Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)
25
По словам Инди и Молли, удачный уличный концерт – редкость даже для крупного фестиваля вроде “Dreamland”: недостаток напитков, отсутствие тени, жара или дождь, плюс плохая видимость сцены при дневном свете – и вот ты уже поёшь перед толпой скучающих, обгоревших и трезвых людей.
Но на этом фестивале публика была так же счастлива, как и мы. Конор выдал нереальное соло буквально в паре дюймов от VIP-секции, а Том и я прыгали под взлетающий бридж “If Not for My Baby” с таким задором, какого у нас ещё не было ни в одном дуэте.
Когда мы пробираемся сквозь парк к нашим эскаладам, фанаты в цветочных венках облепляют Тома, как муравьи – сироп. Охрана в основном держит их на расстоянии, но нас всё равно торопят, будто вот-вот толпа прорвётся. Ад – это рассерженный подросток в венке, не успевший сделать селфи с Томом Холлораном.
Надо отдать Тому должное – он улыбается каждому лицу. Принимает каждый браслетик-дружбы, каждую поделку ручной работы. Шутит с нервными поклонниками, пока те не перестают дрожать. Прижимает ладони к сердцу, когда кто-то не может сдержать слёзы. Эта любовь, что люди к нему чувствуют… она мощная. Его песни затронули их так, что след, наверное, останется на всю жизнь. Его проникновенные баллады – чей-то первый танец на свадьбе. Его безжалостные композиции – чья-то терапия от боли. Я смотрю на заплаканные лица, на самодельные плакаты, на вспышки камер – и сердце у меня распухает от нежности.
– Клементина, – перекрикивает шум Инди. – Хочу тебя кое с кем познакомить.
Я глазами провожаю Тома, который натягивает бейсболку и, помахав фанатам, забирается в машину. Мы с Инди идём через парк, и вопли постепенно стихают. Солнце низко висит над горизонтом, усталое, готовое ко сну. Лёгкий вечерний ветер всё ещё шевелит листву, а в голове у меня светится воспоминание о нашем солнечном утре.
– Джейкоб! – ускоряет шаг Инди, направляясь к высокому чернокожему парню с ямочками на щеках и тонкими очками. На нём расстёгнутая рубашка и джинсы, на шее – бейдж VIP-фестиваля. Он яростно что-то печатает в телефоне, когда мы подходим.
– Секунду, – бормочет он, прикусив губу. – Сегодня тушу шесть разных пожаров.
Так вот он, знаменитый бывший. Немного напоминает Джен – только без макиавеллистской энергии.
Инди притопывает ногой, пока Джейкоб не убирает телефон со вздохом и не заключает её в тёплые объятия.
– Всё, закончил. Отличная работа, ребята. Он – что-то с чем-то. Лучшее выступление за день.
– Клементина, познакомься, это Джейкоб, – говорит Инди. – Мы дружим со времён NYU. Он продюсирует шоу здесь, в городе.
Глаза у меня расширяются.
– Шоу как… бродвейские шоу?
– Ага. И ты была потрясающая, – говорит Джейкоб. – Я целыми днями слушаю, как сопрано пытаются взять те ноты, что тебе даются с лёгкостью. Пытаются – ключевое слово.
– Спасибо большое.
– Ты ведь и актриса, да?
Взгляд Инди загорается, и она сверлит меня им, пока я не признаюсь:
– Раньше была. Что меня выдало?
– Ты и Холлоран выглядели на сцене так, будто по-настоящему влюблены. Умный ход для продажи альбомов.
Кровь стремительно отливает от лица – думаю, я сейчас цвета мела.
– Клементина – театралка до мозга костей, – вмешивается Инди. – Поёт, танцует, играет. Она была Энни в “Funny Girl” в старших классах.
Я морщусь одновременно с тем, как Джейкоб мягко поправляет: – Ты, наверное, имела в виду Фанни.
– “Fanny Girl”?
Он просто смотрит на неё с тем выражением, будто видит нечто восхитительно милое.
– Главную героиню “Funny Girl” зовут Фанни Брайс, – объясняю я.
– Но ты ведь была Энни, правда? Ну, из мюзикла про сироту?
– Да. И ещё в “Энни, хватай свою пушку”.
Джейкоб пристально меня разглядывает.
