Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

15

Когда я выхожу из ванной, Молли переодевается в комбинацию из сетки и мини-платья прямо посреди переднего салона. Из-за распахнутых дверей автобуса доносится гул – вечеринка, судя по всему, уже в самом разгаре. Холлорана я нигде не вижу, и, заглянув к двери его каюты, не удивляюсь, что она, как всегда, закрыта. В груди что-то оседает. Мне хотелось, чтобы он увидел, как я выгляжу, прежде чем мы уйдём.

– Да чтоб тебя, Клементина, – протягивает Грейсон. – Где ты всё это прятала?

Он просто ужасен.

– Спасибо, – улыбаюсь я и хватаю сумочку.

– Нет, – резко обрывает Молли, втискивая ногу в платформенные ботинки. – Никаких сумок.

– Она портит весь образ, – добавляет Лайонел.

Я хмурюсь. – В ней мой телефон и кошелёк.

– Тебе не понадобятся, – говорит Инди. – Ты будешь с нами.

Грейсон протягивает руку, предлагая мне опереться, и я, вздохнув, принимаю её – только ради того, чтобы не свернуть себе шею на этих каблуках. На мне платье Молли, и даже в туфлях оно почти макси-длины. Мы спускаемся по ступенькам, и я осознаю, что сегодняшний вечер будет настоящим испытанием на координацию.

Как только автобус останавливается, я понимаю: Инди была права – я ещё никогда не видела ничего подобного. Хотя нет – я никогда не видела домов такого уровня. Настоящее произведение архитектуры: длинная извилистая дорожка через сад, освещённый низкими фонарями и усыпанный экзотическими растениями. Ретт Барбер – или кто бы тут ни жил, когда он в туре, – явно знает толк в ландшафте. По двору снуют официанты в смокингах с подносами, у подъезда суетятся парковщики, пытаясь рассортировать поток сверкающих спорткаров, припаркованных в два ряда.

Грейсон проводит меня в фойе. Внутри ещё сложнее осознать, что это частный дом: стекло, мрамор, арки под потолок, низкие диваны, всё как во дворце будущего. Тусклый свет, блестящие полотна современного искусства размером со стены, журналы-альбомы величиной с чемодан. И здесь вечеринка кипит вовсю – сотни людей, сверкающих бриллиантами. Я узнаю некоторые лица, но они мелькают так быстро, что память не успевает их уловить.

Ещё один момент Тото, мы явно не в Канзасе¹⁰, только без Тото – рядом лишь лохматый клавишник, прилипший к моему боку.

Грейсон тянет меня в затемнённую гостиную, освещённую точечным светом и пламенем в гранитном камине. Здесь гремит EDM – тот самый жанр, что любил Майк. Он бы стоял рядом, заставляя меня ждать, пока вот-вот упадёт бит. Музыка, под которую я никогда ничего не чувствовала. И, конечно, его любимая.

Я оглядываюсь, надеясь увидеть Инди и Молли, но их нигде нет. Тянусь за телефоном, чтобы написать им, и только потом вспоминаю, что оставила его в автобусе.

– Hors d'oeuvres? – предлагает мужчина, держа поднос с крошечными рожками, набитыми какой-то рубленой рыбой.

– Простите?

– Hors d'oeuvres, мисс?

Я моргаю, пытаясь сообразить, что он вообще сказал.

Грейсон усмехается, кладя руку мне на талию.

– Клементина, это значит закуска. Боже, ты такая милая.

Даже официант выглядит раздражённым от его тона.

– Нет, спасибо, – отвечаю я и, как только он уходит к более благодарным гостям, выскальзываю из-под руки Грейсона. – Мне нужно взять телефон из автобуса.

Он кривит губы, раскачиваясь под басы.

– Автобус уехал. На жилой улице нельзя стоять. Сальваторе вернёт его через час-другой, когда поедем в Портленд. Тогда и заберёшь.

– Но Молли и Инди...

– Они в порядке, – протягивает он, снова обнимая меня за талию. Тонкая ткань платья передаёт каждый отпечаток его пальцев на моей коже. Меня передёргивает, и я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться в бегство, плевать на каблуки.

– Я пойду за телефоном, – отчеканиваю я и выскальзываю из его хватки.

– Ладно, – раздражённо бросает он. – Увидимся позже.

