Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

И ведь ей удалось – она заставила Тома записать третий студийный альбом.

– Джен – настоящий стратег, – говорю я. – Надеюсь, Том её уволит.

– Да какой она стратег. Это её враньё было настолько нелепым. Только не говори, что ты поверила.

Я делаю глоток кофейного молочного коктейля.

– Я знала, что ты не собиралась уходить из-за If Not for My Baby.

– Я злилась, но я же не псих. А то, что Кара и Том встречались? Чушь собачья. Они как брат с сестрой.

От этого у меня сахар застревает во рту. Я почти выплёвываю кофе на Молли, но инстинкт самосохранения вовремя удерживает.

– Они… не сходятся снова?

Молли смотрит на меня, как будто я только что выстрелила себе в нос стеклянными шариками. – Снова? Они никогда и не встречались. Думаю, она вообще по девушкам.

Я полная идиотка.

– А.

– Конор сказал, что никогда не видел Холлоранa в таком состоянии, – продолжает Молли, не замечая, как внутри меня рушится весь континент моих прежних убеждений. Все эти недели я считала, что именно Кара была его великой потерей… и ведь я даже не спросила.

Мама была права во всём.

Я так боялась влюбиться в Тома, что сама придумала себе целую историю, не имевшую ничего общего с правдой. Сколько ещё стен я воздвигла, лишь бы не пережить то, через что прошла она… чтобы первой всё разрушить, пока меня саму не оставили? Я ведь была так уверена, что повторю её судьбу. Так уверена, что любая любовь закончится болью, что нанесла эту боль сама.

И тут, в сонные утренние часы на кухне, я понимаю: то, что я сказала Тому в Лос-Анджелесе, – вовсе не было смелостью. Я всё ещё пыталась ударить первой, пока боль не ударила меня, как сказал Майк. Подняла белый флаг, прежде чем кто-то вообще успел напасть.

Любить кого-то – не значит один раз сказать это вслух в автобусе и потом сбежать. Любить – значит выбирать этого человека каждый день, несмотря ни на что. Или, для некоторых из нас, несмотря на преграды, которые мы сами себе поставили. Вот так я и сношу эти стены, шагая по их обломкам.

Молли роется в сумке и вытаскивает белый конверт. – Вот.

Я поддеваю шов пальцем и раскрываю – внутри лист бумаги с напечатанным текстом. Когда разворачиваю, у меня отвисает челюсть.

– Мы все скинулись, – говорит Молли. – Это была идея Инди, но я заставила парней помочь, так что…

В руках у меня – билет в один конец: рейс из Остина в аэропорт Керри, вылет через пять часов.

– Молли, тебе не стоило...

– Только не начинай, – перебивает она. – Без сантиментов. Мы все ненавидим Джен. В основном из-за этого.

Когда я наконец поднимаю взгляд, на её лице появляется редкая улыбка. Пусть она и сваливает всё на ненависть к Джен, я-то знаю: Молли свирепо защищает тех, кого любит. И я до безумия благодарна, что в их числе.

– Я пыталась рассказать тебе вчера...

– Знаю, – отвечаю я, всё ещё немного ошарашенная.

– По словам Лайонела, в Остине есть место, где делают паспорта за день. Обычно это стоит кучу денег, но он знает кого-то, кто знает кого-то… Короче, они тебе помогут.

Когда я обхватываю её в объятиях через кухонную стойку, она даже не дёргается.

– Спасибо, – шепчу я.

– Это не бизнес-класс, предупреждаю, – бормочет она, извиваясь, но я не отпускаю. – И места остались только в хвосте самолёта. Так что возьми подушку под шею.

– Поняла, – говорю я, уткнувшись ей в волосы.

Когда объятие – в основном с моей стороны – заканчивается, она смотрит прямо мне в глаза.

– Лети, Клементина. Вы оба заслуживаете счастья.

– О, привет, – звучит за спиной бодрый голос мамы. Для такого раннего часа она звучит удивительно жизнерадостно, и меня снова поражает, как спокойно она обходится без меня.

– Мам, это Молли. Молли, это мама. – Я уже на ногах и роюсь в шкафу. У меня самолёт через несколько часов.

37

Бежать в аэропорт и садиться на спешно купленный билет, чтобы признаться мужчине, которого любишь, как сильно всё испортила – совсем не так романтично, как внушала нам Нора Эфрон. Видимо, можно вытащить девушку из цинизма, но нельзя вытащить цинизм из девушки.