– Много главных ролей и приличный диапазон. Это были гастрольные постановки?
– О, нет, – выдыхаю я. – Всё в школьном театре. Любительщина.
Инди, не любительница сарказма, всё же пытается: – Клементина прекрасно умеет себя продать.
– Очевидно, – усмехается Джейкоб, а Инди хлопает ресницами. Я уже подумываю тихонько раствориться в кустах, чтобы не мешать, но тут он снова обращается ко мне: – Ну, чтобы играть каждую ночь в “Richard Rodgers”, нужно быть неплохой танцовщицей.
“The Richard Rodgers” – тот самый театр 1920-х, который сразу всплывает в воображении: вывеска, усыпанная маленькими жёлтыми лампочками, бархатные красные кресла, декадентская готическая архитектура. Колыбель “На высоте” и “Гальминтон”. Я даже не могу подобрать подходящий ответ.
– Она – да, – уверенно заявляет Инди. – Феноменально талантлива.
– Инди, – одёргиваю я. Небрежно. Очень. Небрежно. Чьи кости покалывают? Не мои.
– Если ты правда хочешь в этот бизнес, приезжай в город после уик-энда на День труда. Мы проводим прослушивания в хор для возрождения “Вестсайдской истории”. Думаю, я смогу тебя пристроить.
Я? На Бродвее? В шоу, где я знаю наизусть не только каждое слово, но и каждый вдох?
– Это мой любимый мюзикл, – выдыхаю я.
– Она придёт, – решительно заявляет Инди.
Улыбка расползается по моему лицу до ушей – наверное, я выгляжу как безумная. Внутри всё поёт, вибрирует...
Но… нет.
По сотне причин – нет. Начиная с авиабилета до Нью-Йорка, который я не смогу оплатить, и заканчивая мамой, которая со своим здоровьем не сможет переехать в такой город.
– Нет, подождите, – ловлю себя, – спасибо вам, это ужасно щедро, но…
– Она подумает, – мягко перебивает Инди.
– Ей стоит, – говорит Джейкоб с той уверенной интонацией, которой, кажется, владеют только ньюйоркцы. – Жизнь и без того будет рушить твои мечты. Не делай этого сама.
* * *
– Не нужно было этого делать, – бормочу я себе под нос, когда мы с Томом встречаемся на углу возле отеля. На нём тёмный свитер крупной вязки поверх чёрной рубашки, волосы собраны в его фирменный небрежный пучок, который творит со мной какие-то нечеловеческие вещи. И кепка – я уже привыкла, что он носит её всегда, когда выходит на улицу и не на рассвете. Я едва не издаю писк, когда он наклоняется и легко целует меня в щёку. От него пахнет свежим душем и тем самым светом, что пробивается сквозь упорные дождевые тучи.
– Ты просто ослепительна, – говорит он и касается губами моей шеи. От тепла его дыхания злость испаряется.
– Это слишком дорого, – выдыхаю я.
Уголки его губ дрожат от сдерживаемой улыбки.
– Я не так уж часто позволяю себе роскошь.
– Тем хуже! – стону я, пока мы идём по тротуару.
– Правда?
Музыкальная интонация его голоса сводит меня с ума. Этот ирландский акцент – всё в нём звучит как мелодия.
– Чувствую себя Джулией Робертс из Красотки.
Он притягивает меня ближе и целует в волосы.
– Ты очень красивая женщина.
Ничто не могло подготовить меня к стуку в дверь гостиничного номера сегодня вечером. Я как раз сушила волосы, когда коридорный протянул мне чёрно-белый пакет, набитый нежно-розовой бумагой. Молли сперва решила, что это для неё, и я дёрнулась, выпалив, что это подарок от мамы.
– Я думала, вы бедные, – сказала Молли, разглядывая логотип. – Pie-grièche – очень дорогой бренд. Кажется, София Ричи надевала их платье на ужин перед свадьбой.
Внутри лежало то самое платье из “Утреннего шоу с Джо Дженнигсом”
– У мамы подруга работает в моде, – соврала я, проводя пальцами по изящному кружеву.
Когда мы оказываемся примерно в квартале от отеля, Том ловит такси. На этот раз я сажусь посередине и без стеснения прижимаюсь к нему. Его рука легко обвивается вокруг моей талии.
