Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

19

Хотя я и чувствовала, что по моему виду отчётливо понятно, чем я занималась, никто из участников группы и глазом не моргнул, когда мы с Томом влетели в гримёрку за несколько минут до выхода на сцену. Том быстро извинился перед всеми – без лишнего пафоса, без эго – и в ответ получил дружное «бывает», прежде чем мы вышли на сцену и отыграли для Портленда так же, как и везде: на полную. Только Грейсон не удержался от гадкого комментария, пока мы подключали микрофоны, – мол, откуда у меня синяк на локте и не бьёт ли Том женщин, когда напьётся. Я едва сдержалась, чтобы не влепить ему пощёчину.

Как и ожидалось, Джен – совсем другое дело. После концерта она выгоняет всех из комнаты, чтобы поговорить с Томом с глазу на глаз. По складкам на её обычно безупречном лбу я сразу понимаю – ему сейчас влетит. Получит словесную взбучку от Джен Гэблер, защищая мою пьяную, саморазрушительную задницу. Если это не ухаживания, то я не знаю, что.

– Мне так, так, так жаль, Клементина, – сокрушается Инди, когда мы бредём через высокую траву возле площадки. Не успеваю сделать и шага, как она обнимает меня, раскачивая из стороны в сторону. – Джен орала на меня из-за какой-то катастрофы в Инстаграме, потом я побежала за жёстким диском в другой автобус, а водитель сказал, что все на месте, ведь Молли была в твоём автобусе, и я подумала, что ты с ней, и…

– Инди… – я осторожно выскальзываю из её объятий. – Всё в порядке. Я вас ни в чём не виню.

– Слава богу. – Она прищуривается. – Но если бы винила, я бы заслужила.

На моих губах появляется улыбка.

– Но я не виню.

Воздух пропитан солью у моря и залит щедрым светом урожайной луны. Молли идёт рядом, молчит, но по тому, как она непривычно закусывает губу, я понимаю – что-то её гложет. Мы уже почти у автобуса, где-то неподалёку толпа фанатов всё ещё орёт под сценой имя «Холлорана», когда Молли вдруг останавливается.

– Прости и меня.

Инди удивлённо смотрит на неё.

– За что? – спрашиваю я.

Молли скрещивает сначала ноги, потом руки – будто всё тело протестует против признания. – Я бросила тебя и пошла целоваться с Питом.

– Я сама виновата, что нажралась. На самом деле, я вам всем должна спасибо, что не сдали меня группе. И Конору тоже.

Глаза Молли – кошачьи, свирепые, подсвечены лунным светом. Когда она смотрит прямо на меня, кажется, будто колдунья.

– Если честно, я тогда всё ещё злилась из-за дуэта. Но я слышу, как ты поёшь каждую ночь… Твой голос лучше подходит. Это просто безумие.

От неё это значит больше, чем я ожидала. Молли не из тех, кто разбрасывается комплиментами. И уж точно не делает их ради приличия.

– И даже если бы не так, – добавляет она, – мне не следовало бросать тебя одну. Особенно в таком состоянии. Так друзья не поступают. Так что… извини, по-настоящему.

Инди подходит ближе. – О, Молли…

– Всё нормально, – отмахивается та, потом смотрит на меня. – Главное, что мы в порядке?

Я хочу обнять её, но не уверена, как она воспримет.

– Мы определённо в порядке.

– Отлично. – Удовлетворённая, Молли снова идёт вперёд по траве к парковке, где ждут автобусы.

– Вот это было ново, – шепчет мне Инди.

И действительно – ново. Не только то, что я впервые увидела уязвимую Молли, но и то, что она решилась показать эту сторону, чтобы всё исправить. Где-то по дороге эти женщины стали для меня чем-то большим, чем просто новыми подругами.

И хотя в основном от этой мысли у меня внутри тепло и уютно, как от детских воспоминаний о дружбе, есть и лёгкое покалывание вины, будто пылинки в солнечном луче. Почему я до сих пор не рассказала им правду о Томе и обо мне?

