Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

23

Я снимаю с него нижнее бельё. При виде его члена у меня пересыхает во рту. Он огромный, как я и предполагала, но все равно – это шок. Тёплый, бархатистый и такой твёрдый, что, кажется, болит.

– Клементина.

– Могу я прикоснуться к тебе?

Он кивает, сопровождая это грубым выдохом, когда я провожу пальцами по его длине и наблюдаю, как он дёргается. Когда я делаю это снова, маленькая капелька влаги на кончике его члена стекает по боковой стороне. Однажды я решила заставить его умолять меня, как делала это раньше, но не сегодня. Я слишком нетерпелива. После всех этих недель мимолетных взглядов, целомудренных поцелуев и тихого желания я жажду увидеть его в совершенно необузданном виде.

Я наклоняю голову, чтобы лизнуть его один раз, и чувствую, как его бедро напрягается под моей рукой. Я провожу ногтями по тонким темным волосам. Ноги, которые я могу представить, ныряющими голыми в летний океан. Прогулки мимо корявых деревьев...Я уже собираюсь взять его в рот, когда мне приходит в голову:

Это первый раз в моей жизни, когда я фантазирую о мужском теле – причем о его квадрицепсах – не в сексуальном контексте. Я буквально занимаюсь сексом, думая о планах на выходные. Обычно в океане или во время похода ты фантазируешь об этом моменте. А не наоборот.

– Клем? – хрипло шепчет Том. – Ты можешь остановиться, если хочешь. Ты же знаешь, да?

Когда я поднимаю голову и смотрю сквозь свои растрепанные светлые волосы, наши глаза встречаются. И его выражение лица заставляет меня затаить дыхание. Внимание. Сила его желания, борющаяся с его беспокойством. Я не могу этого вынести...

– Твоё тело вызвало короткое замыкание в моем мозгу, – признаюсь я дрожащим голосом.

Том – тот тип мужчины, который никогда не бывает слишком крутым, чтобы смеяться. Он смеется во весь голос – с ямочками на щеках, открытым ртом и запрокинутой назад головой. Он смеется так же, как поет – от всего сердца.

– Со мной это случалось несколько раз, с тобой. – Его рука скользит по моей шее, его глаза ласкают мою грудь, талию и колени. Мои щеки краснеют, и давление между ног удваивается.

Как будто сосание его члена каким-то образом облегчит боль в моём сердце, я осторожно ввожу кончик члена в рот. Том издает болезненный стон, и я прижимаюсь губами чуть сильнее. Мой ритм ускоряется, и хотя мне нужны обе руки, я думаю, что у меня неплохо получается. Пальцы Тома нежно скользят по моей коже головы и впиваются в мои волосы. Когда пряди запутываются и прилипают к моим щекам, Том собирает все пряди в одну руку и держит их для меня. Он не дергает назад и не прижимает меня, как предыдущие мужчины, с которыми я делала это. Он просто предлагает быть моей резинкой для волос.

И я должна была предвидеть, что вызывая в нём такое сильное удовольствие – о чем свидетельствуют его стоны и редкие вздохи, а также то, как его великолепные мышцы ног напрягаются под моими ладонями каждый раз, когда я нежно лижу его – я быстро приведу себя к гибели. Я никогда в жизни не была такой влажной. Моя киска пульсирует, бельё промокло насквозь.

– Клементина. – Он стонет, когда я провожу языком по его стволу. Затем, более хрипло: – Малышка.

Я не могу представить себе трофей, приз, который мог бы быть лучше этого.

Член толстый и слишком длинный, чтобы я могла взять его глубоко, но я кружу языком по нему, пока работаю руками, пока Том не выдыхает прерывисто, давая понять, что он близок. Рука всё ещё в моих волосах, он нежно проводит другим большим пальцем по моим губам, которые так растянуты, наполненные им.

– Твой рот, – хрипит он. – Блять.

С каждым движением вниз он поднимается ко мне, и когда я легко провожу рукой по его яйцам, он тихо стонет.

– Я кончаю.