– Мне очень нравится это платье, – признаюсь я. – Я узнала, какое оно дорогое, потому что после интервью с Джо загуглила, смогу ли купить себе такое же.
– Очень приятное чувство – подарить тебе то, чего ты так желала.
– А мне можно отплатить тем же? Может, тебе нужен новый сборник пыльных греческих легенд? Или ещё одна пара кед?
Его смех наполняет салон такси неоновым светом.
– У тебя уже есть всё, чего я хочу.
О, Боже.
– Мне предложили пройти прослушивание для мюзикла осенью, – выпаливаю я, просто чтобы переключить мысли с первобытного влечения на человеческий разговор.
– Правда? Господи, Клем, это же потрясающе.
– Всего лишь хор, но… это было невероятно круто, – признаюсь я. – Где-то внутри шестнадцатилетняя я сейчас танцует от счастья.
– А нынешняя версия? – спрашивает он.
Я разглаживаю тонкие складки на юбке.
– Это просто нереально. Из-за мамы и всего остального.
– В твоём городе нет сиделок? Ты не могла бы делить время?
– Фибромиалгия – это не болезнь, для которой положен уход. Тем более оплачиваемый страховкой. У мамы просто тяжёлое время – больше обострений, симптомы хуже. Иногда её депрессия во время приступов – самое серьёзное из всего. Поэтому это клиническое испытание может быть для неё шансом. Оно как раз для пациентов вроде неё.
Он берёт меня за руку.
– Мне жаль, что вам обеим приходится с этим жить. И что это прослушивание не повод для твоей радости.
– Всё в порядке. Уже то, что меня вообще пригласили – приятно. Это значит для меня больше, чем я думала.
Такси останавливается в неприметном переулке. По обе стороны – мешки с мусором и стены, расписанные граффити.
– Значит, я выбрал отличное место для второго свидания. Сюда, – говорит Том, и я следую за ним, стараясь не утопить каблуки в непонятной грязи.
Он проводит нас через неприметную дверь – и я мгновенно понимаю, где мы.
Волна изумления накрывает меня так сильно, что это почти похоже на испуг. Я не представляю, как оправлюсь от такого: мы за кулисами.
– Это что, Уолтер Керр? – шепчу я, узнавая изумрудную плитку и медные стены коридоров. Всё вокруг будто изнутри музыкальной шкатулки… Я столько раз мечтала оказаться здесь.
Том впечатлён.
– Знаешь, что сегодня идёт?
Я качаю головой, прикусывая губу, чтобы не вскрикнуть от восторга.
– Мюзикл “Хейдестаун”, по греческому мифу об Орфее и Эвридике. Говорят, он просто потрясающий.
Я снова качаю головой, ошеломлённая.
– Это лучшее свидание в моей жизни.
Том тихо смеётся. Охранник проводит нас через служебный вход и усаживает как раз в тот момент, когда свет начинает гаснуть. Я понимаю – этот тайный путь нужен был, чтобы Тома никто не заметил.
Звучит увертюра, гул толпы затихает, и моё сердце подскакивает к горлу ещё до того, как прозвучала первая нота.
26
– И гармонии... – говорю я, жуя куриное пармиджано, которое, кажется, действительно из Италии. Мне приходится сдерживаться, чтобы глаза не закатились от удовольствия. – Просто мурашки. Кстати, это божественно вкусно.
– Рад, что тебе нравится, – отвечает Том. – Я всегда прихожу сюда, когда бываю в городе.
Мы сидим в самом конце ресторана “Melograno”. На вид он скромный – простая керамическая посуда, старинная кирпичная кладка, – но по публике видно, что место не из дешёвых.
Все вокруг красивы и одеты в вещи, настолько дорогие, что на них даже нет показных логотипов. Никто не обратил внимания на Тома, но метрдотель без лишних вопросов провёл нас в отдельную комнату, и я сразу поняла: не впервые обслуживает знаменитость, желающую остаться незамеченной.
Том смотрит на меня с той же беззаветной нежностью, что и весь вечер, отпивая воду. Смотрит так, будто влюбляется.
– Гармонии и правда были нечто. Их голоса – будто инструменты, и когда они звучат вместе… это просто завораживает. Думаю, я слышу музыку по-другому, когда ты рядом.
