Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)
35
Джен ведёт меня по менее оживлённому коридору, потом по ещё более тихому.
– Куда мы идём? – спрашиваю я.
Джен не отвечает, только жестом велит следовать за ней в какую-то комнату. Она закрывает за нами дверь и щёлкает выключателем. Комната пахнет горячим пластиком и гудит, будто живая. Огни мигают со всех сторон, и я понимаю, что у меня раскалывается голова.
– Что случилось? – спрашиваю я.
– Что это было там, на сцене?
– Прости. – Мой взгляд падает на сапоги до колен. – Думаю, конец тура просто дал о себе знать.
Когда я поднимаю глаза, она выглядит совершенно не впечатлённой.
– Думаешь, я добилась всего, что у меня есть, веря в такую чепуху?
– Прошу прощения?
– Клементина. Ты умная девочка, но позволь дать тебе совет. Между тобой и Томом Холлораном ничего не будет.
Её слова будто удар в горло.
– Что?
– Он один из самых успешных музыкантов нашего времени. А ты для него… просто интрижка, боюсь. – Она аккуратно заправляет выбившуюся прядь за ухо. – И притом одна из самых проблемных. После Остина я была в шаге от того, чтобы снять тебя с тура. Ты знаешь, сколько усилий мне стоило, чтобы TMZ не выложили фотографии, которые им удалось сделать?
По спине пробегает ледяной холод. Я не могу вымолвить ни слова.
– Окровавленный Холлоран покидает Dime a Dozen с таинственной блондинкой. Представляешь, что бы это с ним сделало?
Уничтожило бы. Его худший кошмар.
– И не заставляй меня начинать про Молли...
– Молли?
– Ты же видела, как она отреагировала на дуэт.
– Это ты дала мне эту возможность.
– Ну, я ведь не знала, что вы спите вместе, правда?
Я онемела. Мы тогда даже не встречались. Хотя… ту ночь в отеле в Роли мы действительно флиртовали. Знала ли Молли? В груди становится так жарко, что я не могу дышать. Бюстгальтер будто впивается в рёбра.
– Наши отношения – не твоё дело, – выдыхаю я.
– Отношения? – Джен усмехается без малейшего веселья. – Клементина, он и Кара практически снова вместе. Ты же видела выступление.
– Это было шоу.
– Не будь наивной. Между ними есть то, чего никто не сможет повторить. Они общались всё это время, пока он был в туре. Я знаю Томми с тех пор, как подписала его в двадцать пять. Все женщины, с кем он встречался после Кары – просто её замены.
Ничего не сходится. Инди наверняка бы сказала, если бы Том всё ещё тосковал по Каре. Кто-то бы сказал. Сам Том сказал бы. Правда?
– Он очень закрытый человек, – говорит Джен, будто читая мои мысли.
– Я знаю.
– Я не хочу быть жестокой, – вздыхает она. – Но кто-то должен открыть тебе глаза, прежде чем ты разрушишь свою жизнь ради парня, который никогда не сделает того же ради тебя.
Как моя мама. Точно как она – ради моего отца…
– Зачем ты это делаешь? – мой голос хрипит.
– Это моя работа – заботиться о Томе. Иногда приходится делать грязную работу, чтобы он добился успеха, которого мы оба хотим. Думаешь, мне нравилось забирать материал о нём у Грейсона для Rolling Stone? Или выбивать для него место хэдлайнера на Dreamland? Я делаю то, что должна, чтобы его защитить.
Место на Dreamland… На мгновение я представляю Джен, звонящую по какому-то секретному телефону, чтобы кому-то перерезали ахиллово сухожилие.
– Это ты устроила тому певцу «семейную экстренную ситуацию»?
– Конечно нет. – Она сверлит меня взглядом. – Я не злодей из Бонда. Я им заплатила. Мой гонорар со следующего альбома Тома будет в пятнадцать раз больше.
– Том не собирается выпускать новый альбом.
Она скрещивает руки на груди.
– Посмотрим.
И она права. Кого я обманывала? Том Холлоран не запишет ещё один альбом? Не отправится снова в тур? Я просто жила иллюзиями – верила в ложную версию себя. Версию, которая была слишком уверена – и в нас, и в себе. В то, как я себя чувствовала на сцене, как наслаждалась тем, что наконец-то хороша хоть в чём-то… Этот человек, которым я была в туре, так же недолговечен, как и отношения, в которые я позволила себе поверить.