Я работаю ртом быстрее, сильнее, стараясь не задеть зубами и не подавиться его толщиной, пока всё его тело не напрягается, нижняя часть живота не сжимается под едва заметным светом, а затем он кончает, грубо стонет, сжимая мою голову и челюсть со всей силой, на которую способен, пока брызги не попадают мне в горло. Когда я, дрожа села на пятки, подумала, как мало прикосновений от него понадобилось бы, чтобы я тоже перешла грань.

Он сел, чтобы успокаивающе погладить кончиками пальцев мой подбородок и опухшую нижнюю губу. Этот жест был таким милым, таким нежным – его прикосновение было божественным.

– Ты не хочешь знать, сколько ночей я мечтал об этом.

Его голос звучит ещё более свято. Я верующая. Я исправилась. Если это – то поклонение, о котором он поёт, я с радостью буду стоять на коленях утром и вечером. Я прижимаюсь подбородком к его руке, наклоняя лицо, целую его ладонь. Он шепчет моё имя, и я тихонько отвечаю ему.

Он притягивает меня к себе, когда автобус содрогается от открытия багажного отделения снаружи.

– Чёрт, – шиплю я, отскакивая от него, как будто он обжигает при прикосновении. Я спотыкаюсь, падаю на пол, затем надеваю джинсы. Шов, прижимающийся к моему всё ещё пульсирующему клитору, похож на средневековую пытку, и я стараюсь не извиваться.

Я направляюсь в коридор, думая, что смогу запрыгнуть в свою койку и притвориться спящей, пока мы не прибудем в Нью-Йорк, но Том обхватывает меня за талию и тянет назад.

– Не так быстро, – шепчет он.

Он возвышается надо мной, полностью обнаженный, его рост шесть футов шесть дюймов, и без туфель мой подбородок едва достает до его груди.

– Они возвращаются в автобус, – шепчу я. – Они собираются...

Он с легкостью прижимает меня к стене и жадно целует. Его язык ласкает мой, и я едва не кончаю. Я готова раздеться, чтобы сесть на него сверху. Через тонкую жестяную стенку туристического автобуса я слышу, как Конор хохочет снаружи.

– Я должна идти.

Но он не слышит меня. Его рука спускает молнию на моих джинсах. Каждый щелчок похож на толчок. Его пальцы скользят по моему животу и находят клитор под трусиками. Он удовлетворенно ворчит, потирая меня легкими круговыми движениями. Звук, который я издаю в ответ, не стоит повторять – он не дамский, не мечтательный и не сексуальный. Я похотливое существо из какой-то черной лагуны. Возможно, в период овуляции.

Когда он обнаруживает, что я влажная, его глаза закрываются. Я даже не могу сказать, дышит ли он. Но потом он тихо стонет и использует мою влажность, чтобы сделать круги на моем клиторе ещё более извращенными. Я впиваюсь ногтями в его плечи, прижимаюсь каждой чувствительной точкой своего тела к его тёплой, тяжелой груди, скулю, умоляю и хнычу. Дикое животное, нуждающееся в большом количестве транквилизаторов.

При звуке высокого голоса Лайонела, приказывающего кому-то найти Джен, моё сердце начинает биться быстрее. Я вся промокла от того, что доводила его до оргазма, и от недель фантазий о таких моментах, как этот. Я знаю, что он это понимает, потому что его пальцы работают немного сильнее, чем нужно, чтобы создать трение.

– Такая сладкая. – Один только его глубокий голос доводит меня до полуоргазма. – Я знал, что ты будешь такой.

Я посасываю его язык, пока он не стонет – и не заставляет себя умолкнуть. У нас есть минуты – может быть, секунды – прежде чем вся группа поднимется на борт и поймёт, что меня нет в моей койке. Но даже четыре всадника Апокалипсиса не смогли бы сейчас оторвать меня от рук Тома. Не тогда, когда он то усиливает давление на мой клитор, то переходит к едва заметным поглаживаниям. Я пульсирую и дрожу, влагал стекает по бёдрам. Его рука волшебна. Он играет на мне, как на гитаре – ловко и с легкостью. Ведомый врожденным инстинктом и мучительной, первобытной потребностью.

Через несколько секунд я отрываю лицо от его лица, чтобы прижать голову к стене, когда сильно кончаю под его пальцами, моё тело сжимается вокруг пустоты. Когда он убаюкивает меня через ещё одну мучительную волну, которая прокатывается по моим конечностям и позвоночнику, Тому приходится закрыть мне рот другой рукой, чтобы заглушить лавину стонов.