* * *

Через два дня мы уезжаем из Мэна в Массачусетс. Я буду скучать по сливочным лобстерам и живописным парусникам, но, честно говоря, не могу дождаться возвращения на дорогу. В этом есть что-то затягивающее – бескрайность этой страны. Каждый город приносит новый вид, новые звуки, новый вкус в воздухе. Я запоминаю каждый миг – первый аншлаг в Мемфисе, прогулку по Французскому кварталу Нового Орлеана, позорную попытку сыграть в казино в Атлантик-Сити – собираю их в мысленный альбом, к которому смогу вернуться, когда стану официанткой в «Happy Tortilla» в свои сорок.

И всё же ночная тряска из Бангара в Бостон по неровной дороге – удовольствие сомнительное. Спать в крохотной койке, словно в режиме «отжим» – сомнительная роскошь. Мы выехали поздно, ведь путь недолгий, так что сейчас, наверное, часа три ночи? Хотя понятия не имею: стоит только взять телефон, и я обречена листать ленту до самого рассвета, когда солнце просочится сквозь мой хилый занавес.

Ни Инди, ни Молли за последние два дня не задали ни единого вопроса о моём внезапном дорожном приключении с Томом. Что, конечно, облегчение.

Полное облегчение.

Совсем-совсем не раздражает.

Но если бы это и было раздражающим – а это, конечно, не так, – то только потому, что даже мои подруги, те самые, которым я ни слова не говорила о своих глубоко укоренившихся проблемах с доверием в отношениях, не могли бы представить себе сценарий, в котором между мной и Томом произошло хоть что-то отдалённо пикантное. И, возможно, это меня раздражает именно потому, что я знаю – они правы. Всё это, что происходит между нами, явно больше, чем моё изначальное «всего лишь поцелуй», – лишено всякого смысла. И, кроме того, что оно обречено, как и все романтические порывы в моей жизни, оно ещё и абсолютно нелогично. Настолько нелогично, что ни одному члену группы и в голову бы не пришло такое, даже если бы они пустили в ход всю свою грязную фантазию.

Помимо этого неотвязного чувства любовного обречения, которое тянется с тех пор, как мы с Томом целовались в машине Ретта, мне не даёт уснуть ещё и то, как сильно я хочу рассказать обо всём Молли и Инди. Сказать, что у меня свидание с Томом в Нью-Йорке всего через несколько дней. Но даже если бы он не просил держать наш поцелуй в секрете, давайте будем честны – я до смерти напугана.

Я ведь ничего не сказала даже своей маме. Когда мне было восемнадцать – не тринадцать, не семь, не тот возраст, когда такие истории звучат умилительно, – перед премьерой Магазина ужасов, мы с Эверли так сильно смеялись, что я описалась прямо в костюме Одри. Первое, что я сделала – позвонила маме. У неё как раз была своя мини-леопардовая версия этого платья, и она примчалась за десять минут до начала, несмотря на приступ боли. К чему я всё это – я рассказываю маме абсолютно всё, без малейшего стыда.

Но эти два поцелуя – всего два поцелуя с этим парнем – кажутся настолько эмоционально ошеломляющими, что я едва могу подобрать слова.

Привет, мам, я поцеловалась с Холлораном дважды, и теперь мне кажется, будто кожа на теле стала мне мала, а сердце подключено к какому-то генератору на перегрузке, как только он входит в комнату, и я всё время умираю от желания спросить у него всё, что угодно, и записывать его ответы в блокнот, который потом перечитываю перед сном, как фанатка, но всё в порядке, всё абсолютно случайно. А у тебя как дела?

Когда мысли закручиваются в спираль, а сердце подступает к горлу, я сдаюсь и начинаю шарить в жёстких, крахмалистых простынях в поисках телефона. Ледяной голубой свет прожигает глаза, и я щурюсь, спешно убавляя яркость. Полуслепая, различаю: 3:41.