Мне нужно выбраться отсюда.
– Я ценю твою заботу обо мне, – говорю я холодно. – Обязательно скажу Тому, как бережно ты относишься к его коллегам по группе.
– Обязательно скажи.
– Скажу.
– А потом что? – она прищуривается. – Просто интересно. Что будет дальше? Он заверит тебя, что кроме тебя ему никто не нужен, и вы умчитесь вдвоём в закат?
Мне нечего ответить. На самом деле я весь день собиралась задать Тому тот же вопрос.
– Мы ещё не решили, – произношу наконец.
– То есть ты попросишь Тома Холлорана бросить карьеру и переехать с тобой в Черри-Гроув к твоей больной матери?
– Не трогай мою мать.
– Ты уже наполовину там. Он ведь отказался от нового контракта – благодаря тебе.
– Я не имела к этому никакого отношения…
– Или ты бросишь дорогую мамочку и поедешь за ним в Ирландию, – продолжает Джен, – пока он не устанет от тебя? Пока ты перестанешь его вдохновлять? Клементина, будь то Кара или кто-то другой – рано или поздно появится следующая. Может, тебе повезёт, и ты продержишься достаточно долго, чтобы стать его новой музой. – Она пожимает плечами. – А может, и нет.
Что-то внутри меня воет – сжалось в позе эмбриона, истекает кровью, пропитывая органы. Худшее в этом нападении – то, что я знаю: она права. Независимо от того, хочет ли Том снова быть с Карой, – я знала с первого поцелуя: у нас нет будущего. Его ни у кого нет, но у нас особенно. Он будет и дальше перескакивать от любви к любви. Джен лишь подлила масла в костёр, который я сама раздувала неделями.
Наверное, она поняла по моему молчанию, что нанесла смертельный удар. И, как воин, отдающий дань уважения поверженному врагу, берёт мою руку в свою.
– Мне жаль, Клементина. Я не хотела тебя ранить. Но это один из тех жизненных уроков, за которые ты когда-нибудь скажешь спасибо, – произносит она почти мягко.
Я стою, ошеломлённая, с её рукой в своей. Как я могла быть такой дурой – думать, что у нас есть хоть малейший шанс?
– Я взяла на себя смелость поручить Лайонелу собрать твои вещи и забронировать тебе билет до Остина на этот вечер. – Она сжимает мою ладонь. – За мой счёт.
– А как же вечеринка? – мой голос звучит тихо и беспомощно.
В её взгляде – натянутое, почти вежливое сожаление.
– Думаю, это не лучшая идея. Согласна?
Я качаю головой. Хочу просто домой. Скучаю по маме, по своей кровати, по Уиллоу. Больше никогда не хочу видеть никого из этих людей. Я поражена тем, насколько позорно себя выставила. Они, наверное, знали с самого начала, что мы просто играем. Что я влюбляюсь в хронического сердцееда, зависящего от боли.
И ведь поэтому это и называют падением в любовь, правда? Потому что, пока я носилась с головой в облаках, романтизируя ореол солнечного света вокруг Томаса Патрика Холлорана, я забыла, что любой полёт заканчивается падением – падением в реальность, пока не останутся лишь обломки и пыль.
Дорога обратно к автобусу – почти облегчение, потому что я наконец оцепенела. Жара спала, но я не чувствую холода. Головная боль переросла в мигрень, и я всерьёз думаю сесть на бордюр и расплакаться, но передумываю. Мне просто нужно домой. Телефон вибрирует в кармане, но я игнорирую его. Сейчас на земле нет ни одного человека, с кем бы я хотела говорить.
Я вижу, как Сальваторе постукивает пальцами по рулю автобуса. Поднимаюсь по ступенькам – просто забрать вещи и вызвать «Убер» до аэропорта. Но внутри, словно я шагнула в прошлое – Том.
– Вот ты где, – говорит он, откладывая телефон. – Я тебе звонил раз девять.
Я могу прожить тысячу лет и всё равно не забуду выражение его лица, когда он по-настоящему меня видит. Он встаёт и пересекает передний салон в два длинных шага. Его большой палец оказывается под моим подбородком.
– Что случилось?
Слёзы подступают к глазам.
– Я еду домой.
Он кивает, на лице – облегчение. Он думает, я расстроена из-за конца тура. Вот бы это было так.
