-Гроув я хожу на свидания постоянно. Позволяю маме и Эверли сводить меня почти с кем угодно. Но услышать это от него... Это слишком. Слишком серьёзно. Слишком рано. Это билет в один конец – к очередной потере, я просто знаю.
Том, кажется, видит, как всё это отражается на моём лице. Он убирает с него мои, наверняка взъерошенные, волосы, заправляя прядь за ухо.
– Тише, девочка, – говорит он, словно я лошадь, вставшая на дыбы. – Забудь, что я сказал.
Но я не могу забыть ничего, что связано с ним. Он уже вписан в меня неизгладимыми чернилами.
– Да, – выдыхаю я наконец. – Я бы с удовольствием.