На самом деле, всё выглядит куда менее героично, чем в кино с эпическими скрипичными партиями и бегом по терминалам. Скорее это медленное ползание со скоростью улитки через досмотр, поедание Lunchables, которые, кажется, лежат в этом аэропорту со времён двухтысячных, и бережное расходование заряда телефона, будто армейских пайков.

Перелёты – во множественном числе: Остин – Даллас, Даллас – Дублин, Дублин – Керри – тоже не лучше, и уж точно не романтичнее. Не помогает и то, что две недели назад мой перелёт из Лос-Анджелеса стал первым в жизни. Я очень быстро поняла, как сильно ненавижу и взлёт, и посадку. А ещё – что место посередине мало чем отличается от пребывания в мусорном пресс-компакторе. И вот я снова здесь, зажатая между двумя пассажирами на протяжении всего пути через Атлантику.

Когда мы наконец приземляемся в графстве Керри, и я выбираюсь наружу, делаю долгожданный глубокий вдох. Воздух здесь другой – слаще, чище, словно древнее. Будто он кружил по этим краям гораздо дольше, чем живём мы. Солнце лениво опускается к изящным горам, пока я нахожу такси и забираюсь внутрь. До дома Тома – час пути, и выгляжу я, мягко говоря, не лучшим образом.

Кожа – пересушена. Волосы – безжизненные и жирные, как блин. Дыхание – смертоносное. Мне нужны зубная щётка и костюм химзащиты.

Хуже всего то, что моральный дух на нуле. Эти бесконечные пересадки дали мне двадцать пять часов почти без сна – достаточно, чтобы передумать всё и уничтожить остатки оптимизма. Всё, что я чувствовала перед вылетом, раздавлено под каблуком сомнений и шейных спазмов. Я представляю, как Том открывает дверь, а за ним – толпа прекрасных фанаток. Или другую сцену, где я признаюсь ему в чувствах, а он говорит, что всё изменилось, и я проделала этот путь зря.

Есть и третий вариант – самый реальный, самый болезненный. Том садит меня рядом, позволяет выплакаться у него на груди. Сам плачет тоже. И мы приходим к тому же выводу, что и в Лос-Анджелесе: наши жизни не совпадают. И я снова лечу домой – одна. От этой мысли меня мутит, я опускаю стекло и вдыхаю свежий воздух.

Я прекрасно понимаю, что тот крошечный огонёк надежды – “Вестсайдская история” и Нью-Йорк, – который я берегу и раздуваю в сердце, делает всё только сложнее. Парадоксально, но у нас с Томом было больше шансов тогда, когда я порвала с ним в автобусе. Тогда у меня не было ничего своего, за что стоило бы держаться.

Какая жизнь? – сказала тогда мама. Я фыркаю, и таксист оборачивается.

– Не обращайте внимания, – говорю я. – Просто пересматриваю все свои жизненные решения.

Он лысый, с морщинками у рта и глаз, по которым видно, что возраст куда больше, чем звучит голос.

– Не может быть всё так уж плохо. Вы ведь здесь, правда? – отвечает он.

И он прав. Мы проезжаем мимо широкой равнины с высокой травой и полевыми цветами, которые тянутся бесконечно, пока горизонт не прерывают изумрудные холмы. И не тускло-зелёные, не выжженные пятнами бурого – а сочные, насыщенные, как глаза Тома.

Съезжая с трассы, я замечаю, как асфальт и отбойники сменяются булыжником, и меня охватывает благоговение. Дорога всё сужается, пока не превращается почти в тропинку, ветви царапают кузов с обеих сторон. Мы проезжаем мимо церкви, похожей на средневековую, и кладбища, словно из готических историй – кирпичные стены, оплетённые плющом, старые надгробья, поросшие мхом. Бородатый мужчина пасёт овец. Женщина на велосипеде ловко объезжает нас.

И когда мне кажется, что я наконец поняла свои чувства к Тому, графство Керри снимает ещё один слой с его души. Эти чащи, зеркальные болота, розовая наперстянка, жёлтый утёсник – Том всю жизнь пытается поймать в своих песнях совершенную несовершенность этой древней земли. Просто дыша этим воздухом, я вдруг начинаю понимать его глубже, чем прежде. И тону в своей любви к нему, будто шагнув прямо в трясину.

Такси останавливается, и у меня дрожат руки. Но это не мешает мне выудить из сумки дезодорант, сбрызнуть духами и прополоскать рот остатками дорожного ополаскивателя. Водитель выходит, его ботинки шуршат по гравию возле моей двери, и я стараюсь не забрызгать его, сплёвывая осторожно на землю.