Я вылетаю из этой гостиной. Мама всегда говорила: если мужчина вызывает у тебя неприятное чувство – доверься этому. И, чёрт возьми, рядом с Грейсоном эти красные флажки развеваются, как шатёр цирка. Я подумываю рассказать Джен, но что я скажу? «Он заставляет меня чувствовать, будто под кожей ползают жуки»?

В глубине души я знаю, что могла бы рассказать Холлорану. Он бы что-то предпринял – не знаю, что именно, но сделал бы. Представляю, как он шепчет «со мной ты в безопасности», и от этой мысли сердце делает сальто. Мне это чувство не нравится – почти так же, как и тревога, что вызывает Грейсон. Потому что это облегчение – когда я думаю о Холлоране. Когда воображаю, будто он на моей стороне. Сколько раз мой отец говорил маме, что не бросит её, если она оставит меня? Сколько раз мы обе слышали одно и то же от мужчин, которые потом разбивали ей сердце?

ОКСИТОЦИН, орёт мой мозг.

Я чувствую себя Золушкой, бегущей с этой нелепой вечеринки, придерживая подол слишком длинного шелкового платья, чтобы не запутаться в нём. Мимо рожков с рыбой, мимо облаков фальшивого смеха и удушающего одеколона – пока свежий летний воздух снаружи не заглушает какофонию музыки. Я вдыхаю аромат ночного жасмина и лимонной травы.

К сожалению, Грейсон был прав – туровый автобус исчез. Я глубоко вдыхаю. Похоже, мне предстоит длинная прогулка по этим улицам миллионеров в одолженных туфлях на каблуке, но выхода нет. Мне не хочется оставаться на этой вечеринке без Инди и Молли, и я не хочу бродить по этому глянцевому аду, пытаясь их найти. Можно было бы одолжить у Грейсона телефон, чтобы им позвонить, но лучше уж волдыри на ногах, чем ещё раз оказаться рядом с ним.

И, если быть честной, я надеюсь на повторение того, что случилось прошлой ночью в Атлантик-Сити. Спускаясь по садовой дорожке, я представляю, как открываю двери автобуса и вижу Холлорана в кресле, снова с книгой в руке. Может быть, он скажет, как я красива. Может быть, поднимется, возвышаясь надо мной, и подойдёт ближе…

– Клем?

Я оборачиваюсь, уверенная, что это галлюцинация. Но вот он – Холлоран. Стоит у подъездной дорожки, среди группы статных мужчин. Из круга выглядывает Инди.

– А вот и ты! – восклицает она.

Но я не могу отвести от него взгляда. Он смотрит на меня – прожигающе, с тем самым головокружительным жаром, будто кроме меня в мире больше ничего нет. Его взгляд скользит по моему телу – от плеч к талии, по чёрному шёлку, струящемуся у ног, и снова вверх.

– Ты выглядишь… захватывающе, – произносит он негромко.

Слова эхом бьют в голове. Захватывающе. Захватывающе. Захватывающе.

Откашлявшись, Холлоран добавляет: – Клем, это Ретт, а также Билл и Брюс из лейбла. Парни, знакомьтесь – Клементина. Она в группе.

И только теперь я осознаю, что стою перед самым Реттом Барбером. Он именно такой, какой и должна быть звезда кантри-стадиона, – киногеничный, с лёгким налётом богемности, словно в нём слились все участники Mumford and Sons.

– Очень приятно, – говорю я, а потом, обращаясь к Ретту: – Моя мама вас обожает.

– Только мама? – протягивает он густым теннессийским акцентом и поворачивается к Холлорану с шутливой ухмылкой. – Вот, видишь, теперь моя публика – одни мамы.

Холлоран громко смеётся, и этот смех настолько заразителен, что кажется, он светится в темноте.

– Мамы не так уж плохи. Меньше шансов, что они ворвутся в твою гримёрку, в отличии от подростков.

– Или пенсионеров… – добавляет Ретт с заговорщицким видом. – Помнишь Сан-Франциско?

Холлоран усмехается, вспоминая общее прошлое:

– О Сан-Фране не говорим… Не хочу вызывать Сатану этим вечером.

Ретт разражается смехом и хлопает его по плечу. Билл и Брюс тоже смеются – слишком охотно, лишь бы быть «в теме» с двумя главными звёздами лейбла. Но у Ретта и Холлорана есть нечто, чего не достаёт обычным смертным: врождённая харизма, тот особый ореол, что окружает по-настоящему страстных творцов с миллионами поклонников.

В нос бьёт лёгкий запах табака. Я опускаю взгляд и замечаю, что и Брюс, и Холлоран курят.