А под этим – сообщение с неизвестного номера. Отправлено в полночь. Наверное, я его пропустила, когда пыталась заснуть после концерта.

Открываю и вижу:

Привет, это Том.

А минутой позже:

Холлоран.

Я не могу удержаться от глупой школьной улыбки и набираю ответ:

Привет, Том Холлоран.

Добавляю его в контакты, блокирую экран – и снова погружаюсь в густую, давящую темноту. Переворачиваюсь на другой бок – не помогает. Тру ступни друг о друга, как возбужденный кузнечик. Откидываю их к стене, где с другой стороны лежит голова Рен.

Успокойся, приказываю себе. Спи.

Я как раз думаю, не перепрыгнули ли мы через другую автобусную кочку, когда у бедра вибрирует телефон, и всё тело напрягается. Я ещё никогда не открывала его так быстро.

Том Холлоран: Почему не спишь? Почти четыре утра.

Если бы у меня была хоть капля силы воли, я бы отложила телефон и ответила утром. Вела себя сдержанно – как всегда учила мама. Но, увы, сила воли у меня на уровне грейпфрута.

Клементина: Могла бы спросить тебя то же самое.

Он отвечает мгновенно.

Том Холлоран: Сова, помнишь?

Клементина: Точно, точно. Жуть.

Том Холлоран: А ты?

Клементина: Я чутко сплю. Думаю, на последней кочке мы проехали так, что у меня челюсть из сустава вылетела.

Том Холлоран: Только не твоя прекрасная челюсть!

Моя улыбка – просто позор.

Клементина: Трагедия, знаю.

Том Холлоран: Возвращайся сюда.

Я читаю это. Потом перечитываю. Моё сердце встаёт, хрипит, держась за колени.

Возвращайся сюда.

Мысль о всей его тяжести, прижатой ко мне под простынями – о его тепле, его запахе…

Появляется пузырёк набора текста, потом исчезает. Я почти вижу, как он сидит там, переживая, что был слишком прямолинеен, не зная, что сказать дальше. Но я тоже в растерянности. От того, насколько сильно мне хочется, чтобы он обнял меня в этой тихой темноте, становится немного страшно.

Наконец он добавляет:

Том Холлоран: Эта кровать покрепче.

Том Холлоран: И станет теплее, если ты будешь в ней.

Я пишу ответ, пока не сделала чего-то, о чём мы оба пожалеем.

Клементина: Плохая идея!

Том Холлоран: Согласен. Неприлично даже предлагать такое.

Клементина: Ты чудовище. Спокойной ночи.

Том Холлоран: Спокойной ночи.

Я всё ещё улыбаюсь, когда блокирую телефон и переворачиваюсь на бок. Хотела бы, чтобы он не был таким милым и остроумным. С таким обаянием чувства не испаряются после одной грязной ночи, как если бы он был просто красивым лицом. Наоборот, видя, как он терял над собой контроль, задыхался от моего имени, – всё это только усугубляет эти чертовы чувства.

Возвращайся сюда.

Эти слова вспыхивают неоном в моей голове. Я буду мечтать о них. Проговорю их случайно, когда захочу заказать кофе.

Возвращайся сюда.

Внезапно я распахиваю глаза.

А вдруг он не понял, что я шутила? Вдруг думает, что расстроил меня? Он же так переживал из-за разницы в возрасте и всей этой «власти» между нами в первую ночь.

Боже, он, наверное, сходит с ума, думает, что мне стало некомфортно.

Я отправляю следующее сообщение, не раздумывая:

Клементина: Ну так… во что ты одет?

Вот. Флиртово, игриво.

Он поймёт, что я шучу – хотя я как бы и не шучу. Во что он, интересно, одет? Спит голый? Не думаю, что смогла бы выдержать это знание. Мой мозг лопнул бы, как спелый помидор под чьей-то подошвой.

Сквозь тихий рокот шин по асфальту я слышу низкий смешок за тонкой стенкой.

Том Холлоран: Хронического секс-текстера не остановить.