Когда я прихожу в себя, его глаза затуманены, и он снова полностью возбужден, член прижимается к моему пупку. Мы не совсем подходим друг другу из-за его роста, и я открыто изучаю его член, гадая, как это будет, когда мы займемся сексом. Эта мысль одновременно пугает и удивляет – когда. Моя озабоченность, должно быть, отражается на моём всё ещё ошеломленном лице, потому что он, задыхаясь, говорит: – Ты прекрасно меня примешь.

Слова не приходят. Он слишком высокий, голос – слишком глубокий, а то, что он говорит и как касается меня… я не создана, чтобы справляться с такой силой влечения. Никто не выдал мне инструкции. Всё, на что я способна, – слабо заскулить в ответ, за что он одаривает меня дьявольской улыбкой.

Когда снаружи с грохотом захлопывается багажное отделение, Том застёгивает мне джинсы и одной рукой справляется с пуговицей. Другой ладонью проводит по щеке, зарывается в волосы, убирает выбившиеся пряди с лица.

– Тебе бы уже выйти туда, – говорит он.

– Угу, – соглашаюсь я, но не двигаюсь. Знаю, что у меня есть всего несколько секунд, прежде чем все остальные вернутся в автобус, но я будто приклеена к стене. Она поддерживает моё желеобразное тело. Я и стена – одно целое.

На его лице появляется тень улыбки.

– Мне не хочется, чтобы ты шла, но если подождёшь ещё, все задумаются, почему мы вдвоём выходим из моей комнаты.

Он возвращается к кровати и натягивает боксеры. Тёмная ткань обтягивает светлую кожу, широкие мышцы, длинные сухие ноги. Том позволяет мне беззастенчиво разглядывать его, пока я пытаюсь отдышаться. Он бросает джинсы в ящик, куда складывает грязное бельё, и достаёт из чемодана спортивные штаны с надписью Trinity.

– Ну же, любовь моя, – уговаривает он мягким голосом, который я делаю вид, будто принадлежит только мне.

– Иду, иду, – вздыхаю я, отлепляясь от стены и снова находя опору под ногами. Пальцы машинально прочёсывают волосы – вдруг я выгляжу не так.

Моя рука уже на дверной ручке, когда его тепло окутывает меня сзади. Весь этот восхитительный вес накрывает, когда он прижимает губы к затылку. Я закрываю глаза, вдыхаю его запах – мыло, пот, дождь и туман.

– Не представляю, как усну сегодня, – шепчет он мне в волосы.

– Я бы лучше уснула рядом с тобой, – признаюсь я. Так легче – говорить храбрые вещи, стоя лицом к двери.

Его губы касаются моего уха.

– Нет, любовь. Со мной ты бы совсем не спала.

24

– Нас грабят?!

Голос Инди ещё сонный, пока я моргаю, пытаясь привыкнуть к темноте.

– Не думаю, что грабители стучат, – бурчу я.

Следующий громкий удар в дверь заставляет меня выкарабкаться из постели и включить бра. Инди недовольно стонет, зарываясь лицом в подушку, а я натягиваю на себя толстовку Happy Tortilla и босиком иду к входу.

Если бы не полнейшее изнеможение после самого захватывающего выступления в моей жизни, я бы, может, и не чувствовала себя такой разбитой. Но двухчасовая ночная болтовня с Инди после прибытия в Нью-Йорк добила окончательно. Мы только добрались до номера, Молли бросила сумки и ушла искать этаж, где живёт Пит, а я уже почти задремала, когда Инди плюхнулась на её кровать и потребовала все грязные подробности.

Исправляться было поздно – она прикрыла меня, даже ничего не услышав. Так что я рассказала ей про мою дружбу с Холлораном, про наш первый поцелуй и про то, что между нами что-то назревает.

Он тебе нравится? – спросила она.