– Не верю, что ты куришь, – шепчу я.

– Отвратительно, правда?

Если честно, это выглядит чертовски привлекательно. Но, боюсь, он мог бы сказать, что ест сырые луковицы, как яблоки, и я всё равно среагировала бы так же. Поэтому лишь пожимаю плечами.

Ветер играет его свободными прядями, он затягивается – грешно красиво – потом бросает сигарету на землю и гасит её каблуком. Дым клубится из его ноздрей в тёплом ночном воздухе.

– Я тебя искала, – говорит Инди. – Куда вы с Грейсоном подевались?

– О, никуда, – отвечаю я уклончиво. Потом расскажу ей, насколько мерзким он был, когда останемся наедине.

Инди тут же отвлекается на вопрос к Ретту о его новом альбоме, и пока они разговаривают, Холлоран чуть поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются – и сердце делает сальто.

– Весело? – спрашивает он тихо. Его прежняя лёгкость куда-то исчезла.

– Безумно, – вру я.

Он напрягает челюсть.

– С Грейсоном?

– Нет, – признаюсь я. – Грейсон… немного мерзкий.

Если раньше он просто выглядел напряжённым, то теперь глаза Холлорана почернели, как яд. – Что случилось?

От этого выражения лица у меня перехватывает дыхание.

– Ничего, – выдыхаю я.

– Клем, – он тяжело вздыхает, будто пытается успокоить безумца с оружием. – Я не…

– Клем? – вмешивается Инди. – Мы теперь так её называем?

– Да, – говорю я, благодарная за отвлечение.

Холлоран спокойно уточняет. – Нет, не называем.

Инди оценивающе смотрит на нас обоих. Ретт едва сдерживает смешок.

Брюс пытается вернуть разговор в деловое русло: – Том, я как раз рассказывал Инди…

Но Холлоран его обрывает. – Дадите нам пять минут?

Брюс и Билл охотно кивают – конечно, что скажешь, босс. И только потом я понимаю, что он говорит о нас. Обо мне. Он ждёт, стоит чуть в стороне, и я, извинившись перед Инди жестом, иду за ним.

Мы обходим дом по периметру и оказываемся в более тихом уголке – у старого садового сарая и мусорных баков. Он выдыхает – не устало, а как будто собираясь с силами.

– Грейсон что-то тебе сделал?

– Совсем нет, – говорю я. – Я просто имела в виду, что он придурок. Обещаю, тебе не о чем беспокоиться.

– А я всё равно беспокоюсь, – отвечает Холлоран, и на его лице такая мука, что у меня начинает болеть грудь. – Переживаю за тебя.

Я моргаю, растерянная. – Из-за Грейсона?

– Из-за того, что без остановки думаю о тебе. Ты каждый день у меня в голове, Клем. И была там задолго до того, как я тебя поцеловал.

– Что? – Кажется, я действительно отступаю назад. – Ты ведь не… не интересуешься мной.

– Не интересуюсь? – уголок его губ дрожит в едва заметной улыбке. – Скажи это моим снам.

Сердце бьётся в такт тектоническому сдвигу, что происходит внутри меня.

– Но ты же… твои песни… они о крутых женщинах. Неприступных, окутанных туманом апокалиптических богинях, идущих к краю мира.

– Вот как. А это не про тебя?

– Я покупаю винтажные рождественские подставки под кружки на блошином рынке! Подстригаю псу чёлку детскими ножницами! Я… – я сбиваюсь, заговариваюсь. – Я девушка, с которой целуются один раз в автобусе. Не мечта, не героиня твоих песен про вечную любовь. У меня даже собственных мечтаний нет.

Он смотрит на меня, будто борется с чем-то внутри – с осторожностью, с инстинктом самосохранения. Потом решается.

– То, что ты не позволяешь себе мечтать, не значит, что их у тебя нет. – Голос становится ниже, глубже, почти опасным. – И ты ничуть не менее крутая, окутанная дымкой апокалиптическая богиня, чем любая, что я знал. Твоя ярость, твоя доброта, эти глаза… – он выдыхает. – Песни напишут себя сами.

Я застываю – в каком-то новом, чистом страхе, который раньше видела только в кино.

Вот он, момент, начало чего-то, что гораздо больше, чем влюблённость. Для него. Для меня. Перекрёсток: шагни – и будет страсть, но и боль. Отступи – и всё оборвёшь, пока не поздно.

– Не надо, – шепчу я.