Теперь смеюсь уже я. Прячу лицо под одеялом. Он пишет снова, не дав мне придумать остроумный ответ.

Том Холлоран: Ничего привлекательного, боюсь.

Клементина: Проверим.

Том Холлоран: Спортивные штаны из Тринити-колледжа, у которых давно растянулась резинка. Волочу их за собой, как нищий студент.

Чёрт бы его побрал.

Клементина: О, нет.

Том Холлоран: Всё так плохо?

Клементина: Нет… это чертовски горячо.

Том Холлоран: ЧТО?

Я смеюсь так громко, что чуть не разбудила весь автобус. Уверена, он меня слышит.

Клементина: Свободные штаны подчёркивают то самое V! Женщины это обожают.

Том Холлоран: Женщины или ты?

Том Холлоран: И что за V?

Клементина: Ну, эти линии по бокам на мужском прессе.

Клементина: Которые как бы указывают вниз.

Клементина: Ладно, подожди, я загуглю.

Том Холлоран: Я заинтригован.

Я прекращаю наш разговор, чтобы загуглить, как называются эти мышцы. Оказывается, они образуются там, где косые мышцы живота встречаются с поперечной, но в народе известны куда менее научным именем.

Клементина: О боже, это ужасно.

Клементина: Эти слова для обозначения этих V-линий.

Том Холлоран: Мы зашли слишком далеко, чтобы останавливаться.

Клементина: Нет, тебе не понравится.

Том Холлоран: Давай. Говори.

Мои щёки вспыхивают от двойного смысла, которого он даже не замечает.

Клементина: …

Клементина: Канавка для спермы.¹²

Теперь я точно слышу, как он смеётся. Я тоже улыбаюсь, сидя одна в свете телефонного экрана.

Том Холлоран: Какие ужасные вещи я мог бы сделать с этой информацией…

Клементина: Я же предупреждала!

После этого Том не отвечает, а я смотрю на экран, пока тот не гаснет. Моё тело гудит, будто я приняла дозу кофеина. Его остроумие, этот тонкий, но откровенный флирт – я, как наркоманка, готова на всё ради ещё одной дозы. Но последней писала я. Так что если разговор закончится здесь – пусть.

Автобус подпрыгивает на очередной кочке, пружины в матрасе скрипят подо мной. И вдруг телефон вибрирует в ладони, озаряя мою полку бледно-голубым светом.

Том Холлоран: Твоя очередь.

Я задерживаю дыхание.

Том Холлоран: Во что ты одета?

Из его уст это звучит в сотню раз сексуальнее. Меня бросает в жар, будто кондиционер выключили. На деле на мне ничего особенного – огромная футболка и трусики, как каждую ночь. Я раздумываю соврать: шёлковая ночнушка. Пояс с подвязками. Гольфы до колен, если тебе такое нравится. Или даже снять всё и написать ничего – пусть будет правдой. Но все эти варианты пахнут отчаянием. Пока я печатаю и стираю уже шестой ответ, он пишет снова.

Том Холлоран: Клементина. Во что ты одета?

Святое дерьмо. Мой живот проваливается вниз, пока я печатаю.

Клементина: Потрёпанная футболка школьного театра (Кабаре) и кружевные микроскопические танга.

Отправляю, бросаю телефон к ногам и закапываю лицо в подушку. Минуты тянутся мучительно медленно. Тишина давит. Я жалею обо всём, что привело меня сюда. Ответ получился не сексуальным. Или слишком сексуальным? Слишком старалась? Или наоборот?

Я уже смирилась с тем, что он не ответит, и мысленно готовлюсь к жизни в программе защиты свидетелей, когда вибрация у большого пальца ноги заставляет меня вскрикнуть.

Я срываю простыни, лбом ударяюсь о потолок, нахожу телефон и открываю сообщение быстрее, чем носки скользят по паркету.

Том Холлоран: Иисус Христос, Клементина.

Моё тело вспыхивает, как рождественская ёлка.