Мы просто развлекаемся, – ответила я, потому что так проще, чем признаться, что ничего, что ощущается так, не может длиться вечно. Даже если я хотела бы чего-то большего с Томом – что нас ждёт? Я ни разу не видела, чтобы кто-то выходил из отношений без разбитого сердца и чемодана проблем в придачу. Ни мама-подросток, ни мама-взрослая, ни мать Майка, ни Эверли. Даже сам Том. По-моему, я вообще не видела ни одной здоровой пары, которая дожила бы до финала, если только это не было постановкой на сцене. Я не настолько глупа, чтобы надеть розовые очки и шагнуть в ту же пропасть. Ни за что.

Инди заснула вскоре после этого, довольная свежей сплетней, как ребёнок с тёплым молоком. А я ещё час смотрела в потолок, чувствуя себя так, будто соврала директору школы.

Наверное, я спала часа три. Не лучшее состояние перед кошмарно длинными выходными: у Тома три концерта подряд – сегодня на фестивале “Dreamland” в Центральном парке, завтра – в “Madison Square Garden”, а в воскресенье – в “Radio City Music Hall”.

Когда я открываю дверь, на пороге стоит Том. Уже вымытый, одетый в мои любимые «поэтические» вещи: бежевые брюки, кеды, джинсовку девяностых и белую рубашку. На фоне яркого света коридора он похож на высокого, как секвойя, мессию инди-рока.

Я мысленно проклинаю себя за обильное ночное средство от прыщей.

– Что ты здесь делаешь?

– Доброе утро, – тихо говорит он. – Как спалось?

– Кто там? – Инди будто уже снова провалилась в сон, но, вспомнив про возможное ограбление, с трудом подняла голову ради моральной поддержки.

– Эм… – я запинаюсь. Решаю, что врать Тому не хочу, и беззвучно произношу: Она знает.

– Привет, Инди, – кидает он в сторону комнаты. Его низкий голос вызывает мурашки по моим ногам.

Инди бормочет в подушку что-то вроде о господи, и я едва сдерживаю улыбку.

– Понимаю, это внезапно, – говорит он. – Но я надеялся, что смогу сводить тебя на то самое свидание.

– В... – я смотрю на телефон, —...пять тридцать утра?

Том криво улыбается, и мои колени превращаются в желе.

– Дай мне две минуты собраться.

– Конечно, но... – его взгляд скользит снизу вверх по моим голым ногам, —...в нынешнем виде ты мне тоже очень нравишься.

Две минуты, как выясняется, были слишком оптимистичны. Через шесть я уже в джинсах, кружевной блузке и старых надёжных ковбойских сапогах.

В лифте Том произносит:

– Значит, ты рассказала Инди. – Это не вопрос. И в голосе нет раздражения – скорее, одобрение.

– Она сама догадалась, – признаюсь. – И пообещала никому не рассказывать.

– Логично. Всё-таки ей бы пришлось разбираться с последствиями.

Он прав. Как глава его соцсетей, она бы первой ловила удар. День, когда пресса узнает, что прославленный Том Холлоран встречается с «какой-то блондинкой-бэк-вокалисткой», станет днём интернет-апокалипсиса.

Внизу нас уже ждёт ярко-жёлтое такси, и я вижу, как над горизонтом поднимается солнце, окрашивая кирпичи, стёкла и строительные леса в медово-персиковый оттенок.

– Куда мы едем, что нужно было выезжать на рассвете?

Том берёт мою ладонь в свою, тёплую и надёжную.

– Сюрприз.

Поездка короткая, и всё это время я жалею, что не села ближе, а ещё лучше – прямо на него, чтобы запомнить каждый уголок его лица.

На одном светофоре Том машинально проводит большим пальцем по тыльной стороне моей руки. Я снова поражаюсь, сколько в нём силы – и как бережно он сдерживает её рядом со мной. Моя ладонь тонет в его, как матрёшка в матрёшке. Он поглаживает кожу между пальцами, и я забываю дышать.

Опускаю стекло, чтобы впустить немного воздуха, и смотрю на суетливый город. Уже достаточно светло, чтобы всё рассмотреть: машин больше, чем я когда-либо видела, мусора больше, чем ожидала, а здания слишком высокие. Воздух пропитан выхлопами и запахом жареного арахиса.

– Разочарована? – спрашивает он.

Я не хочу казаться неблагодарной или деревенской.

– Это потрясающе.