Встать и взять чемодан оказывается непросто – перед глазами плывут пятна. Запоздалая мысль: я не ела уже четырнадцать часов.

– Удачи вам со всеми этими решениями, – говорит таксист, садясь обратно в машину.

И, словно по сигналу, тяжёлые облака заслоняют солнце, окуная склоны в тень. Он уезжает, прежде чем я успеваю попросить забрать меня с собой.

Дом Тома – это отреставрированный замок восемнадцатого века, который он купил для родителей после успеха If Not for My Baby. Сердце сжимается, когда я вспоминаю, как он рассказывал об этом ночью, когда мы лежали в его постели между Сент-Луисом и Канзас-Сити. Лицо в мягком свете экрана:

– Я даже кухню им переделал – две духовки, новая плита, паркет. А они сказали, что дом, где я вырос, полон воспоминаний, и они слишком стары, чтобы создавать новые. У меня сердце чуть не разорвалось.

Родители остались в своей двухкомнатной квартире, а дом Том оставил себе.

И это поместье – вовсе не уютный коттедж под соломенной крышей. Каменная ограда и высокие живые изгороди окружают обширные владения, сходясь в центре у кованых ворот. Из земли, оплетённой листьями, торчит панель с кнопкой. Доверившись удачным чёрным джинсам, я нажимаю красную кнопку, не успев передумать.

Пока динамик жужжит, я думаю, почему вообще не позвонила заранее. Это ведь чистой воды поведение сталкера. Но я знаю, почему: я не вынесла бы, если бы Том сказал не приезжать. А теперь ставлю всё на то, что, глядя мне в глаза, он не сможет выгнать. Сталкер и манипулятор – отличная партия, что уж.

– Алло?

Даже его искажённый интеркомом голос глубокий, раскатистый. Горло пересохло, я с трудом глотаю.

– Привет. Это, наверное, безумие, но это Клемен…

Ворота скрипят и открываются, прежде чем я успеваю договорить.

Я качу чемодан по гравию, но вскоре сдаюсь и просто несу его в руках. Дом Тома раскрывается постепенно, по мере того как извивается дорожка. Заросшие живые изгороди и буковые деревья уступают место спокойному, величественному особняку цвета персиков и сливок. Он будто вырастает из земли сам собой, словно всегда здесь стоял.

Из каминной трубы поднимаются мягкие клубы дыма в серое вечернее небо. Черепичная крыша, широкие эркеры – вечные, как и эта сельская зелень, спускающаяся во все стороны. Кусты вереска, ползучие лианы, пчёлы, кружащие над фиолетовыми колокольчиками, лепестки нежно-жёлтые и белые, качающиеся на ветру. Сказка. Захватывает дух. И это до последней черты – он.

Тонкая вуаль дождя начинает оседать на кожу, и я поднимаюсь на каменное крыльцо как раз в тот миг, когда Том открывает дверь.

Он выдыхает с шумом, увидев меня.

И я знаю – ни один мужчина никогда не сможет быть настолько красив. Даже сейчас, когда его роскошные волосы убраны назад, а простые спортивные штаны с эмблемой Тринити спадают с бёдер, он словно явился из земли богов и чудовищ. Каждая его черта – потусторонняя, завораживающая, захватывающая мою душу целиком. Не верится, сколько дней я потратила впустую, не будучи рядом с ним.

– Привет. – Моя тревога умчалась прочь в лес, утащив с собой неуверенность. Он мог бы сейчас сказать, чтобы я уходила, – и даже тогда всё это путешествие стоило бы того, только чтобы увидеть его снова. Я всё ещё впитываю его взглядом, когда понимаю: ту близость, о которой я мечтаю с Томом Холлораном, невозможно построить за стенами, которые я возвела вокруг своего сердца.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он без грубости.

– Группа купила мне билет.

Он уже не тот Том, которого я знала во время тура. Замкнутый. Раненый.

– Это мило с их стороны.

Осень вступает в свои права, и холодный ветер пробирается сквозь мой свитер. Мягкий дождь барабанит по крыше над нами. Всё будто движется в замедленном кадре.

– Мне так жаль, – говорю я, царапая пальцами бирку на ручке чемодана. – За Лос-Анджелес. – Голос дрожит. – Ты всё это время был прав. Я просто боялась. И я хочу… я бы хотела…

Раздаётся женский смех из дома. Мой фокус смещается от его притяжения, и я различаю негромкую музыку, запах чеснока, доносящийся из кухни.