Я перечитываю сообщение раз пятнадцать. Слышу его густой ирландский акцент – хрипловатый, с сиплой усмешкой в ночной тишине. Иисус Христос, Клементина.

Том Холлоран: Ты убиваешь меня этим.

Клементина: Хочешь, сделаю хуже?

Том Холлоран: Прошу, да. Сделай мне хуже.

Клементина: Без лифчика.

Том Холлоран: Иду под ледяной душ. Обещаю, не буду думать о том, что под твоей футболкой из Кабаре. Спи, жестокая, жестокая женщина.

Мои бёдра сами собой сжимаются, и я прячу идиотскую, довольную улыбку. Почти пять утра, а я никогда не чувствовала себя бодрее. Может, я вообще больше никогда не засну.

Трубы душа за стенкой начинают скрипеть, и раздаётся шум воды.

Том действительно пошёл в душ.

Весь – высокий, жилистый, тёмноволосый, шесть футов и шесть дюймов чистого искушения. И всё это – из-за меня. Он стоит там, голый, под ледяными струями, всего в футе от меня, потому что я это сказала.

Сегодняшний вечер оказался не лучшим для моего эго. Я сдерживаю порыв сбежать из своей койки и забраться к нему. Есть искушение отправить ему откровенное фото, чтобы свести с ума после душа, но я решаю не прибегать к садизму – ещё один минус в том, чтобы искренне нравился человек. Мой взгляд на наш флирт полностью изменился. Теперь в нём есть что-то пугающее. Возможно, у меня никогда не было такого секса, каким он, вероятно, будет с ним – если мы переспим, я уверена, после этого все остальные мужчины будут для меня испорчены. Я уже никогда не буду прежней.

И что пугает сильнее всего – кажется, меня это совсем не заботит.

20

– Кто-то у нас сонный, – Грейсон кладёт карты на стол. – Две шестёрки.

Я прячу очередной зевок в рукав.

– Врёшь, – говорит Рен, покручивая зубочистку.

Грейсон раздражённо смотрит на неё, потом сгребает к себе приличную стопку карт. Когда я зеваю в третий раз, даже Инди бросает на меня обеспокоенный взгляд.

– Просто не выспалась, – признаюсь я. – Одна семёрка.

– Три восьмёрки, – Инди аккуратно кладёт карты поверх новой стопки. Я знаю, что она врёт, потому что у меня на руках две восьмёрки, но я слишком устала, чтобы её разоблачать. – Тебе стоит вздремнуть перед приездом.

– Всё нормально. Я берегу сон для кровати в отеле.

Сегодня после концерта мы поедем из Бостона в Нью-Йорк – лёгкая дорога, и там меня ждёт настоящая кровать с пружинным матрасом и несколькими подушками. Рай на земле.

– Счастливая кровать, – говорит Грейсон, проводя взглядом по моей шее.

Инди морщится. – Фу, не будь мерзким.

– Я всегда мерзкий, – ухмыляется он. – Две девятки.

– Врёшь, – отвечаю я. Пока Грейсон с ворчанием забирает стопку, я поднимаюсь, чтобы порыться в ящике со снэками в поисках чего-то бодрящего. Мои пальцы зависают над батончиком мюсли, когда дверь люкса сдвигается в сторону.

Том выходит, потирая глаза. Выглядит не лучшим образом: борода требует тримминга, щетина ползёт по шее, где обычно чисто выбрито. Его кудри ещё более взъерошены, чем обычно – будто он лёг спать с мокрыми волосами и всю ночь ворочался.

Следом выходит Конор и заваривает чай. Том проверяет телефон. Ни разу на меня не смотрит. Он широко зевает – низко и протяжно, будто от этого сотрясается весь передний салон.

– Что с вами двумя? – спрашивает Рен. – Хор зевоты какой-то.

Мои глаза мгновенно падают на открытый ящик под руками. Вами двумя.

В этом есть что-то странно возбуждающее – делить такую тайну. Ведь ничего особенного не произошло, всего лишь переписка, но бабочки в животе сходят с ума.