Том едва заметно усмехается: – Мне потребовалось время, чтобы влюбиться в Манхэттен. У него бешеная энергия, от которой ум закипает. Но у этого города слишком сильное сердце, слишком богатая история, чтобы списывать его из-за кирпича и асфальта.

– Зелени тут немного, – признаюсь я. Черри-Гроув, конечно, не Эдем, но весной он оживает – густая трава, цветы, луга, дубы и чёрная ежевика на каждом шагу.

– Мы приехали, – говорит он, расплачиваясь с водителем.

Мы выходим на улицу. Централ-парк – конечно же.

Том покупает у уличного продавца два кофе – и даже не даёт мне заплатить пополам – и мы входим в зелёный оазис. Стоило ступить за ворота, как весь масштаб становится очевиден: рука в руке, мы идём по извилистой тропинке сквозь зелёный калейдоскоп деревьев и листвы. Кедры склоняются к старым камням, оплетённым плющом. Кусты вырываются за ограду, тянутся к солнцу. Кофе пахнет сливками и теплом, грея ладонь.

– Всё ещё недостаточно зелено? – спрашивает он с мягкой улыбкой.

Мои глаза жадно впитывают каждый кусок скалы, каждый изгиб лианы.

– Здесь как дома, – говорю я. – Даже клаксонов не слышно.

На каждом повороте я жду увидеть потные летние толпы, но парк слишком просторен. И сейчас раннее утро в будний день. Такое чувство, будто он принадлежит только нам. Я смотрю вниз на его пальцы, так естественно переплетённые с моими.

– Папарацци так рано не просыпаются?

Его лицо морщится от беспокойства – может быть, он подумал, что меня задело то, что наше первое свидание приходится на ведьмин час, когда нас никто не увидит. Мои губы дрогнули, и все мышцы его лица тут же расслабились.

– Наверняка они охотятся за рыбой покрупнее. Больше переживаю, что наткнусь на людей, которые знают мою музыку. Но это, думаю, американская вещь. Дома, в Ирландии, я не так избегаю внимания.

Мне нравится, как Ирландия превращается в Уэйерленд. Нравится, что он всегда говорит люди, которые знают мою музыку или слушатели, но никогда – фанаты. Нравится его почти безумная скромность.

– Думаешь, какой-нибудь фанат сделает снимок и он окажется на TMZ?

– Они очень преданы, – его взгляд падает на обувь. – Очень уж хотят знать меня.

Мы проходим мимо ряда деревянных лавок, купающихся в утреннем солнце, хотя железные фонари ещё не погасли. Мимо меня пролетает сосредоточенный бегун.

– Это тебя раздражает?

– Нет. Я польщён их энтузиазмом, – признаётся он, ведя меня в пустую поляну. – Просто, думаю, им было бы досадно узнать, что я такой же человек, как и они.

Я перебираю в памяти двадцать четыре лета – и не нахожу ни одной картины прекраснее этой. Просторное зелёное поле без тени, без туристов, без голых пятен земли. Наверное, акров десять. Том садится в траву, усаживая меня к себе на колени, чтобы мои джинсы не промокли от росы. Его грудь крепкая и тёплая под моей спиной. Я вздыхаю и снимаю сапоги.

– Как заставка на экране, – говорю я. Пальцы находят крошечный одуванчик возле его ладони. Я срываю его, кручу тонкий стебелёк между большим и указательным пальцами, пока пушинки не разлетаются. – Почему здесь так пусто?

– “Sheep Meadow” открывают только в одиннадцать.

– Но ведь ещё и семи нет.

– “Dreamland” проходит на “SummerStage”, вон там. – Он кивает назад. – Попросил нашу службу безопасности об одолжении.

Я оборачиваюсь – и наши лица оказываются ближе, чем ожидалось. Щёки заливает жар, когда я вспоминаю прошлую ночь. Его пальцы на моей коже. Как он стонал моё имя. Его взгляд накаляется, растапливая меня.

– Это наше первое свидание, – изумляюсь я, что мой голос не звучит, как пар из чайника.

– Так и есть. – Его взгляд задерживается на моих губах. – Это нормально?