Он замирает.

– Не надо чего? – тихо спрашивает он.

– Ты знаешь, чего. – Руки дрожат. – Мы поцеловались, но… это ничего не значит. А ты превращаешь это во что-то… романтическое. Просто перестань.

Меня трясёт от паники. Хочется запереться в сарае за его спиной и не выходить оттуда лет двадцать. Или броситься к нему в объятия и разрыдаться. Здесь нет выигрышного варианта.

По выражению его лица я понимаю: следующее, что он скажет, убьёт меня. Я сжимаю кулак, будто пытаюсь защититься от боли заранее.

– Понял. Прости, что переступил границу.

Не уходи. Я соврала. Пожалуйста, Том, со мной что-то не так. Это не моя вина. Останься. Поцелуй меня снова.

Но я не говорю ни слова.

Он сжимает губы в знак окончательности – и уходит. Оставляя меня одну – рядом с мусором, где мне и место.

16

Где же всё это время было тяжёлое пьянство? Оказывается, у меня к этому занятию нет ни одной претензии – так держать, алкоголь.

– Ого, – радостно восклицает Молли, когда мы с грохотом ставим стопки на импровизированный бар. – Ты просто зверь.

– Это просто так весело.

– Девчонки из провинции всегда опасны, когда напиваются, – задумчиво произносит Конор. – Делать-то особо нечего, если ты кульчи.¹¹

– Эй, – я скрещиваю руки. – Я не... В Черри-Гроув есть... ну, всё есть... чтобы делать... всё.

О, Боже, голова...

Конор добродушно смеётся и отпивает из своего стакана. Или стаканов – сейчас всё немного множится.

– Может, воды? – предлагает Инди. Она кивает бармену, тот приносит мне стакан, но мне не хочется. Всё, чего я хочу – быть ещё пьянее. Четыре шота с Молли и два с Лайонелом творят чудеса со всеми этими назойливыми плохими мыслями. С виной, что проносится в голове, как поезд в метро, каждый раз, когда думаю о маме, которую бросила. Или о том, как не скучаю по дому, хотя должна бы. О том, что избегаю звонков ей. О страдальческом выражении Холлорана. О той безжалостной, необъяснимой тоске, что сжимает грудь каждый раз, когда думаю о нём. О непрекращающемся, непростительном желании...

– Ещё один, пожалуйста, – мило прошу я, помахивая стопкой.

– Не думаю, тусовщица, – говорит Инди. – Автобус скоро уезжает, нам пора.

– Но мне здесь так нравится, – ною я. – Что за автобус уезжает в полночь?

– Уже за два, – протягивает Конор. – Такова жизнь в дороге. Но ты же в своей стихии, да, блонди? – Он допивает и уходит, а рядом с ним размытым пятном колышется красивая девушка.

Я не могу вернуться в автобус. Не могу снова увидеть Холлорана. А с алкоголем мне и не нужно.

– Чёрт, – выдыхает Инди. – Джен звонит. Присмотри за ней, ладно, Молли?

Инди уходит вглубь вечеринки, прижав телефон к уху. Когда я оборачиваюсь, Молли уже разговаривает с Питом, положив чёрные кончики пальцев ему на грудь.

Я смотрю на свои руки. У меня ведь был шанс положить их на грудь Холлорана – и я всё испортила. Что со мной не так? Эта водка с клюквой и декоративной лаймовой долькой подсказывает: если пить дальше, мне никогда не придётся отвечать на этот вопрос.

– Совсем одна? – мурлычет рядом мужской голос. Подняв глаза, я вижу морщинистое, искусственно загорелое лицо. Ему, должно быть, лет пятьдесят.

Я оглядываюсь – Молли и Пита уже нет. Наверное, целуются. Счастливчики.

– Выпьешь чего-нибудь? – спрашивает загорелый.

– Нет, – раздаётся густой ирландский акцент у меня за спиной. Всё тело отзывается вибрацией. – Она в порядке, спасибо.

Холлоран подошёл, поставив руку на бар за моей спиной. Он не касается меня – даже рукавом куртки, – и я делаю глоток, чтобы сдержать раздражение.

Загорелый ухмыляется. – Ты ей кто, отец?

– У меня нет отца, – охотно сообщаю я, помогая разговору.

Фальшивый Загар переводит взгляд на меня, глаза задерживаются на вырезе моего платья.

– Зато я мог бы им стать, детка.

– Господи, – вздыхает Холлоран. Почти смеётся. Он так спокоен.