– О боже, – шепчу я, словно побитое животное, пятясь прочь. – Мне нужно было позвонить. Ты занят. Конечно, ты занят…

Его рот кривится с досадой.

– Клем…

– Это так неловко, – бормочу я, таща чемодан по ступенькам веранды. Он падает неловко, выворачивая мне запястье.

– Клементина.

Я пытаюсь протянуть упрямый чемодан по гравию, но колёса повернуты не в ту сторону, камешки застревают…

– У меня друзья в гостях, Клем, – говорит он. – Тот друг, у которого родился ребёнок, и его жена.

Мне нужно время, чтобы расслышать его сквозь звон в ушах. Когда смысл доходит, я обессиленно опираюсь на чемодан.

– То есть ты не…

Я и представить не могла, что когда-нибудь окажусь настолько потеряна в мужчине, что одна мысль о нём с другой женщиной вызовет во мне такую бурю. Он смотрит, как я тщетно ищу слова, и, пожалев меня, сам их находит: – Конечно, нет.

Он сходит с веранды, подходит и ставит мой чемодан прямо. А потом его руки – те самые великолепные руки, которыми я когда-то восхищалась, – обнимают мои плечи и притягивают к себе. Я вдыхаю тепло. Влажное дерево после дождя. Чистая кожа и щекочущий запах специй, с которыми он готовил. Мои пальцы вцепляются в его выцветшую футболку. Я скучала по нему так, что перехватывает дыхание.

– У меня чемодан собран, – произносит он в мои волосы. – На рейс до Техаса. Через три дня.

Я вскидываю голову так резко, что хрустит шея. – Правда?

Его глаза чуть влажные, когда он кивает, отводя выбившуюся прядь с моего лица. Он смотрит на меня, словно пытается запомнить каждую черту. Пространство между ресницами. Впадинку над губами.

– Я считал часы.

Он поднимает мой подбородок и замирает в дыхании от меня. Губы покалывают от его дыхания, и между нами вибрирует новое ощущение. Через мгновение наши губы встречаются – как в первый раз. Только теперь я знаю глубину своей любви к нему, и это не похоже ни на один поцелуй, что у меня когда-либо был.

Я вздыхаю, прижимаясь к нему, встаю на цыпочки, почти карабкаясь по его телу. Тому это, кажется, только в радость – его пальцы сплетаются в моих волосах так глубоко, будто он поднимает меня за них навстречу себе. И лучше его рта, или голодных прикосновений, или звуков, вырывающихся из его груди, – улыбка, которую я чувствую в его губах. Облегчение.

– Томми! – раздаётся мужской голос из дома. – Кухня задымилась!

Когда он отпускает меня, его дыхание всё ещё рвётся из груди прерывистыми рывками. Его руки остаются на моей шее и бедре, словно я – единственное, что удерживает его на земле. Мы долго просто смотрим друг на друга, переводя дыхание.

Из дома доносятся голоса, звон кастрюль и негромкие блюзовые аккорды с пластинки – я уверена, Том сам её поставил. А за пределами поместья ветер шелестит в еловых ветвях, и вороны болтают над головой.

– Томми!

– Иду, – откликается он, но взгляд всё ещё не отрывает от меня.

– Тебе нужно идти, – говорю я, едва соображая, что произношу. – Твоя кухня зовёт на помощь.

Его губы дрожат от сдержанной улыбки.

– Я с радостью позволил бы своей кухне провалиться в недра земли, лишь бы провести с тобой ещё мгновение.

– Я никогда не перестану теряться от твоих слов.

Он смеётся, и будто бы сами тучи над нами разрываются, пропуская солнечный свет.

– Иисус, Томми! – зовёт мужской голос уже третий раз.

Том берёт меня за руку. – Хочешь зайти внутрь?

* * *

Едва я переступаю порог, как к моим ногам подскакивает лохматая собака, обнюхивая меня с ног до головы.

– Ты, должно быть, Конри.

Говорят, собаки похожи на своих хозяев, но если это так, Конри и Уиллоу стоило бы поменяться местами. Уиллоу достались длинные, взъерошенные кудри Тома – только белоснежные, – а у Конри мои оленьи глаза. И он использует их во зло, умоляя взглядом каждый раз, когда я пытаюсь прекратить чесать ему живот. Из глубины дома доносится низкий смех мужчины – видимо, над моим бессилием.

– Теперь ты пропала, – говорит Том сверху. – Он тебя не отпустит, прожжённый попрошайка.