Том притягивает меня к себе, и я позволяю себе заплакать. Он пахнет мылом, дождём и искусственным туманом с сегодняшнего шоу. Сердце разрывается от осознания, что я больше никогда не почувствую этот запах. Я превратилась в ту, кто просит оставить себе его рубашку на память. Я себя не узнаю.
– Эй, – говорит он тихо. – Тсс. – Он целует меня в макушку так нежно, что я начинаю рыдать сильнее. – Конец тура всегда тяжёлый. А мы с тобой…
– Нет никаких «мы», – говорю я, отстраняясь от его груди. – Это… всё должно закончиться.
Руки Тома опускаются.
– Почему ты так говоришь?
И вот он – миг, когда можно свернуть с этого пути. Рассказать ему, что Джен психопатка, что она не хочет, чтобы мы были вместе, затащить его обратно в номер и просить, чтобы он любил меня до утра. Мысль настолько соблазнительна, что я стискиваю зубы, чтобы не поддаться.
Но психопатка она или нет – Джен права. У нас с Томом нет будущего. Даже если бы он не жил в другой стране, даже если бы был барменом, а не рок-звездой – всё рано или поздно кончается. Так было с Карой. Так было у мамы. Так будет и у нас. Любовь ведёт к разбитому сердцу. Джен была права, мама была права, и я была права – всегда. Лучше закончить всё сейчас, по-своему, чем проваливаться всё глубже и однажды понять, что выхода из этой Страны чудес больше нет.
– Я не могу вырвать себя с корнем и следовать за тобой, Том. Ни в тур, ни в Ирландию. Мне нужно заботиться о маме. А ты однажды устанешь от меня. Просто… всё это не имеет смысла.
Он, конечно, уже продумывал этот разговор.
– Ты это и хотела мне сказать? Раньше?
Я киваю, затаив дыхание. Лгать ему бессмысленно – он слишком проницателен и знает меня слишком хорошо.
– Я никогда не смогу устать от тебя, Клем. Каждая минута с тобой делает меня счастливее. А расстояние не имеет значения, теперь, когда я закончил с турами.
– И что? – спрашиваю я. – Ты бросишь графство Керри и переедешь в городок в Техасе с шести тысячами жителей? Ты не покинешь свою семью, Том. Друзей. Конри. Я не хочу отнимать у тебя всё, что ты любишь.
– Ты ничего не отнимаешь. Ты... – он открывает рот, но, видно, передумывает, потому что закрывает его снова. Однако в голосе нарастает тревога. – Не делай этого. Не своди всё к километрам между нами. Я знаю, ты боишься, но…
– Дело не в этом.
– А не в этом ли? – его голос становится мягче, но острее. – Ты боишься, что ничего настолько хорошее не может длиться вечно. Что я в итоге брошу тебя – или стану нуждаться в тебе слишком сильно, или, наоборот, слишком мало. Что, как ни поверни, ты окажешься разбитой, поэтому ты обрываешь всё заранее. Ты просто боишься, Клементина.
Его слова попадают точно в солнечное сплетение. Они обнажают меня до сути. Он смотрит прямо в душу, раздевает до страха, до боли. Понимает меня так, как я всю жизнь старалась не позволить никому понять. Это первобытное чувство – быть вот так узнанной. Это чудо, и мне хочется его сжечь.
– Я просто рассуждаю рационально, Том. Тур окончен… Всё всегда должно было закончиться именно так.
Его глаза полны слёз – мучительно зелёные и красные, как выжженный пожаром лес.
– Я не обещаю тебе жизни без боли. Никто не может. Но я клянусь хранить твоё сердце всем, что у меня есть.
– Мне всё равно.
– Нет, тебе не всё равно, – шепчет он. Слеза скатывается по щеке, он стирает её. – Я знаю, что нет.
– Ничего, что ты скажешь, не изменит моего решения.
Он уже по-настоящему плачет.
– Клементина, – он всхлипывает, качая головой с безжизненным смешком. – Клем, ты разбиваешь мне сердце.
Мы стоим под гудящим светом в переднем отсеке автобуса. Когда-то Сальваторе вышел, оставив нас одних. Том проводит рукой по бороде, по пальцам катятся новые слёзы.
Я не могу смотреть, как страдает человек, которого я так сильно люблю. Я не создана для этого. Или слишком слаба – не знаю. Но, какой бы ни была причина, я встаю на цыпочки и обвиваю его шею.