Я высовываю язык. – Дерьмо какое-то.

Но мужчина только ухмыляется, придвигаясь ближе.

– Ты не скажешь этого, когда...

– Хватит уже, – рычит Холлоран. Смех исчезает. – Клем...

– Погоди-ка. Я тебя знаю... – говорит мужчина. – Ты тот певец.

– Тут много певцов. Всего хорошего. – Холлоран мягко пытается увести меня, а я хватаюсь за стакан, как за последний спасательный круг. Но мужик хватает его за руку, останавливая. В моей голове толпа дружно ахает: ууууу.

Холлоран смотрит на него исподлобья. – Ты, должно быть, шутишь.

– Девушка хочет остаться.

Я щурюсь. У мужика под носом белая пыль.

Холлоран расширяет глаза – явно сдерживает смех. Похоже, я сказала это вслух. Слишком пьяна, чтобы стыдиться, и мысленно добавляю ещё один плюсик в список Почему я люблю пить.

– Возможно, – спокойно отвечает Холлоран, – но у неё автобус.

Лицо Загара краснеет до предела его бронзового тона.

– Послушай ты, длинноволосый, Боно-недо...

Он не успевает договорить. Холлоран, не напрягаясь, освобождает руку и подхватывает меня на руки, как какую-то героиню. Выносит прямиком с вечеринки, а мир кувыркается. Хочу возмущённо бить ногами, как в фильмах: Поставь меня, чудовище! – но его руки крепкие, как стволы деревьев. А грудь... мягче, чем моя койка в автобусе. Я прижимаюсь к нему, как новорождённый котёнок.

– У меня кружится голова, – признаюсь я.

– Так бывает, когда пьёшь, сколько весишь, – отвечает он.

– Я была такой грубой с тобой.

– Да ну, – он шагает по дорожке, даже не запыхавшись. – Ты просто была честной.

– Но я не была.

Он молчит, и мне снова хочется выпить.

– Надо было тебе ударить того мужика, – добавляю я через пару секунд. Честно говоря, жаль, что я не ударила его сама.

– Не думаю, что это бы помогло.

– Зато было бы чертовски приятно.

– Насилие редко приятно.

Я раздражённо фыркаю ему в грудь, но случайно вдыхаю его запах – мыло и дождь. Я отчаянно хочу вдохнуть ещё. Алкоголь делает меня смелее – я зарываюсь лицом ему в ключицу и обвиваю шею руками. Вырвавшийся вздох звучит так, будто я откусила кусочек тёплого пончика.

Мышцы под курткой напрягаются. Я настолько близко, что слышу, как ускоряется его сердце. Но он не отстраняется – наоборот, держит меня крепче, позволяя ощупать его грудь и плечи. Я провожу пальцами по его шее, по щетине на подбородке и кадыке. Воспоминания о нашем поцелуе вспыхивают, и я прижимаюсь сильнее, будто хочу раствориться в его весе.

– Чёрт, – выдыхает Холлоран.

Я отрываюсь от него, стараясь не вырвать от кружащегося мира. – Что?

– Автобус уехал.

По какой-то причине это кажется мне самым смешным, что я когда-либо слышала. Автобус – наш автобус – уехал без своей звезды. Я смеюсь так сильно, что чихаю и выпускаю соплю. Сегодня я – настоящая принцесса.

– Рад, что тебе весело, – бурчит он, но я слышу в его голосе тепло.

– Можешь меня поставить, – выдыхаю, всё ещё смеясь. Автобус уехал потому, что Холлоран тащил меня – женщину, которая вообще-то не пьёт – прочь от бара. Ещё смех. Ещё сопли. Холлоран меня не ставит. Вместо этого он торопливо несёт нас обратно внутрь, где музыка кружит голову ещё сильнее. Кажется, эта вечеринка закончится только в следующем году.

Холлоран говорит с неким пятнистым силуэтом Ретта, но я ничего не слышу. Всё вибрирует, переливается чёрными точками и гулким басом. Я смутно осознаю, что всё ещё в его руках, как тряпичная кукла, и ко мне наконец подкрадывается смущение. Я начинаю извиваться, требуя, чтобы он поставил меня на пол, но Холлоран только крепче прижимает.

– Перестань, – говорит он мне прямо в ухо.

– Тебе идёт быть рыцарем в сияющих доспехах, Томми, – шутит Ретт.

– Он не рыцарь, он просто из Ирландии.

