Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"
Автор книги: Кейт Голден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
3
Я по локоть в сломанной фритюрнице, напеваю себе под нос «Greased Lightnin'», когда телефон в третий раз вибрирует у меня в заднем кармане. Дважды – это повод насторожиться. Трижды – значит, стоит волноваться, вдруг что-то с мамой. Я вытираю руки от холодного масла и вытаскиваю телефон как раз вовремя, чтобы увидеть на экране имя Эверли. С облегчением выдыхаю.
– Что случилось? Я на работе.
В ответ – только какой-то нечленораздельный визг.
Крик такой громкий, что даже Майк, сидящий на стойке, поднимает голову и откладывает салфетку, которую сминал. Беззвучно спрашивает: Кто это? Я так же беззвучно отвечаю: Эверли.
– Эв, можешь использовать взрослые слова?
– Я ПОЛУЧИЛА РАБОТУ!
И вот я уже сама кричу, а Майк тщетно пытается меня успокоить. Тед и Хосе, наши повара, смотрят на меня с весёлым недоверием.
– Это потрясающе! – ликую я.
– Я знаю! Габби берёт меня и в Чикаго, и в Сан-Диего, и разрешила мне собрать свою группу и придумать собственное освещение – всё сама!
– Ни фига себе, Эверли! Я хочу увидеть каждое выступле… – тут до меня доходит. – Погоди, а как же тур Холлорана?
Она делает вдох на другом конце линии. – Вот ещё одна причина, почему я звоню.
Я жду продолжения, сердце всё ещё колотится от радости за неё. Этот шанс изменит её жизнь.
– Я поговорила с менеджером тура, Джен. Им срочно нужен замещающий вокалист – прямо сейчас, кто-то, кто сможет выехать через сорок восемь часов и отработать восемь недель. Джен сказала, если я найду кого-то подходящего, она освободит меня от контракта, чтобы я могла поехать с Габби.
– С чего начнём поиски? Может, кто-то из колледжа? Та девчонка из твоего класса по теории музыки…
– Клементина, – перебивает она. – Я сказала ей, что ты справишься.
Всё внутри меня замирает.
– Я?
– Что ты сделала? – спрашивает Майк, подходя ближе.
– Да! – орёт Эверли в трубку. – Мы с Джен давно знакомы, я уже третий проект с ней делаю. А сейчас всё в последний момент, даже для «замены замены». Так что я показала ей видео, где ты поёшь “Something's Coming” на прошлой неделе.
– Ты сделала что?!
– Она была в полном восторге! Я рассказала, что у тебя идеальный слух, огромный диапазон и феноменальная память – ты выучишь сет за два дня. легко. И ещё добавила, что ты большая фанатка Холлорана…
– Я слышала только одну его песню!
Зачем я вообще втягиваюсь в это? Я не готова ехать в тур со звездой. Я не могу уехать из Черри-Гроув на восемь недель. Я не могу бросить маму.
Майк снова беззвучно спрашивает: Что происходит? – но я его игнорирую.
– Ты справишься, – говорит Эверли. – Клементина, мне нужна твоя помощь. Если я не найду замену, я не смогу поехать с Габби. Контракт уже подписан.
По коже бегут мурашки – от того, в какое положение она меня ставит. Майк хватается за мою руку, но я отмахиваюсь от него грязной тряпкой.
– Эв… – начинаю я.
– Подожди, – перебивает она. – Я говорила тебе, сколько платят? – Пауза. – Три тысячи за шоу. Восемь недель, двадцать семь концертов.
Быстрый подсчёт – спасибо титулу лучшего выпускника – и я уже воплю:
– Восемьдесят одна тысяча долларов?!
Майк чуть не падает со стойки. – Что вообще происходит?!
– Мне пора, – говорит Эверли. – Джен звонит обсудить детали. Пожалуйста, подумай, ладно? Мне нужно знать до вечера.
Когда звонок обрывается, я стою неподвижно, в голове сплошной гул.
Майк вздыхает.
– Если ты не объяснишь, я сойду с ума.
– Эверли получила место на разогреве у Габби Робинсон в Нэшвилле. Ей нужно найти кого-то на замену в тур Холлорана, который стартует послезавтра в Мемфисе и длится восемь недель. Она показала им видео, где я пела в театре Ladybird неделю назад, – я верчу в руках тряпку. – Это же безумие, правда?
Майк пожимает плечами, глаза чуть расширены. – Не знаю, Клементина. Весь город знает, что ты поёшь. Думаю, ты бы справилась.