Я не могу сдержать улыбку.
– Обожаю, как ты говоришь. Что ты сказал во время антракта?
Том качает головой. – Не помню.
Официантка подливает воду и зависает возле Тома уже третий раз за вечер. Кажется, вот-вот скажет что-то бессмысленное просто чтобы задержаться. Как ваш стейк, сэр? Хотите к нему танец на коленях? Она молода, красива, и я провожу пальцем по изгибу его большого пальца, пока она не понимает намёк. Мой.
– Роскошный, – напоминаю я, игнорируя её, пока она не уходит. – Ты сказал, что финал первого акта был роскошным.
Он смеётся, и я буквально таю в кресле.
– Но ведь так и было.
– Знаю. – Перед глазами снова вспыхивают алые лучи света, сопровождавшие трагичный финал, и по коже бегут мурашки, как в тот момент, когда Орфей пел. – Я никогда этого не забуду. Моё сердце навсегда разбито.
– Древние греки кое-что понимали о разбитом сердце.
– Как и Шекспир, и твоя подруга Нора Эфрон.
Уголки его губ изгибаются. – И на что ты этим намекаешь?
Я колеблюсь, решая, стоит ли быть честной.
Том не даёт мне отступить: – Говори.
– Ты просто подтверждаешь мою теорию, вот и всё.
– Про автоматы, значит?
– Посмотри на сюжет: Орфей любит Эвридику. Она не особо уверена, но он всё равно её увлекает...
– Некоторые сказали бы, что она была тронута его голосом и верой в лучший мир, – поправляет Том, делая глоток вина. – Но продолжай.
– Даже если так. К чему приводят её романтические решения? К вечности в Аду. А он остаётся без любимой женщины навсегда. Я пас.
– Я пас, – эхом повторяет Том.
Я понимаю, что он флиртует, но я решительно намерена доказать свою точку зрения.
– Я видела столько мюзиклов с похожим сюжетом. В “Однажды” – она убеждает парня бороться за его бывшую, верно? А потом сама влюбляется в него и вынуждена смотреть, как любовь всей её жизни уезжает в Нью-Йорк к какой-то безымянной женщине, пока она остаётся в Дублине – с ребёнком и пианино.
– Он подарил ей новую надежду, которой у неё никогда… – начинает Том.
– “Пробуждение весны”, – перебиваю я, вспоминая меланхолично-попсовую трагедию юности и боли. – Мельхиор убеждает Вендлу переспать с ним, и она буквально погибает.
Том усмехается: – Этот, боюсь, я не видел.
– “Вестсайдская история”. Самый мучительный из всех. К чему приводит риск Марии? Она отдаёт Тони своё сердце – и в финале плачет над его мёртвым телом.
– Этого я тоже не видел, – говорит он с серьёзным видом.
Мои глаза чуть не вылезают из орбит.
– Что?
Он смеётся, прежде чем мой ужас успевает укорениться.
– Шучу. Если правильно помню, смерть Тони приводит к миру между двумя вечно враждующими сторонами. В этом ведь сила их союза, не так ли?
– Да. Это прекрасно. Именно поэтому это мой любимый мюзикл – он разбивает меня на куски каждый раз. Я не говорю, что любовь нереальна или что она ничего не стоит. Я не какой-то скряга, машущий кулаком на подростков с сердечками в глазах. Я просто говорю, что это рецепт боли.
– Но ведь как и всё в жизни, – говорит Том. – Цикл природы: одно умирает – другое рождается. Ты чувствуешь этот подъём, эту лёгкость, это волшебство сердца – а потом оно тебя же и раздавливает, ломает тебе кости, ты зализываешь раны и живёшь дальше. Это как дыхание. Или как прилив и отлив моря.
Мозг Тома, наверное, самое завораживающее место на свете. Хотелось бы, чтобы он был похож на книжный магазин в несколько этажей, по которому я могла бы бродить целый день.
– Я понимаю тебя, – говорю я. – Просто это не для меня. Я бы предпочла не проводить вечность в аду – ни буквально, ни метафорически.
– Не стоит недооценивать ад разбитого сердца, – мягко отвечает он. – Редко в жизни чувствуешь что-то так остро, как тоску. Я ломал кости, и это болело меньше.