Я мягко прижимаюсь к нему губами в ответ. Он пахнет солнцем и кофе. Когда я запускаю руки в его волосы, он срывает сжатый выдох. Его ладони всё ещё упираются в землю, и я чувствую, будто поймала его в ловушку, и от этой мысли кожа вспыхивает. Каждый скользящий взмах моего языка вызывает у него тихий вдох. Эти поцелуи как наркотик – медленные, тягучие. Я двигаюсь на его коленях, и он издаёт стон, которого явно не ожидал. Мой язык ищет в его рту больше – больше таких звуков, больше прерывистых дыханий...

– Клем, – сипло выдыхает он, наклоняя нас вперёд и обхватывая меня за талию.

Кажется, он собирается сказать ещё что-то, но его взгляд тяжелеет на моих губах. Я облизываю нижнюю губу, прикусываю её, и он выдыхает с таким звуком, будто ему выбили воздух из лёгких.

– Клянусь, ты меня доконаешь. – Его хватка крепнет. – Нам стоит… мы… – Он обрывает себя, проводит рукой по лицу в раздражении. – Расскажи мне что-нибудь о себе.

Мои губы кривятся. Мне куда больше хочется продолжать целоваться.

– Это из-за моего возраста? Какое-то пуританство?

– Нет. Я… – его пальцы скользят по коже под моей рубашкой, пока он ищет слова. Мы всё ещё переплетены, как бракованный крендель. – Прошлая ночь не должна была случиться так, как случилась.

Он, очевидно, замечает, как из моего лица уходит весь цвет, потому что спешит поцеловать меня в лоб и бормочет:

– О, нет… Господи, я ни черта не умею объяснять по утрам. Нет, это было крышесносно, Клем. Я буду вспоминать ту ночь в девяносто лет. И каждый день до того. Просто… я хочу, чтобы из этого что-то выросло.

Этот разговор – как фильм ужасов, и я в нём последняя выжившая, бегущая в лес.

– Что-то, чему мешают поцелуи? – шучу я.

– Что-то, где поцелуи – лишь часть, а не цель, – отвечает он.

– О, Боже, – стону я. Целоваться куда безопаснее, чем узнавать друг друга. Я не хочу нравиться ему ещё сильнее.

Его губы поднимаются в уголках.

– Беседа со мной настолько ужасна, что ты зовёшь Бога на помощь?

– Ладно, – ворчу я. – Но ты первый.

Выбравшись из его объятий, я ложусь рядом на траву. Колышущиеся листья клёна заслоняют солнце от глаз, но не от лодыжек, которые греются в мягком жёлтом свете.

– Как у тебя там, дома?

– С чего бы начать? – Он ложится рядом. Наши волосы смешиваются в траве – густой каштан и жемчужный пепельный блонд. – Вся страна чудесна, но там, где я живу, в графстве Керри, будто гудит что-то особенное. Мощное. Это красивое вибрирование, которое чувствуешь ногами. Очень зелёное место.

Я поворачиваюсь к нему на бок. – Ты бы когда-нибудь жил где-то ещё?

– Когда-то, на самом деле, думал, что мог бы жить здесь, в Нью-Йорке.

– Не могу этого представить, – говорю я. Том двигается, как текучая вода. Его голос – как ветер, проходящий сквозь дубы. Я просто не могу представить его, пробирающегося сквозь толпы на мусорных тротуарах.

– После школы, когда я играл на улицах Дублина, я выступал на «открытых микрофонах», на любых концертах, где только можно было найти работу. – Он поворачивает лицо от неба ко мне, и его взгляд выбивает из меня весь воздух. – Автосалоны, где поёшь рекламные джинглы а капелла. Роль барда на исторических фестивалях… славное, достойное время в моей жизни.

– Но тебе это нравилось?

Его лицо озаряется. – Если можешь поверить – да. Вот одно из многих жестоких проявлений времени. Тогда мне казалось, что те маленькие концерты – нечто великое, но я просто хотел, чтобы моё творчество ценили. А теперь, когда всё получилось, я хочу обратно. Хочу просто зайти в паб, посмотреть, как люди рассказывают о своих днях, делятся историями.

– Ты больше не можешь так сделать?

Он снова поднимает взгляд к небу, задумавшись. – Все, за кем я пытаюсь наблюдать, уже сами наблюдают за мной. Это не то же самое. И, вероятно, никогда уже не будет. Я словно призрак в каждом месте, куда прихожу.