– Кто? – спрашивает Том рядом, беря чашку у Коннора.

Я выдыхаю и поднимаю взгляд, но его расслабленная поза и отсутствие даже намёка на румянец почему-то раздражают. Неужели наше соседство не действует на него вовсе? У меня во рту пересыхает от одного запаха его хлопковой футболки.

– Клементина весь день зевает, – говорит Пит, не отрываясь от своей игры в Mario Kart. Молли рядом стонет – её машинку только что уничтожила какая-то... черепаха? Чем дальше я смотрю эту игру, тем меньше понимаю. Глаза Пита вспыхивают триумфом, но он умён, чтобы не злорадствовать.

– Они всё ещё отходят от своей филадельфийской попойки, – говорит Молли, поражённая.

Я расширяю глаза, отчаянно пытаясь сообразить, что сказать. – Я...

– Клем просто хочет пить, как ирландцы, – шутит Том. Его глаза наконец находят мои – тёплые и пронзительные.

– Не знаю, – отвечаю я. – Разве ты не слышал? Лёгкие на подпитие веселятся больше.

Том проходит мимо меня, чтобы выбросить чайный пакетик, и я замираю, когда его костяшки легко касаются моей поясницы над спортивными штанами. Его рука задерживается там, проводя туда-сюда, где никто не видит. Я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть.

Конор поворачивается. – Ну что, пойдём?

Рука Тома мгновенно исчезает. – Да, – произносит он слишком низким голосом, прочищает горло и поправляет очки. – Да. Кажется, я наконец нашёл решение для куплета.

– Прекрасно, – говорит Конор, ничего не подозревая.

Том следует за ним обратно в люкс. Как только дверь закрывается, я оседаю, едва держась на ногах. Место, где он коснулся меня, горит, будто обожгло кожу. Такая реакция на человека не может быть нормальной. Мне нужен психиатр.

– Одна десятка, – говорит Рен, всё ещё с зубочисткой во рту.

– Клем, – протягивает Грейсон. – Какая прелесть.

Его карие глаза блестят чем-то опасным, почти собственническим. Я на секунду задумываюсь, не стоит ли сделать вид, что прозвище мне неприятно, но не могу.

– Я просто хочу всем придумать прозвища, – спокойно объясняет Инди. – А ты что предпочитаешь – Грей или Кейс?

– Только не Кейс.

– А может, Джорджия? – предлагает Молли, не отрываясь от сверкающей радугой трассы на экране.

Пока Грейсон ворчит, что даже Кейс лучше Джорджии, я украдкой смотрю на Инди – она, по сути, только что спасла меня. Когда наши взгляды встречаются, её глаза озорно блестят, и я понимаю, что она всё поняла.

И к моему удивлению, это даже облегчает. Я выдавливаю слабую улыбку и мысленно готовлюсь к допросу, который она наверняка устроит мне, как только мы останемся наедине.

* * *

К тому моменту, как мы идём на саундчек, я едва держу глаза открытыми. Допиваю остатки кофе – чёрного, без сахара, отвратительного – и наконец набираюсь смелости попросить у Лайонела собственный. Он приносит его сразу, и я на секунду забываю, что действительно член этой группы – что я это заслужила.

После саундчека я наконец перезваниваю маме. У неё всё хорошо: Уиллоу подружилась с белкой на нашей улице, пьяных сообщений бывшим не было, боль – ни лучше, ни хуже, Бет и Майк по-прежнему недостаточно “шипперят” Фокса и Скалли. Но я никак не могу заставить себя рассказать ей про Тома и меня. Мы прошли этап, когда я боялась признаться в отсутствии профессионализма, и перешли к новому – теперь я боюсь, что она начнёт искать кольца для помолвки онлайн. Когда мы прощаемся, чувство вины оседает где-то в костях, глухо ноет.