Я открываю рот – и тут же его закрываю. Он не сказал ничего конкретного, что могло бы меня насторожить, но теперь, когда я это заметила, не могу развидеть.
– Что?
– Ничего. – Узнавать о нём всё больше – почти наркотик. Каждый раз, когда открывается новый слой, будто выигрываешь джекпот. Кажется, я начинаю понимать азартных людей.
– Клем.
– Я же ничего не сказала!
– Да, но глаза у тебя слишком большие, чтобы что-то спрятать. Прямо увеличительные стёкла.
– Ладно. Может, в этом, собственно, и кроется твоя проблема?
Том поднимает обе брови. – Ломать кости?
Я цокаю языком, и он сдаётся: – Сердечные муки?
– Ты когда-нибудь слышал такую цитату: «Когда поэт пишет ей сонет – значит, он её любит. Когда поэт пишет ей двести сонетов – значит, он любит сонеты»?
– Ты думаешь, я люблю быть с разбитым сердцем.
– Нет. Нет, конечно, нет. – Я пытаюсь подобрать слова. – Что, если ты выбираешь женщин, которым не нужно ничего серьёзного, – я киваю на себя, что не вызывает у него ожидаемой улыбки, – или тех, кто, ты точно знаешь, просто использует тебя и выкинет – твоих этих ведьм-богинь. Может, ты получаешь удовольствие от этого чувства – от тоски, как ты сказал. От того, чтобы нырнуть в самую глубину человеческих эмоций, какой бы болезненной она ни была. Чтобы потом написать об этом.
– А, ну… Не скажу, что мне это нравится. Но я и не боюсь этой агонии, если ты это имеешь в виду.
Я не могу удержаться от смешка.
– Том, да ты бы бросил своё сердце в открытый блендер, лишь бы потом сотворить что-то гениальное из того, что вылетит наружу.
Том молчит, слегка растерянный. Красивая официантка подливает нам воды, и внезапно, наслаждаясь собственным остроумием, я чувствую себя ужасно.
– Боже… – вздыхаю я, опуская голову в руки. – Прости. Это было полное нарушение границ и к тому же…
– Графичное?
Я поднимаю взгляд – он не выглядит злым.
– Мне очень жаль. Я просто отвратительна на свиданиях.
Он берёт мою руку, отнимает её от лица и гладит большим пальцем.
– Всё в порядке. И, кстати, ты очень проницательная. Мне ужасно нравится, как работает твой мозг.
Он проявляет ко мне куда больше снисходительности, чем я заслуживаю.
– Просто я уже видела подобное.
– Твоя мама?
Мой тяжёлый вздох заставляет свечу между нами колыхнуться.
– Иногда мне кажется, она уже двадцать четыре года пытается заново разыграть тот самый распавшийся роман, надеясь, что на этот раз он сложится. Это самое мучительное – смотреть, как она снова и снова себя ранит.
– Тебе никогда не следовало собирать осколки за ней, – тихо говорит он. – Тем более, когда ты была всего лишь ребёнком.
Прежде чем я успеваю ответить, в нашу нишу сажают ещё одну пару. Они шепчутся над меню под ленивый джаз. И тут до меня доходит: при всех его рассуждениях о любви и разбитом сердце мы так и не говорили о его прошлых отношениях. Он знает всё про Майка – даже больше, чем мне хотелось бы. И, несмотря на это, Том не отгораживается. Я видела его интервью и знаю, как легко он умеет ставить границы. Решаю начать с безопасного:
– Ты писал To the End о ком-то конкретном?
– Отчасти.
– А Kingfisher?
– Похоже. Кусочки, фрагменты.
Как бы невероятно это ни казалось, я молчу, позволяя ему подойти ко мне самому – как дикому псу, не доверяющему чужим.
– Эти кусочки, что разбросаны по обоим альбомам – моменты из моей жизни, – говорит Том, глядя в стакан с водой. – Связанные со всевозможными падениями… С потерянной любовью, конечно, но и с другими – трудными и прекрасными периодами тоже… – Он наблюдает за колебанием пламени между нами. Я тоже смотрю на свечу, жду, когда он продолжит. Когда вновь встречаю его взгляд, глаза у него блестят. – Не уверен, что это разговор, подходящий для ужина.