– Господи, – шепчет он, одной рукой всё ещё держит меня, другой вытирает глаза. – Я ведь даже не планирую новый альбом. Я беру паузу. Всё это больше не важно. Ради тебя я бы всё бросил. Ты можешь…
– Том, – я утыкаюсь лицом ему в шею, – просто обними меня.
И он обнимает. Мы стоим в тусклом свете, пока у меня не сводит ступни. Я плачу, и мне кажется, что через эти слёзы из меня выходит всё горе, накопленное за годы. Том молча гладит меня по волосам.
Я думаю обо всём, что хотела бы ему сказать. Что ему не стоит бросать музыку, даже если без неё нам было бы проще. Что мне страшно оставить маму и свой Черри-Гроув ради чужих мечтаний – так же, как ему страшно оставить свои. Что мне жаль, что он не рассказал правду о себе и Каре, даже если бы это лишь подтвердило всё, чего я боялась.
Когда я, наконец, отпускаю его и беру сумку, остаётся лишь одно, о чём я буду жалеть, если не скажу.
– Том?
Он кивает, снова вытирая глаза и засовывая руки в карманы.
– За эти два месяца ты многое мне открыл. Думаю, раньше я смотрела на мир в чёрно-белом. А ты показал мне цвета. Но главное, что я поняла – позволить себе влюбиться требует куда больше смелости, чем прятаться за цинизмом, надеясь никогда не быть раненой. – Что-то ломается у меня внутри, но я продолжаю, потому что уже слишком далеко зашла. – Поэтому я должна сказать тебе, что солгала в Нью-Йорке.
Он молчит. Может, боится, что не сможет говорить, не расплакавшись. Эта мысль пронзает меня насквозь.
– Я сказала, что не влюблюсь в тебя. – Кривлюсь в печальной улыбке, слёзы текут по щекам. – Но я влюбилась.
Он кивает, глаза вновь наполняются влагой.
– Я люблю тебя, Клементина, – говорит он тихо. – Так сильно, что это убивает меня.
И на этом заканчивается весь запас моей храбрости. Последние восемь недель я была другой – смелее, увереннее, счастливее. С новыми мечтами, верой в себя и настоящей, огромной любовью. Но жить в сказке я больше не могу.
Я оставляю Тома там, в том автобусе, вместе с той версией себя.
И не оборачиваюсь.
36
– Готово...
Новая юная официантка с целым ртом брекетов тянется за дымящейся сковородкой с фахитас.
– Осторожно, – предупреждаю я. – Обжигающе горячая.
Девчонка успевает отдёрнуть руку – кожа цела. Я ловко, привычным движением, беру прихватку и перекладываю блюдо на поднос, потом протягиваю ей.
– Остынет к тому времени, как дойдёшь до восьмого столика.
– Спасибо огромное! – улыбается она, сверкая металлом и цветными резинками. – Майк был прав, вы тут всё знаете!
Я стараюсь удержать вежливое выражение лица. – Когда-нибудь и ты разберёшься.
Она пожимает плечами: – Вряд ли. Я же уезжаю в колледж в сентябре. В NYU.
– Поздравляю, – говорю я, и голос чуть натягивается. – Если когда-нибудь соскучишься по зелени, в Центральном парке есть место под названием Sheep Meadow.
Она снова ослепительно улыбается, и я думаю о её брекетах всю дорогу домой. О том, какой молодой я была, когда сняла свои. О том, как широко тогда раскидывалось моё будущее – как летний луг, полный возможностей. И о том, как я ничего из этого не сделала.
Телефон издаёт сигнал.
Молли Морено: Эй. Мы можем поговорить?
Желудок скручивается. Я бросаю телефон в сумку. Не хочу слышать, как она скажет, что я поступила подло, уехав из Лос-Анджелеса без прощания, или расскажет, вместе ли снова Том и Кара. Я оставила тот мир позади. Мне нужно двигаться дальше.
Но стоит включить радио, чтобы заглушить мысли, – и меня атакует его голос.
– Обнажись под моими беспокойными руками… – поёт он. – Или просто напевай на кухне, пока я готовлю нам завтрак. Всё, что угодно, лишь бы знать, что ты всё ещё здесь.