Я никогда об этом не думала, но теперь, слушая его, понимаю: даже просто пойти в ресторан и спокойно поесть – звучит невероятно одиноко.

– Поэтому ты не хочешь выпускать новый альбом?

– Всё это начинает пожирать само искусство. Долгое время я вообще не мог ничего написать.

Перерыв между его альбомами. Дольше, чем ожидали, после ошеломительного успеха первого. – Почему?

– Я стал думать о каждой песне с точки зрения интервью. Какие вопросы мне зададут журналисты. Как мелодии будут звучать для тысяч ушей, вечер за вечером, концерт за концертом.

Меня поражает, насколько печально это звучит – его отстранённый, почти клинический взгляд на музыку. Для меня, как и для его поклонников, она совсем не такая. Даже когда он поёт об апокалипсисе – о том, как земля тонет и сгорает под мстительным солнцем – в этом нет ни капли цинизма.

– Но то, что ты приносишь на сцену, Клем… – Его голос теплеет. – Петь с тобой помогает мне больше, чем всё, что предлагали Джен или лейбл. Твоя страсть – твоё восхищение – напоминают мне, как я сам чувствовал себя раньше. Как это было в начале, на тех камерных концертах. Когда публика была частью музыки.

Мы смотрим друг на друга, так близко, что наше дыхание шевелит траву между нами.

– Я правда люблю это. Всё в этом.

Тепло в его голосе опьяняет.

– Я знаю.

– Те маленькие концерты… это там ты встретил Кару? – Я не могу удержаться от вопроса.

– Нет, мы познакомились в Тринити. Вместе учились на курсе поэзии.

– Ты, наверное, был отличным студентом.

– Самым худшим. Кара тоже. Мы едва окончили. Вместе играли на нескольких ужасных концертах, пока я почти не сдался. Сказал родителям, что если не получится в Ирландии – поеду в Нью-Йорк, попробую там.

Я думаю о своей маме и о том, как оставила её ради этого тура.

– Должно быть, им было тяжело – представить, что их единственный сын будет на другом конце света.

– Они плакали. Сказали, что я буду страшно несчастен и вернусь через неделю, но всё же дали мне свои сбережения, чтобы попробовать. – Он грустно улыбается. – Наверное, они бы оказались правы, если бы я не добился успеха.

– Что случилось? «If Not for My Baby»?

Он кивает, и в его глазах мелькает что-то призрачное. Всегда мелькает, когда он упоминает рождение той первой песни.

– Мы с Карой написали её на её веранде, пили пиво, ужасно страдали. А через несколько недель уже катались по всему миру с нашими жалобными песнями. Два года подряд в туре.

Судя по его песням, я никогда не знала любви, как у Тома и Кары, но даже представить себе – написать песню о распаде отношений, добиться с ней мирового успеха и потом исполнять её снова и снова – невозможно.

– Это, наверное, было тяжело.

Том обдумывает это, разминая пальцы. – Иногда. Но я старался быть благодарным. Сосредоточиться на том, что имею, а не на том, как скучаю по своей собаке.

Я приподнимаюсь на локоть. – У тебя есть собака?

– Зовут Конри. Помесь спаниеля, отменный пёс. – Он срывает травинку и рвёт её пополам. – Ненавижу быть далеко от него.

Моё сердце превращается в тёплую лужицу.

– С кем он остаётся, когда ты в туре?

– С моими родителями. Не знаю, вернула бы мама его мне теперь. Они гуляют каждое воскресенье после церкви. Похоже на самозахват – теперь он её.

– Совместная опека, – говорю я.

– Я достану самого лучшего адвоката во всём графстве Керри.

Я фыркаю и переворачиваюсь на живот, подползая чуть ближе к нему.

– Обожаю, как ты это делаешь. Когда тебе смешно, но не настолько, чтобы разразиться своим громогласным смехом.

– Только не фырканье, – простонала я, уткнувшись лицом в траву. Потом чихнула. – Убей меня.

Том перекатывается на бок и кладёт ладонь мне на поясницу.

– Всё это так мило.

Кто-то должен провести расследование, что за колдовская магия в этих его руках.