Вместо ревности или осуждения во мне рождается только сострадание. Я не плакала при ком-то с восьми лет. Даже при маме. Хотя ближе всего к этому я была именно с Томом – в этом туре. И это вдруг кажется пугающе искренним.
– Мне жаль.
– Не нужно. – Он коротко смеётся, втягивая обратно ту влагу, что затуманила его глаза. – Совсем не нужно. Это было давно. – Он делает глоток воды. – Ну что, кто теперь ужасен на свиданиях?
Он снова уводит разговор от своего прошлого. Меня тянет спросить больше, но я напоминаю себе: в конце концов, это не мой парень. Зачем мне знать подробности его загадочной любовной истории? Мы оба понимаем, что всему этому рано или поздно придёт конец. Вместо того чтобы копать дальше, я просто говорю:
– Тяжело открывать старые раны.
– Со мной это впервые оказалось легко. Обычно я о ней вовсе не говорю.
О ней.
Вот это больно. Хотя не так больно, как представить, что он переживал это в одиночестве. Эта мысль разрывает меня на части. Я понимаю, что с радостью взяла бы на себя его тоску по Каре, даже если бы она сломала мне спину, лишь бы он больше не нёс её сам. – Ты можешь говорить со мной о чём угодно.
– Для человека, который старается избегать боли, ты слишком быстро принимаешь чужую на себя.
– Я?
– Клементина. Разве ты не считаешь себя невероятно чуткой? – Пока я ищу ответ, Том закрывает глаза на мгновение. – Хочешь облегчить моё страдание, или страдание своего бывшего, или своей мамы… Даже Молли, ради Бога. Ты ведь чуть не отказалась от дуэта ради женщины, которую почти не знала.
Я пожимаю плечами под тяжестью его ненужной похвалы.
– Она моя подруга.
– Но не только в этом дело. – Он словно готовится к чему-то. Опускает брови, пододвигается ближе.
На мгновение охватывает ужас: он понял меня, так же как я поняла его. И что ещё хуже – я не имею ни малейшего понятия, что именно он мог заметить. Осознание того, как мало я знаю о себе, почти так же страшно, как мысль о том, что мужчина, которого я знаю меньше двух месяцев, мог догадаться первым.
– У тебя огромное сердце. Эти круглые глаза всё выдают – когда ты приезжаешь в новый город, смотришь, как опускаются занавесы после потрясающего шоу, говоришь о любви к маме или поёшь во всё горло. Ты наполнена этим до краёв, Клем. Так что не знаю… – Он улыбается, чуть смущённо. – Я говорю это с полным уважением. Ты гениальна. Но я просто… не верю.
Мои глаза распахиваются.
– Не веришь во что?
– Что ты не романтик. Ты такая же романтичная, как и любой другой человек.
– Я никогда не была влюблена. Как я могу быть романтичной?
– А как гуси знают, что им лететь на юг зимой?
Инстинкт, хочу сказать я. Именно это он и имел в виду. Почему он такой красноречивый?
– Вот опять. – Я вздыхаю, сдерживая улыбку. – Чувствую себя как монашка.
Удивлённый смех Тома перекрывает мерцание свечи между нами. Но это правда: я зачарована его улыбками, тем, как он жестикулирует, самоуничижительными смешками, скромным покачиванием головы.
– Наверное, всё из-за твоих волос, – добавляю я, накручивая пасту на вилку.
– Конечно, – соглашается он. – Если бы ты их срезала, я бы утратил способность придумывать плохие метафоры.
– Как по-Библейски, – шучу я.
Том качает головой и глубоко вздыхает.
– Тебе нечему поклоняться, Клем. Если уж на то пошло, я здесь скорее монах. Каждый вечер думаю о тебе.
– Прежде чем склоняешь голову к подушке? – поддразниваю я, хоть дыхание и сбивается.
– Что-то вроде этого, – отвечает он.
Когда я поднимаю взгляд, Том смотрит на мои губы. Я представляю, как соскальзываю со стула и прижимаюсь губами к его коже под ухом. Представляю стон, который он издаст, когда я оседлаю его.
Том ерзает в кресле и прочищает горло, спеша допить оставшуюся воду. Сердце колотится, и моя рука скользит по столу, пока я не беру его пальцы в свои.