Прилив горя так силён, будто его можно взять в ладони. Где-то там, далеко, Том смеётся, читает, перебирает струны. Он будет повсюду, где меня нет. Он проживёт целую жизнь, осветит мир всеми цветами, а я останусь здесь, в Черри-Гроув, без него.
И хоть всё напоминает мне о нём, я продолжаю искать его в каждом звуке. Это «Heart of Darkness» играет в аптеке? Ирландская медсестра, помогающая маме с клиническим испытанием, – не из графства ли Керри? Я безжалостна в своей одержимости болью.
Я выключаю радио, будто отмахиваюсь от шершня, но жало остаётся. Опускаю лоб на руль и сижу так, пока кто-то не сигналит сзади.
Дома меня встречает Уиллоу – вся дрожит от счастья, виляя хвостом. Я опускаюсь, прижимаю её к себе. Она, наверное, уже устала от моих объятий – за две недели я выяснила, что прижимать к груди собаку – едва ли не единственное средство от разбитого сердца.
– Мам, – зову я. – Ты ужинала?
Ответа нет, и по рукам пробегает холодок.
Фибромиалгия не убивает, но постоянная боль не раз вгоняла маму в депрессию. В голове вспыхивает картина: мне шестнадцать, мама пьяная, рыдает в ванне, шепчет, что так жить невозможно.
– Мам! – кричу я, сбегая по ступенькам в подвал.
Но и там пусто.
Ноги несут обратно вверх быстрее, чем за последние годы. Уиллоу несётся за мной. Я зову маму ещё трижды, прежде чем понимаю, что дома её просто нет. Массирую лоб, ругаю себя за паранойю – и в этот момент дверь открывается.
– Привет, милая, – говорит мама, входя с полным пакетом из магазина для творчества: из него торчат кисти, губки и резак для глины. – Там была распродажа!
Я иду за ней на кухню и в лёгком шоке наблюдаю, как она высыпает покупки на стол, достаёт овощи из холодильника и начинает их шинковать.
– Ты снова занялась керамикой?
– Не хочу сглазить, но испытания идут очень хорошо. Подумала: почему бы не купить новые материалы, отпраздновать?
Это была единственная светлая полоска в тускло-серых неделях. Мы записались в программу, как только мне пришёл первый гонорар, – и почти сразу ей стало легче.
– Ты уверена, что это не эффект плацебо? Не перенапрягайся. – Я наблюдаю, как нож проходит в миллиметре от её пальца. – Давай я порежу.
– Сама справлюсь. И если это плацебо, то ты не должна мне об этом говорить, – улыбается она.
– Верно, – я начинаю разбирать почту. – Я очень рада, что тебе лучше.
– А ты как, держишься?
– Я в порядке. Тебе точно не надо помочь с...
– Я купила ещё «Ben & Jerry's».
– Мам, я в порядке.
Её нож замирает. Я поднимаю глаза, ожидая увидеть кровь, но она просто смотрит на меня. Сегодня она выглядит моложе: глаза блестят, щеки румяные. Брови сходятся в тёплом, участливом выражении, от которого у меня переворачивается желудок.
– Дом маленький, Клем, – мягко говорит она. – Я слышу, как ты плачешь по ночам.
Я перебираю в голове десяток оправданий – это ночные кошмары, я просто смотрю странное порно – но в итоге выдыхаю правду:
– Да. Я скучаю по нему.
Она вздыхает – и говорит то, чего я меньше всего ожидала.
– Это всё моя вина.
– Что? Почему? Тур закончился, я просто уехала. – Я ушла от него.
– Я ведь никогда не поощряла тебя идти за своими желаниями, – говорит мама. – А должна была.
– О чём ты вообще? – я прикусываю губу. – И при чём тут Том?
– Если бы ты не выросла так рано – не стала моей подругой, сиделкой, доверенным лицом, – может, ты бы покинула гнездо, ошибалась, влюблялась… А ты осталась здесь, встречалась с тем, кого я одобряла, оплачивала мои лекарства, следила, чтобы я не порезалась, – она делает глубокий вдох. – После твоего отца… Мне просто было страшно остаться одной. Прости, Клементина.
У меня сжимается горло.
– Я тоже не хотела, чтобы ты была одна.
Мамины брови хмурятся, но взгляд полон тепла. – Но это никогда не было твоей обязанностью.
– Ещё как было, – отвечаю я. И вдруг из меня вырывается то, чего я никогда не произносила – даже не думала вслух. – Если кто и виноват в твоём одиночестве, так это я.