– О, чёрт, – смеётся Ретт. – Её точно надо оставить.

– Ей нужен сон, – бурчит Холлоран, прижимая меня к груди ещё крепче.

Я не успеваю ответить – Холлоран уже поднимается по лестнице. Здесь тише, а когда он заходит в тёмную комнату и закрывает за нами дверь, становится почти спокойно. Он осторожно опускает меня на кровать. Простыни прохладные, и пока я наслаждаюсь этим ощущением, Холлоран включает прикроватную лампу.

Я моргаю, не сразу осознавая, что вообще закрывала глаза. Комната немного плывёт, но я различаю телевизор, меховой плед, белое постельное бельё, пару огромных свечей на камине… Комната прямо как из MTV Cribs. Кто-то точно уже говорил здесь: «Здесь творится волшебство.»

Музыку снизу всё ещё слышно, но приглушённо. Только теперь я замечаю, что Холлоран говорит по телефону, его взгляд при этом скользит по мне, оценивая.

– Ну что ж, не на автобусе же мы, – произносит он в трубку.

Пауза. С другой стороны слышен мужской смех.

У меня болят щиколотки. Я полна решимости снять эти проклятые шпильки. Тяну изо всех сил – почти... вот-вот...

И с грохотом падаю с кровати прямо на бетонный пол, локтем вниз. Боль вспыхивает и я скулю, как щенок.

– Чёрт, – говорит Холлоран в трубку, уже спеша ко мне. – Да. – Короткая пауза, он поднимает меня и усаживает обратно на кровать. – Милая Клем разбилась, – сообщает он, держа телефон между ухом и плечом и осматривая меня на предмет повреждений. В глазах слёзы, и их становится больше, когда он находит мой локоть. – Встретимся в Портленде на саундчеке. Просто скажи Джен, что это я. – Слушает, пока устраивает меня поудобнее, подкладывая под руку подушку. На том конце снова смеются. – Да пошёл ты, – добродушно отвечает он. Ещё пауза и искреннее: – Ладно, спасибо.

Он садится на край кровати и берёт мои ноги себе на колени. Осторожно расстёгивает пряжки моих злосчастных каблуков, и они падают на пол. Кровь возвращается в стопы, распирая все места, где обувь перекрывала её путь.

– Нас теперь накажут? – мой голос как у семилетней. Локоть пульсирует, подбородок предательски дрожит.

В мягком свете лампы его взгляд встречается с моим, а большой палец нежно поглаживает мою щиколотку.

– Нет, любовь, – тихо отвечает он.

И вот у меня первая претензия к алкоголю: зрение расплывается, и я не вижу выражения его лица, когда он произносит это слово. Я знаю, что он не хотел меня так назвать. Но на миг позволяю себе поверить, что это не оговорка. Что он – мой, а я – его. И какая-то часть меня – та, что, как я всегда думала, давно утрачена, но, вероятно, никогда и не существовала, – оживает от этой мысли.

Когда я приподнимаюсь, чтобы взглянуть на локоть, Холлоран тяжело втягивает воздух и наклоняется ближе. Его рука касается моего плеча, кожа вспыхивает – но он просто поправляет сползшую лямку платья. Его взгляд всё это время не отрывается от моего лица.

– Я без лифчика, и это всё из-за Молли.

– При других обстоятельствах я бы одарил Молли чем-нибудь за это. Своим домом. Возможно, первенцем.

Я фыркаю и падаю обратно в подушки. Всё вокруг будто под водой. Его великолепная челюсть и волосы сияют в свете лампы. В какой-то момент он приоткрыл окно, и вместе с потоками свежего ночного воздуха в комнату чуть громче врывается музыка. Мы сидим в этой пропитанной музыкой тишине, мои ноги по-прежнему на его коленях.

Мы едем по дороге в никуда, заходи внутрь…

– Я обожаю эту песню, – бормочу. Голова кружится, будто карусель на ускорении.

– Talking Heads, – тихо соглашается он.

Поедем по дороге в никуда, мы совершим эту поездку...

– Это про меня, – говорю я. – Мчусь в никуда. Мой гимн.

Холлоран поворачивается ко мне, чуть склоняя голову. Через секунду, осознав, что я имела в виду, выдыхает:

– Господи, Клем.

От его жалости у меня сводит живот. Жалости и… алкоголя.

Я срываюсь с кровати и успеваю добежать до ванной как раз вовремя, чтобы выплеснуть в унитаз все сегодняшние ошибки.