– Попросим счёт? – спрашиваю я.
Его голос хриплый.
– Без десерта?
– Господи. – Меня передёргивает. Честность прорывается наружу, потому что я просто больше не могу терпеть. – Том, я очень надеюсь, что десерт – это ты.
Он сглатывает, потом кивком головы словно подтверждает своё решение. Его голос звучит ниже, грубее, чем я когда-либо слышала:
– Тогда пошли.
Я торопливо машу официанту, но Том уже встаёт. Он вытаскивает пять стодолларовых купюр и оставляет их на столе, прежде чем протянуть мне руку. Когда его ладонь сжимает мою, я едва держусь, чтобы не потерять самообладание. От одного жара моего тела это чересчур дорогое платье вот-вот вспыхнет.
Поездка на такси обратно в отель – новый круг ада. Эвридика и рядом не стояла. На экране в спинке сиденья идёт реклама какого-то банка, о котором я никогда не слышала; голубоватый свет выхватывает руку Тома, когда он проводит ленивые штрихи по внутренней стороне моего бедра, поверх ткани платья. Один мягкий взмах его большого пальца заставляет меня сдавленно выдохнуть, почти болезненно. Я превращаюсь в дрожащий, пульсирующий комок желания, ещё до того, как мы проезжаем половину пути.
Решив отомстить ему той же пыткой, я позволяю своей дрожащей руке скользнуть по его сильному бедру, пока его бёдра не подаются вверх. Пальцы сводит. Мы не произносим ни слова. Маленький экран бубнит о каком-то кандидате в мэры. Полуприоткрытое окно пускает внутрь мягкий ветер. Я почти плачу от желания, когда его пальцы скользят под моё платье – едва не касаясь нижнего белья.
Такси останавливается. Я замечаю, что его рука дрожит, когда он проводит картой по экрану. Гордость пронзает меня от мысли, что он тоже едва держится.
На тротуаре он снова тянет меня за руку: – Ты уверена...
– Том.
– Ладно. Тогда иди первой, – говорит он. – Номер 614. Я приду.
Прорываясь через тускло освещённое, роскошное фойе, я молюсь святому покровителю скрытности, чтобы не наткнуться ни на кого из группы. Я давлю на кнопку лифта так яростно, что, кажется, трескается пластик.
Давай, давай, давай...
– Клементина, – тягуче произносит густой голос.
Оказывается, святого покровителя скрытности не существует. Я оборачиваюсь – и, конечно, это Грейсон. Всегда Грейсон.
– Чёрт, – говорит он, с полуулыбкой, от которой у меня сводит желудок. – Припудрилась, нарядилась. Для кого?
– Я только что вернулась с бродвейского мюзикла, – отвечаю я. Мама всегда учила: главное правило лжи – держись как можно ближе к правде.
Грейсон облокачивается на стену в ленивой позе, которая, как он, очевидно, думает, выглядит неотразимо, но на деле делает его просто вялым.
– И что, уже спать? Не верю, моя маленькая тусовщица.
Почему я не могу сказать: я тебе не «маленькая»? Молли бы сказала. Грейсон бы, наверное, рассмеялся. И отстал бы.
– Похоже, да, – отвечаю я, как примерная девочка-скаут. Потом притворно зеваю: – Так устала.
– Пошли с нами. Репортёр из Rolling Stone, что пишет про меня статью, достал нам столик в «Spade».
– Я не знаю, что это. – Мой палец снова и снова давит на кнопку. Где, чёрт возьми, этот лифт? На Аляске?
– Клуб, – отвечает он, откидывая волосы с лица. – Говорят, попасть туда трудно. Не знаю, у меня проблем не было.
– Значит, не так уж и трудно, – говорю я, не в силах удержаться.
Грейсон смеётся так, будто я с ним заигрываю.
– Обожаю тебя. Пойдём с нами. Нельзя тратить это платье на пустой номер. Ты выглядишь… аппетитно.
Моё тело бунтует, и я уже готова сказать ему, куда он может засунуть свои комплименты, как вдруг звенит лифт. Звук – как гонг боксерского матча, который вот-вот станет грязным. Плечи опускаются от облегчения.