Она кладёт нож.
– Почему ты так думаешь?
Грудь будто сдавливают изнутри. – Забудь.
– Клементина Б...
– Потому что ты родила меня, – выпаливаю я. – Потому что я появилась и всё испортила. Вы с папой, может, до сих пор были бы вместе, если бы меня не было. – Я смотрю вниз, ковыряю ноготь. – Тебе бы не пришлось меня растить… Может, ты была бы счастливее. Здоровее.
Это будто вынуть камень, что всю жизнь давил мне в обуви. Только теперь я понимаю, как давно живу с чувством долга – нуждой быть полезной, заботиться обо всех, лишь бы хоть как-то компенсировать сам факт того, что я родилась.
Когда я поднимаю взгляд, у мамы в глазах стоят слёзы.
– Ты – целый мой мир, Клементина. Ты делаешь меня счастливее всего на свете, и я бы не променяла тебя или момент, когда ты появилась, ни на что. Даже на возможность вернуть твоего отца. Быть твоей мамой – это подарок всей жизни. Поэтому мне жаль, что я не справилась с этим лучше.
– Эй, – я обхожу кухонную стойку, чтобы обнять её. – Ты справилась прекрасно. Всё ещё справляешься.
Когда она отпускает меня, говорит:
– Мне не следовало позволять тому, что случилось с твоим отцом, повлиять на то, чему я учила тебя в любви… Мы ведь были просто детьми.
– Это не то, что… – начинаю я.
– Я не хотела возлагать на тебя столько давления, заставлять поскорее остепениться. Просто я смотрела на тебя и видела всё, чем могла бы быть, всё, что могла бы иметь… Наверное, ты смотрела на меня и видела предостережение.
– Мам, нет, – качаю головой. – Я никогда так не думала.
И, может, я лгу – я действительно боялась её боли и одиночества, но это тоже правда. Я просто считала, что если мой отец смог уйти от такой удивительной женщины, как моя мама, то для меня надежды вообще нет.
Но она смотрит на меня, как Уиллоу, когда знает, что у меня есть лакомства.
– Тогда расскажи, что случилось. Почему ты последние две недели ходишь так, будто внутри тебя больше не горит свет. Ты утверждаешь, что он не разбил тебе сердце, так я пытаюсь понять, почему ты разбила своё сама.
Я скрещиваю руки на груди. – Я же сказала тебе...
– Нет, не совсем...
– Я не могу всё бросить, полностью изменить свою жизнь...
– Какую жизнь?!
Мой рот приоткрывается. Щёки заливает стыд.
Глаза мамы всё ещё блестят, она поднимает взгляд к потолку кухни и тяжело вздыхает.
– Ты официантка, милая. Проводишь дни, заботясь обо мне, хотя должно было быть наоборот. А тем временем позволяешь тому, что ты любишь, – этому невероятному таланту, который у тебя есть, – проходить мимо. Я была никудышной мамой, раз позволила тебе использовать меня и мою болезнь как оправдание, чтобы не рисковать, чтобы не жить по-настоящему. – Она вытирает слезу, будто та её раздражает. – Мне всё равно, погонишься ты за этим музыкантом или нет. К чёрту его. Он всего лишь мужчина, Клементина. Я просто хочу, чтобы ты пошла хоть за чем-то ради себя самой.
Она права, и боль от этого – будто удар топора. Я кусаю губу, пока не чувствую вкус крови.
– Ты такая хорошая девочка. Ты столько всего пожертвовала ради меня за эти годы, и я ни на секунду не сомневаюсь, что делала ты это из чистого сострадания. Я это обожаю в тебе. Ты слышишь меня?
Я киваю.
– Но ты ведь и боялась. И я в этом не помогала. Влюбиться – не значит повторить мою судьбу. Попробовать – не значит провалиться. Боль не неизбежна.
– Мам...
– Я серьёзно. И если ты погонишься за своей мечтой, какой бы она ни была, со мной всё будет в порядке. Клиническое испытание или нет. Я твоя мама. Позволь мне наконец быть хорошей, ладно?
На этот раз, когда мы обнимаемся, мы не отпускаем друг друга очень, очень долго.
* * *
В ту ночь я не сплю.