– У меня тоже есть собака, – говорю я, поднимая голову и укладывая её на сложенные ладони. Всё, что я чувствую – запах свежей травы. – Её зовут Уиллоу.

– Красивое имя.

– Она овчарка. Я назвала её так, потому что её шерсть свисает на глаза, как ветви ивы. Уже стареет. Мы все трое, женщины, потрёпанные жизнью.

– Твоя мама… когда она заболела?

– Почти десять лет назад.

– Ты ведь ещё школу не закончила.

– Всё в порядке. Всё равно ведь не собиралась поступать в театральный.

– Значит, ты хочешь быть актрисой?

– Хотела, – поправляю. – Так, как дети хотят стать астронавтами или дрессировщиками пони.

– Но ведь есть и астронавты, и дрессировщики пони, Клементина.

Я прищуриваюсь на него. Перед глазами колышутся травинки.

– Только не начинай с оптимизма. – Прячу лицо за ладонями. – Мы, циники, такого не выдержим.

– Как хочешь. Но ты талантливая певица. Если играешь хотя бы вполовину так же хорошо, тебе грех не выйти на сцену, – он кивает куда-то в сторону, где, как я догадываюсь, Бродвей.

– Даже если бы я всё ещё хотела, мама не может остаться одна в Черри-Гроув.

Том поджимает губы. – Она сейчас там?

– Да. Ей помогает мама Майка, Бет, но она не может быть сиделкой на полный день.

Том просто понимающе кивает. Я жду, что он скажет: Но ведь ты должна быть рядом. Я уже готовлюсь к спору. Но он не говорит этого.

– Она легко теряется, – говорю я, решив всё равно выдать свои доводы. Бык без красного плаща. – И ей часто разбивают сердце. Она красивая – ну вот просто безумно красивая. Ты никогда не должен с ней встречаться, – шучу, а потом понимаю, как глупо это прозвучало. – Её всё время обманывают мужчины.

Том великодушно игнорирует мой перебор.

– Жаль.

– Просто… она нуждается во мне, понимаешь?

– Не осуждаю, – говорит он, легко проводя костяшками пальцев по моей щеке. – В тебе легко нуждаться.

Такие простые слова. Он флиртует, и просто очарователен. Но почему-то эти слова бьют прямо в сердце. С Томом я никогда не чувствую жалости к себе. У него есть редкий дар – снимать тяжесть с того, что тянет вниз. Я знаю его всего месяц, а чувствую рядом с ним больше уюта, чем с кем угодно, кроме мамы.

В этом признании есть какая-то тихая боль – осознание, насколько мало людей я подпускаю к себе. Я – остров. Пусть и добровольный, но всё же. А он стал волнами, мягко омывающими мой берег.

Том смотрит на меня своими сосновыми, глубокими глазами. Будто знает, что я подбираюсь к чему-то важному. Даёт пространство. И хотя кровь пульсирует в ладонях, щекочет нёбо, я почти произношу это вслух: в тебе тоже легко нуждаться. Так легко, что это пугает до чёртиков. Кажется, я начинаю…

Между нами вдруг прорывается электронная мелодия, и Том вздрагивает, вытаскивая телефон из джинсов.

– Чёрт, – ругается он. – Это Джен. – Он пробегает глазами по длинному сообщению и бормочет: – У хэдлайнера какие-то семейные проблемы. Я займусь их выступлением.

– Ого. – Это всё, что я могу сказать. – Что за проблемы?

Он проводит рукой по лицу.

– Она не уточнила. Мне нужно выйти к прессе. Прости…

– Нет, конечно, всё в порядке, – говорю я, поднимаясь и отряхивая с себя траву, землю и остатки эмоционального надрыва.

– Если смогу ускользнуть с ужина, на который должна затащить меня Джен, можно я отвезу тебя ещё в одно место в городе?

Я оглядываю просторное поле, где звенят насекомые и мягко колышутся дикие цветы под лёгким ветром. На языке всё ещё вкус великолепного кофе из дешёвого бумажного стаканчика и его губ, шептавших моё имя. Он мог бы позвать меня даже на заводскую свалку. Я бы пришла. В своих счастливых чёрных джинсах.

– Куда угодно.