Конри следует за мной по пятам, пока я иду на запах запекающихся трав к гостиной, плавно переходящей в кухню. Дом Тома – тёплый, мужской, уютный. Белые фактурные стены, элементы деревенского стиля. Кухня полна светлого дерева, на комодах – зелень и старые пластинки.

Всё выглядит просто, но от старинных окон с ромбовидными стёклами до потрескивающего кирпичного камина – каждая деталь рассказывает историю: о доме, укрывшемся среди кладбищ и мрачных болот. О вечерах, когда Том сидел на выцветшем ржаво-красном диване в одиночестве, сочиняя очередную песню, превращающую боль в поэзию.

– Клем, – говорит Том, кладя ладонь мне на спину. – Это Фрэнсис и Мия, и их малыш Лиам.

Мия выше меня почти на голову, со светлыми глазами и длинным конским хвостом. На ней красивое платье с узором, и я сразу понимаю – это, наверное, первый её выход в свет после родов. Она прижимает к груди пухлощёкого малыша, и я замечаю, как крошечная ладошка цепляется за её руку.

– Это самый совершенный ребёнок, которого я когда-либо видела, – выпаливаю я. Возможно, слишком бурное приветствие, но это правда, а я без сна и еды, так что прощаю себе. К счастью, Мия явно довольна.

– Знаете, – склоняется она ближе, – я тоже так думаю, но ведь каждая мать говорит то же самое о своём младенце.

– Нет, – вставляет Том. – Он и правда идеален. А крёстные отцы, как известно, беспристрастны.

Кухня живёт звуками: что-то пузырится в кастрюлях, в сковороде шипит рыба. Том двигается по пространству уверенно, легко. Его руки снова становятся инструментом творчества – только теперь вместо гитарных струн у него чугунная сковорода и лопатка. На окнах оседает пар, а за ними дневной свет медленно тает за горами. У меня текут слюнки от многослойного голода.

– Клементина, – бодро говорит Фрэнсис. Он коренастый, с типично ирландской внешностью: медные волосы, румяные щёки. – Мы много о тебе слышали. What's the craic?

– Что за трещина? – переспрашиваю я растерянно.

Я слышу улыбку в голосе Тома, когда он, заглядывая в духовку, поясняет: – Это значит «как дела».

– А, поняла. Всё хорошо. Долгий перелёт. – В воздухе пахнет солью, маслом и жаром. Желудок урчит так, что я почти смущаюсь. – Что он готовит?

Мия поглядывает на Тома, который с сосредоточенным видом помешивает что-то лимонное. – Похоже, хек. И, кажется, какие-то грибы и кале.

Я не знаю, что это всё значит, но благодарно киваю.

– Треска, грибы и салат с капустой, – уточняет Том, проскальзывая мимо меня, чтобы взять щипцы.

Я касаюсь его запястья. – Можно я помогу?

Его глаза блестят. – Всё под контролем.

– Том немного тиран на кухне, – говорит Мия с доброй улыбкой, покачивая Лиама, пока тот перестаёт капризничать. – Мы обычно не мешаем ему.

Я склоняюсь к ней.

– А он хоть вкусно готовит?

– Я слышу, – произносит Том в сторону парящего котла, – всё, что вы там шепчете.

Мия усмехается: – Хотелось бы соврать, но всё, что он делает – просто божественно.

– Слишком талантлив для собственного блага, – соглашается Фрэнсис, неся пиво к столу.

– И не говори, – вырывается у меня. – Видели бы вы, как он через забор прыгает.

Фрэнсис выглядит заинтригованным, но Том перебивает, улыбаясь краем губ:

– Всё, хватит разговоров. Садитесь, народ.

Когда подают ужин, я превращаюсь в участницу соревнования по скоростной еде – и явно лидирую. Рыба исчезает с моей тарелки быстрее, чем я успеваю жевать. Мия и Фрэнсис расспрашивают меня о Техасе – они никогда не были в Америке, и я отвечаю, насколько могу, между укусами. Том иногда подхватывает ответы за меня, как будто мы уже много лет делаем это вместе.

Мы говорим о том, как далеко поместье Тома от ближайшего продуктового магазина, и как счастлив Конри, что его папа вернулся домой. Оказывается, Мия видела несколько моих любимых мюзиклов в Вест-Энде в Лондоне. Дрова потрескивают в камине, пока мы ранжируем наши фавориты и улыбаемся, когда списки оказываются не такими уж разными. Том смотрит на меня весь ужин с тихой, сосредоточенной внимательностью. Будто не уверен, останусь я или уеду. Будто ему нужно быть начеку – вдруг я попытаюсь сбежать.