Он говорит это с такой искренней поддержкой, что я на миг теряюсь.
– Спасибо, – тихо отвечаю.
Его улыбка тёплая, и от этого немного больно. – Я даже не знал, что ты всё ещё ходишь на вечера открытого микрофона.
– Не хотела, чтобы кто-то знал, – признаюсь я, перекручивая тряпку в руках. А в голове крутится фраза: три тысячи за шоу. – Я должна перезвонить и отказаться. Я не могу оставить маму.
– Мы с мамой присмотрим за ней. Это всего два месяца. – Я уже открываю рот, но он продолжает, будто читает мои мысли: – За Уиллоу тоже присмотрим.
– Я никогда её не оставляла…
– Она взрослая, Клементина. Справится без тебя.
Он, наверное, прав. Я опираюсь на фритюрницу, вдыхая запах старого масла – почему-то он успокаивает.
– Моя работа… – начинаю я.
– Думаю, твой начальник случайно нашёл в твоём деле неиспользованные дни отпуска.
– У вас завал, вы не можете обойтись без ещё одной пары рук. Я не брошу тебя и остальных.
– Конечно, – кивает он. – Я ведь никогда не найду во всём восточном Техасе никого, кто бы обслуживал столы так, как ты.
– Эй, ну не надо, – я фыркаю, хотя оправдания уже заканчиваются. – У меня нет никакого опыта.
– А как, по-твоему, люди его получают? С чего-то ведь надо начать. – И тут Майк делает контрольный выстрел: – Клементина, это больше восьмидесяти тысяч долларов. Подумай, что это может значить для тебя и твоей мамы.
Клинические испытания. Он прав. Но последние шесть лет моей жизни построены на убеждении, что я не могу оставить маму одну в Черри-Гроув. Я отказалась от колледжа, от любой карьеры, которая потребовала бы переезда… Мне срочно нужно чем-то занять руки – разобрать старые чеки или поточить карандаши. Что-то осязаемое, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок.
– Если будете выступать в Остине или Далласе, я приду поболеть за тебя, – говорит он.
– Это безумие. Неужели я правда об этом думаю?
– Только будь осторожна, ладно? Никаких наркотиков, вечеринок и влюблённых взглядов на рок-звёзд.
Я смеюсь, представляя себе такую картинку: я – и жизнь, полная страсти и разврата. Я ведь даже травку никогда не пробовала.
– Можно я уйду пораньше? Мне нужно поговорить с мамой.
– Конечно, – без колебаний отвечает он. – Это ведь так здорово.
Я сдёргиваю красный фартук и направляюсь к выходу из кухни. Но на полпути возвращаюсь и обнимаю Майка. От него пахнет луком, который он резал, и дешёвым, но родным лосьоном после бритья. Его крепкие, привычные, руки обнимают меня в ответ.
– Спасибо, – шепчу я.
В итоге я не выдерживаю даже шести минут дороги домой и звоню маме, стоя в пробке. Рассказываю всё. Она кричит так громко, что динамики в машине трещат.
Когда я захожу в дом, из всех колонок гремит песня Холлорана – единственная, что я знаю, “If Not for My Baby.” Та самая, которая сделала его знаменитым: мощный, ритмичный фолк-рок дуэт с Карой Бреннан – ирландской певицей, вокруг которой сейчас кружит армия грустных двадцатилетних, обожающих дикорастущие цветы, дождь и сигареты.
– Вот она, моя маленькая суперзвезда! – вопит мама, хлопая в ладоши и пританцовывая на диване в такт музыке. Уиллоу виляет хвостом, разделяя всеобщий восторг.
Я не могу сдержать улыбку, раскачиваюсь под ритм и подхожу ближе. Беру Уиллоу за лапы, и мы втроём танцуем под эти бешеные барабаны, мягкий бас и оглушительный голос Холлорана. Просто нереальный вокал.
Мама убавляет громкость и притягивает меня в объятия. – Я буду так по тебе скучать, родная.
Эти слова – будто ведро ледяной воды по спине.
– Я ведь ещё не решила.
Она отпускает меня и резко смотрит в глаза: – Клементина Барбарелла Кларк!
Я прыскаю со смеху. Она делает это с самого детства: Клементина Битлджус Кларк, Клементина Бен-и-Джерри Кларк… Иногда я забываю, что моё настоящее второе имя – Бонни.
– Ты должна поехать. Это может всё изменить.
– Я не уверена, что хочу, чтобы всё менялось.