– Спокойной ночи, – бормочу я, заходя внутрь и жму кнопку «закрыть двери» своим уже натренированным пальцем.
Двери почти сомкнулись, я наконец выдыхаю – и тут их останавливает большая ладонь.
Желудок сжимается...
Пока в кабину не скользит Том.
– Привет, – выдыхаю я непринуждённо.
– Привет, – отвечает он, кивая кому-то в холле. Мы не смотрим друг на друга.
Наконец металлические створки смыкаются, и мы остаёмся одни. Том поворачивается ко мне, и в его взгляде… дикая мощь, едва удерживаемая под покровом приличия.
– Он всегда так с тобой разговаривает?
– Иногда. Не знаю, он просто ужасен.
Глаза Тома сужаются под нахмуренными бровями. – Джен должна знать.
– Пожалуйста, не говори ей. Это будет унизительно. И Грейсон поймёт, что это от меня, а тогда вся группа меня изгонит.
Телефон вибрирует в его кармане, но он не обращает внимания.
– Я бы не позволил им это сделать.
– Я прошу тебя ничего не говорить. Пожалуйста.
– Ладно, – уступает он. Лифт звенит, останавливаясь на шестом этаже. – Но если бы я был другим парнем, сказал бы, что мне не нравится, как он на тебя смотрит.
В его тоне есть что-то, от чего дыхание сбивается. – Каким другим парнем?
– Тем, кто не знает, что ты прекрасно можешь постоять за себя.
Его ответ разливается по мне тёплой волной. Я как печенье в духовке – золотистая, довольная. Номер Тома ждёт нас в конце коридора. Обои – глубокого синего, почти чёрного цвета; мягкий свет от бра создает ощущение спикизи14 из подземного мира Персефоны – того самого, из сегодняшнего мюзикла. Том кладёт руку мне на поясницу, и я думаю, не наклоняется ли он чуть, чтобы это стало возможным.
Он молчит, вставляет ключ-карту и пропускает меня вперёд. В номере свежие простыни, лёгкий аромат цветов и мягкого кондиционера – одна из тех мелочей отельной жизни, к которым я привыкла слишком сильно.
– Хочешь выпить? – предлагает он.
– Всё чудесно, – отвечаю я с его акцентом.
Его удивлённая улыбка вкуснее, чем мой ужин.
– Вот так ты и живёшь, да?
– Ага. – Я падаю на кровать, и она мягко пружинит подо мной. – Чёрт возьми, ты же знаешь: если я попробую твой алкоголь, то закончу в позорном столбе, как прочие пьяницы. – Мой ирландский акцент с каждой секундой всё хуже.
Телефон в его кармане снова вибрирует, но я слышу только глубокий смех, приближающийся ко мне.
– Позорные столбы были лет на четыреста раньше моего времени.
– Я слышала, ты лесной бог. Давно живёшь, – дразню я.
– Стоит написать одну песню о лесе за домом – и ты уже бессмертный. Может, мне стоит написать о том, как люди оставляют меня в покое.
Я поднимаюсь на локтях.
– Думаю, это потому что ты такой мудрый… – изучаю тонкие тени на потолке. – Ты не кажешься частью этого мира.
Том поворачивается ко мне. Я делаю то же самое – наши носы почти касаются. Сердце вырывается из груди.
Это правильно. Мы наконец подошли к кульминации всей этой химии, дружбы, связи. Возможно, именно поэтому последние недели я чувствовала себя потерянной – мы просто неслись к этой черте. Всё пройдёт, когда мы выплеснем из себя это напряжение. После второго или третьего раза, может быть. Я вернусь на землю.
– Я подумал то же самое в ту ночь, когда встретил тебя, – говорит он. – Когда услышал, как твой голос взлетает… – Его палец очерчивает мою скулу. – Когда ты представилась, я решил, что ты ангел… спустившийся с небес, чтобы разрушить мою жизнь.
Его слова могли бы звучать как упрёк, но в его голосе и во взгляде – противоположное. Я смотрю на его губы и с трудом сдерживаю бурю внутри.
– Не волнуйся, – выдавливаю. – Я не влюблюсь в тебя.
– Клем, – он выдыхает, будто я причинила ему боль. – Именно этого я и боюсь.
Прежде чем я успеваю ответить, его губы находят мои.