Но сегодня – наш первый концерт на стадионе. Двадцать тысяч человек, арена, где обычно проходят хоккейные матчи, баскетбол и шоу поп-звёзд с блестящими бэк-танцорами. Я не нервничаю, но очень остро осознаю, насколько простое у Тома шоу. Рассеянный свет, искусственный дождь, лёгкая игра теней, немного дыма. И всё же – в центре он, с гитарой, а мы стоим сзади, покачиваясь у микрофонов и инструментов в джинсах и белых футболках.

– Клементина! – голос Джен возвращает меня в реальность. За паром от кофе вижу, как её красивая голова выглядывает в гримёрку. – Можешь отнести этот ИЭМ¹³ в гримёрку Тома? У Лайонела проблемы с фронтом, а у Пита – кризис с освещением. – Она сдувает прядь с лица и бормочет: – Почему хоть раз не может быть просто?

Молли не отрывается от подводки, Рен говорит по телефону.

– Конечно, – говорю я и спешу взять наушник. Джен исчезает так быстро, что её острый срез причёски почти царапает мне пальцы. Хорошее напоминание: да, я часть группы, но всё ещё на самой нижней ступеньке иерархии.

Коридор вибрирует от сдержанного возбуждения. Толпа внизу шумит, приветствуя местного разогревающего артиста, имя которого я уже забыла. Инженеры и техники идут быстрым шагом, неся всякие кабели и оборудование. Воздух густой от ожидания и искусственного тумана. Меня пробирает дрожь. Несмотря на усталость, я не могу дождаться, когда выйду петь. Когда выйду петь с ним.

Дверь в приватную гримёрку приоткрыта, и, когда я толкаю её, вижу Тома, полусидящего в кожаном кресле, в которое он еле помещается. Слишком длинные руки и ноги, и дрожь заставляет его колени подрагивать, будто резиновые мячики.

– Всё в порядке? – спрашиваю я.

– Конечно, – отвечает он, хотя голос напряжённый. – А ты что здесь делаешь?

Я закрываю за собой дверь, и нас тут же поглощает тишина. Стены явно звукоизолированы. Это даже не совсем гримёрка – настоящая, просторная, сейчас занята остальными ребятами. У Тома скорее бывшая кладовка, отреставрированная под комнату: два жёстких кожаных кресла и столик между ними, который явно когда-то стоял на веранде.

Слабый свет из-под низко висящей лампы окрашивает его глаза в тёмно-зелёный, почти хвойный оттенок. У стены – мини-бар с бутылками воды.

– Джен попросила принести тебе новый наушник, – протягиваю ему ИЭМ. – Ты точно в порядке? – Он выглядит бледным, даже для него.

– Нервы, – проводит ладонью по губам. – Раньше такого не бывало. – Он подаётся вперёд, будто хочет встать или что-то добавить, но замирает на полуслове.

У меня сжимается сердце. Наверное, именно поэтому он никогда не тусуется с нами перед выходом на сцену.

– Что изменилось? – тихо спрашиваю я.

– Давление, наверное. Ожидания высасывают из музыки весь кайф.

Второе кресло кажется слишком далёким, а стоять над ним я не хочу, поэтому просто опускаюсь на колени перед его дрожащими ногами.

– Чем я могу помочь? – шепчу.

На мне чёрная майка и мои «счастливые» джинсы с порванным местом под ягодицей. Тоже чёрные. И я невольно вспоминаю, как ему понравился этот цвет на мне тем утром в шоу у Джо.

Глаза Тома, полные тревоги, впиваются в моё лицо. Хотя я и не собиралась делать ничего двусмысленного, поза выдаёт меня с головой. Похоже, и на Тома она действует: я замечаю, как на его челюсти дёргается мышца.

– Ты и так уже мне очень помогла, – говорит он, и голос его становится ниже.

Мне хочется быть ближе. Передвигаюсь на коленях и устраиваюсь между его широко расставленных ног. Никогда не считала себя особенно миниатюрной, но сейчас, сидя на полу, зажатая между его огромных коленей, я чувствую себя как фирменная Tiny Girl™.

Я ласково глажу его по икре. – Правда?