– Как тебе первый тур? – спрашивает Мия, укачивая Лиама в колыбели рядом, пока тот глядит на подвесную игрушку.

– Это изменило мою жизнь, – отвечаю я.

– Томми вернулся и две недели отсыпался. Ты тоже была вымотана?

Мне приходится прилагать усилия, чтобы не отвести взгляд от Мии. Том сидит прямо справа от меня, и я не могу увидеть его лицо. Сколько он им рассказал о нас? Хоть что-нибудь?

– Я почти не вставала с кровати. Мне было ужасно тоскливо.

Стул Тома поскрипывает, когда он меняет позу. Фрэнсис склоняет голову, в замешательстве: – Ты так скучала по гастрольной жизни?

– Я скучала по сцене. Нет ничего подобного энергии толпы на концертах Тома. И эти песни… мне они никогда не надоедали.

– Ты добра, – тихо говорит Том.

– Не знаю, что с тобой, – шутит Фрэнсис. – Я устал от них уже сто лет назад.

– Дома я не пою, – говорю я. – Там я просто официантка. И это было тяжело. Вернуться, я имею в виду. – Я вспоминаю, каково это было – снова надеть фартук и кеды. Почувствовать, что они сидят иначе, чем раньше. – Мой город вдруг показался меньше, чем когда-либо. Я вдруг подумала – а не умру ли я там? Но хуже всего было то, как сильно я скучала по Тому. Я скучала по нему так, так сильно. – Это, пожалуй, самое смелое, что я когда-либо произносила вслух. Когда я всё-таки позволяю себе взглянуть на него, в его глазах появляется осторожная надежда. Если я – преступница, а Том – шериф, он будто размышляет, не пора ли снять кобуру. Но теперь у него есть я, и пора бы ему об этом узнать.

Мия и Фрэнсис переглядываются – так, как это делают пары, когда видят, что другая пара только открывает то, что они сами знают уже много лет.

Когда Том и я поднимаемся, чтобы собрать пустые тарелки, Лиам начинает капризничать.

– Пора уложить малыша, – говорит Мия.

– Я приготовил гостевую комнату для вас троих, – сообщает Том, складывая посуду в раковину.

– Спасибо, Томми. Любимая, моя очередь, – предлагает Фрэнсис. – Я сам уложу его.

– Я не против, – улыбается Мия. – Он скоро уснёт, совсем вымотался.

Она целует Лиама в лоб, и я замечаю, как Фрэнсис смотрит на свою семью с чистым восхищением. Как Мия улыбается ему в ответ, кивая на ребёнка – немой вопрос: Ты можешь поверить, что мы сами создали это чудо? Между ними есть что-то такое, от чего у меня сжимается сердце. Что-то, о чём я даже не знала, что могу тосковать.

– Он чертовски мил, – говорит Том. – И, похоже, умный будет. Повезло тебе, что женился на ней, а то бы унаследовал твой дурацкий ум.

Смех Фрэнсиса гулкий, хрипловатый. Он прислоняется к кухонному столу.

– И не спорю. Мне повезло жениться на ней по многим причинам. Она прекрасная мать. – Он выдыхает, тяжело, но довольный. – Нам бы не помешал отпуск. Может, в конце месяца.

– Куда поедете? – спрашиваю я.

Фрэнсис наклоняет голову, прикидывая: – К морю, наверное. Может, в Дингл или Кинсейл. – Он поворачивается к Тому. – Разве ты и Иден не проводили там неделю? В доме её мамы, летом?

В вопросе нет ничего особенного. Если бы я была занята тем, чтобы разложить капусту по контейнерам, могла бы и не заметить, как тень проскользнула по лицу Тома. Но теперь уже поздно.

Фрэнсис старается бодро продолжить: – В августе там, конечно, жарковато, но сейчас, надеемся, уже попрохладнее.

Они говорят о погоде, но всё это звучит, как натужный рекламный диалог. Нелепо и неестественно – Том знает, что я услышала то, чего он не хотел раскрывать. То, к чему он был не готов. Но теперь уже всё равно. Я всё равно не слышу ничего, кроме собственного грохочущего сердца.

– Я вынесу мусор, – говорю я ровным голосом. – Спасибо за чудесный ужин.

– Клем...

Но я уже спешу к входной двери, безо всякого мусора, прежде чем Том успевает меня остановить.