Смотрю “Однажды” на ноутбуке, полностью выхожу из реальности, но всё равно плачу на повторе «Falling Slowly». Думаю о Томе – где он сейчас, почему не звонит и не пишет. Стараюсь не убеждать себя, что я всё раздула, а он уже сочиняет трагическую песню о другой женщине. Или что Джен была права, и он сейчас лежит в постели у Кары с сигаретой, пока я смотрю фильм про ремонтника пылесосов и складываю бельё.
Думаю о маме – как долго она прятала в себе эти страхи, что не была хорошей матерью. Часть меня злится, что она сказала это только сейчас – что ей было важнее держать меня в этом доме, защищая себя от нового одиночества, чем позволить мне искать счастье за пределами Черри-Гроув. Я не знаю, что делать с этой злостью, поэтому, когда мюзикл заканчивается, я включаю на YouTube пиратскую запись Hadestown.
Моё бельё – словно археологические находки с тура, и каждое напоминает о потере: футболка Кабаре, кепка с надписью I Enjoy Long Romantic Walks Through the Casino, которую Пит и я купили Молли в Атлантик-Сити, и смятое чёрное платье Pie-grièche от Тома, которое я так и не постирала, потому что у меня никогда не было вещей, требующих химчистки. Я бы отдала всё, чтобы найти его спортивки, случайно затесавшихся в мои вещи, но, увы, Лайонел – не халтурщик.
Из динамиков доносится печальный голос Эвридики, пока я прижимаю ткань платья к лицу и вдыхаю. В основном пахнет мной, что разочаровывает, но есть лёгкий след его парфюма, одеколона – чего-то вроде запаха после дождя. Мне приходится опереться о кровать, чтобы не упасть. Память не знает пощады.
Боль не неизбежна. Вот бы это можно было получить в письменной форме.
Но, может, в этом и суть. Это не прыжок веры, если есть страховка.
Пока не передумала, хватаю телефон и пишу сообщение. Пальцы быстро бегут по экрану, и выходит не то, что я планировала, но на этот раз я доверяю ощущению.
Клементина: Привет! Скучаю. Надеюсь, у тебя всё хорошо дома.
Клементина: Если ещё не поздно, передай своему другу Джейкобу, что я бы хотела пройти прослушивание.
Клементина: Для “Вестсайдской истории”?
Я думаю, что она ещё спит – я ведь не ложилась до рассвета, – но Инди отвечает раньше, чем я успеваю отправить сообщение с благодарностью.
Инди Руссо: О да! Что, передумала?
Инди Руссо: Вау, я так рада! Если ты получишь это место и переедешь в Нью-Йорк, может, будем соседками по квартире!
Я игнорирую её первый вопрос и отвечаю только на второй.
Клементиа: Ты собираешься переехать в Нью-Йорк??
Инди Руссо: А почему бы и нет!
Я не могу сдержать улыбку, которая сама собой появляется на лице. Я и правда скучаю по ней.
Чувствуя себя увереннее, чем вчера, я открываю непрочитанное сообщение от Молли. Что бы она ни хотела сказать, я не могу вечно от этого прятаться. Я уже наполовину набрала ответ, когда Уиллоу вдруг заливается воем у входной двери.
Я бросаюсь из комнаты, оставляя сообщение Молли без ответа. Каждая кость во мне дрожит от надежды, что это Том. Я видела достаточно фильмов, чтобы наполняться этим чудесным, слегка сексистским, восторженным чувством – что он вскочил в самолёт и прилетел ко мне, готовый смести меня с ног.
В шаге от двери я осознаю, что совсем не в том виде, чтобы встречать его – его великолепные глаза, очаровательную улыбку, – но уже поздно: я слишком взволнована, распахиваю дверь и сталкиваюсь лицом к лицу с… Молли.
– Молли?
– Привет. Ты не ответила на моё сообщение.
– Так ты просто приехала ко мне домой?
Молли склоняет тёмную голову к порогу, будто боится заходить.
– Ага. Почему здесь такая странная атмосфера?
– Это дианен... неважно. Что ты здесь делаешь? – До меня вдруг доходит, что я не спала всю ночь. Я бросаю взгляд на старые часы с Хампти-Дампти у двери: почти шесть утра. – Я что, галлюцинирую?
Молли заходит внутрь, плотнее кутаясь в чёрный пушистый свитшот.
– Нет, но я, возможно, да. Это что, фарфоровая зебра?
– Его зовут Пол. Мы выиграли его на аукционе по наследству.