Он моргает.

– Дай себе хоть немного признания. Я имею в виду… просто посмотри на себя.

Бока становятся чувствительными там, где к ним прикасаются его ноги. Его взгляд цепляется за мои губы, и я специально их смачиваю. Звук, который он издаёт, будто у него перехватывает дыхание. Потом он смотрит на мою руку, всё ещё лежащую на его икре, и тяжело сглатывает.

Я понимаю, что времени у нас почти нет, но самообладание окончательно проигрывает битву. Моя ладонь скользит выше – к его колену, потом вдоль бедра. Под поношенными брюками его нога – сплошное переплетение мышц. Он зажмурился, кулаки сжаты до побелевших костяшек.

Моя рука поднимается всё выше, и внизу живота пульсирует безумный жар. Я достигаю выпуклости его члена под тканью. Он твёрд, как камень. Когда я провожу по нему пальцами, он вздрагивает и глухо стонет. Его глаза распахиваются – тёмные, обжигающие, острые. Он наклоняется и бережно берёт моё лицо в ладони.

– Иди сюда.

По коже пробегает рябь мурашек. Его большой палец проводит по моей щеке. Но у меня – другие планы.

Я толкаю его назад и бросаю предупреждающий взгляд: не двигайся. Он огромный, развалившийся, как король, в кожаном кресле. Его ноги по обе стороны от меня, глаза дрожат, кадык ходит вверх-вниз, пока он смотрит, как я прикасаюсь к нему. Что-то в этом – в том, что я стою на коленях перед ним, дразня его, – сводит меня с ума.

Его возбуждение упирается в молнию, когда я большим пальцем провожу по головке. Интересно, сколько ему потребуется, чтобы кончить только от этого? Он запрокидывает голову, губы приоткрываются, бёдра рвутся навстречу – наверно, недолго.

Я сжимаю его сильнее. Задыхаюсь, когда его пальцы касаются моей нижней губы, чуть тянут её вниз. Он настолько высокий, что даже не должен наклоняться, чтобы достать до меня. Мой язык вырывается, касаясь его кожи, и он издаёт глухой, сдержанный стон.

В комнате становится слишком жарко. Майка липнет к телу – к соскам, к подмышкам, я вся вспотела. Рука Тома на моём лице, запутывается в волосах – а мне нужно гораздо больше. Я хочу лизать его ключицу, как собака. Хочу чувствовать его язык на изгибе груди. Хочу смотреть, как тот самый твёрдый, тяжёлый член, который я держу рукой, скользит в меня, пока он шепчет моё имя. Честно говоря, меня, возможно, стоит успокоить снотворным.

Я мокрая настолько, что он мог бы войти прямо сейчас. И я не могу удержаться, чтобы не сказать ему об этом.

– Я такая мокрая, – выдыхаю, голос дрожит. – Такая мокрая для тебя, Том.

Его пальцы крепче сжимают мои волосы.

– Да?

Я киваю, жалкая и ненасытная.

– Покажи мне, – приказывает он. Голос стал низким, как никогда.

Я отпускаю его, в тумане расстёгиваю молнию на…

– На сцену! – раздаётся за дверью голос.

Я взлетаю вверх, как фейерверк, Том – следом, со звоном ударяясь головой о низкую лампу.

– Чёрт.

Лампа раскачивается, и я едва сдерживаю смешок. Но смех застревает в горле, когда я снова смотрю на него – он возвышается надо мной, потирает ушибленное место, а другой рукой касается внутренней стороны моего предплечья. Мой взгляд упирается во внушительную выпуклость на его штанах, но он склоняется и мягко прижимает губы к моему лбу. – Это не то, что я…

В дверь стучат. – На сцену, Том, – это Джен.

– Я знаю, – хриплю я. – Не беспокойся об этом.

Адреналин бурлит в крови. Снаружи – двадцать тысяч голосов, скандирующих имя мужчины, чьи губы всё ещё нависают над моими.

– Удачи, – шепчу.