Молли смотрит на меня из-под густых ресниц.
– Ты, случайно, не сумасшедшая?
– Что ты вообще делаешь у меня дома в шесть утра?
– Я была в Остине, работала с одним продюсером, записывали сессии. Еду в аэропорт и хотела увидеть тебя перед отъездом.
– А если бы меня не было дома?
– Депрессивные девчонки из дома не выходят. Своих узнаю.
Она усаживается за кухонную стойку, а я ставлю кофе на двоих: ей – чёрный, себе – с таким количеством ванильного овсяного молока и сахара, что это уже молочный коктейль.
– Лайонел всем рассказал про тот бред, который Джен устроила с тобой, – говорит Молли, пока я размешиваю карамельную воронку в кружке. – Кажется, Джен сама призналась ему, что случилось… и что ты ушла от Холлоранa после.
– Отлично, – бурчу я. Наверняка Джен просто хвасталась перед своим протеже.
– Она должна была знать, что Лайонел всегда на стороне самой горячей сплетни.
Я прыскаю со смехом в пар над кружкой, протягивая ей кофе.
– Она сказала, почему вообще так взбесилась на меня?
Когда я поднимаю взгляд, лицо Молли вдруг становится серьёзным. Последний раз такое я видела, когда она извинялась передо мной в болотах Портленда.
– Примерно за месяц до тура, пока мы были на репетициях, Джен попросила меня переспать с Холлораном.
Я едва не роняю кружку.
– Я не сделала этого – не паникуй, ладно?
Я стою неподвижно, как вкопанная. – Уже поздно.
– Она сказала, что он подумывает вообще отменить тур. Хотел вернуть все билеты и на время уехать обратно в Ирландию. Она решила, что ничто так не замотивирует его остаться в деле, как новая муза.
Если у тебя нет моральных принципов и тебя не пугает собственное отвращение, можно понять ход мыслей Джен. Молли, в конце концов, во многом подходит под архетип муз Холлоранa: мрачная, талантливая, красивая, трудная. Излучает вайб «всё катится к Вифлеему».
– Я сказала, что попробую – он ведь симпатичный, и мы знакомы с первой гастроли. Подумала, что неплохо, если Джен будет мне должна, пока я строю музыкальную карьеру. Но Холлоран вообще не проявил интереса. А я не собиралась навязываться, понимаешь?
Я киваю, всё ещё пытаясь осознать, что Молли когда-то пыталась соблазнить мужчину, в которого я влюблена, а он – не ответил. И что Джен, по сути, выступила сутенёршей для собственного клиента. Утро откровений, ничего не скажешь.
– Тур он всё-таки не отменил, – добавляет Молли. – Очевидно.
– Он бы никогда так не поступил со своими фанатами.
– Видимо, да. Но Джен с тех пор пыталась любой ценой вернуть его в индустрию. Лайонел сказал, что она взбесилась, когда Холлоран отказал Брэдy в Нью-Йорке. Джен знает, что он пишет лучшие песни, когда несчастен… – Молли пожимает плечами. – Она просто сыграла тобой, чтобы разбить ему сердце. И, похоже, её план сработал. Говорят, он согласился на новый альбом на следующий день после твоего ухода.
Это как узнать, что любимое шоу возвращается в эфир, но весь актёрский состав ненавидит друг друга.
– Не может быть.
Молли делает глоток кофе и кивает. – Похоже, мы снова отправляемся в тур. Через пару лет, конечно. Он же черепаха.
Образ Джен складывается во мне окончательно. Когда она показала Тому статью Грейсона – это было не ради него, а чтобы собрать оружие против меня. Если Лайонел знал, что Грейсон охотится за новичками, значит, Джен знала тоже… Ей нужно было посеять раздор в группе, чтобы свалить всё на меня.
И когда она злилась из-за интервью Джо Дженнингса – это тоже было не из-за чувств Тома. Её беспокоило, что ещё один негативный опыт окончательно подтолкнёт его уйти из шоу-бизнеса.
Даже дуэт, который она мне дала… Наверняка Джен уже тогда поняла, что между мной и Холлораном что-то происходит. Инди догадалась сама – а Джен знала Холлоранa в десять раз лучше, чем Инди знала кого-либо из нас. Джен всё это время выстраивала сценарий спланированного разбитого сердца, и я попалась в её ловушку.