Мама смягчается, берёт меня за руку. – Бывают хорошие перемены. Возможности.
– А вдруг я без тебя не справлюсь?
Это вроде как шутка… но не совсем. Мы с ней никогда не расставались дольше чем на школьную поездку в Аламо, когда мне было семь. Два дня – и я рыдала по маме всё время. Мы не какая-то «слишком близкая» семья, просто так сложилось. Я всегда работала, ухаживала за ней – и мне это нравилось. Нравилось, что мы вдвоём. Нравилось жить здесь, в Черри-Гроув.
– Детка, я буду скучать по тебе сильнее, чем ты можешь представить. Но, может, это и правда стоит того. Восемь недель пролетят, и мы снова будем вместе.
– Да… – я переминаюсь с ноги на ногу. – Я звонила в страховую, когда уезжала с работы. Этой суммы хватит на клинические испытания.
Я жду облегчения, но мама лишь хмурит брови. – Не думай всё время обо мне. Разве тебе не хочется сделать это для себя?
– Конечно, – вру я. Хотя, наверное, приятно, что кто-то кроме Майка, Эверли и мамы увидел во мне талант.
– Вот и отлично. Когда вернёшься, всё будет по-прежнему.
– Только не начинай снова встречаться с бывшими, ладно? Особенно с Полом.
– О боже, – закатывает глаза она. – Только не Пол. Всё будет хорошо, честно. Со мной будут Бет и Уиллоу.
Я смотрю на неё – на уставшие глаза, тусклую кожу. Обострение выдалось тяжёлым. И всё же искорка Дианы не гаснет.
– Мам, ты точно уверена, что это хорошая идея?
Она говорит «никакого больше Пола» сейчас, но я помню депрессию после Кевина – как она снова ему звонила. Как две недели не вставала с дивана. Как я помогала ей мыться.
– На тысячу процентов уверена, – говорит она, потирая плечо. – Позвони Эв.
Я закапываю глубоко внутри ту часть себя, которая ни разу не покидала этот город, ту, что сжимается от страха при мысли о том, как может ухудшиться мамино здоровье, как одиноко ей будет без меня, сколько паршивых мужчин она, возможно, снова подпустит к себе, чтобы заполнить пустоту; ту, что уверена – я всё испорчу, провалюсь с треском и вернусь домой, поджав хвост. Я прячу её туда, где не смогу найти ближайшие восемь недель.
Я говорю себе, что делаю это ради нас. Ради нашего будущего, долгов, медицинских счетов. Ради мамы, которая пожертвовала всем, чтобы растить меня, будучи едва ли не ребёнком сама. Сейчас мой шанс позаботиться о ней не как официантка с минималкой, а по-настоящему.
С этой новой, стальной решимостью я перезваниваю Эверли и соглашаюсь.
* * *
Сборы – сплошной вихрь. Не сам процесс – как для первого раза, я довольно организованный паковщик, спасибо большое, и продумала каждый наряд вплоть до того, сколько раз смогу надеть свои «счастливые» чёрные джинсы с дыркой на попе. Вихрь – это то, что сборы сделали с моей комнатой. Торнадо из Волшебника страны Оз пронёсся по моему шкафу.
У меня уже есть билет на автобус до Мемфиса на утро и письмо на почте от тур-менеджера Джен Гейблер:
Привет!
Безумно рады, что ты присоединишься к туру Kingfisher. Эв много хорошего о тебе рассказала, и голос у тебя отличный. Лайонел встретит тебя завтра в 13:00 в отеле Graceland Inn и отвезёт на саундчек. Будет немного суматошно перед концертом, но мы справимся.
Лайонел, пожалуйста, пришли Клементине сет-лист, тексты, расписание и контракт. Танцев немного – Холлоран предпочитает более интимную, «живую» атмосферу концертов. Будет весело!
xо Джен
Отправлено с iPhone
Отель Graceland Inn звучит многообещающе. Я, конечно, не ярый фанат Элвиса3, но в гостинице я не останавливалась со времён школьной поездки к Аламо. Мы с мамой просто никогда не могли позволить себе путешествие, ради которого стоило бы снимать номер.
Я заполняю контракт, когда мама появляется в дверях и плюхается на кровать.
– Мам, ты сейчас вдавишь мне косточки от лифчиков.
Она корчит рожицу, но лениво перекатывается, чтобы я могла вытащить бельё из-под неё.
– Ты гуглила этого парня?
– Не особо, – отвечаю я, подписывая бумаги. – Это на завтра. А что?
О Холлоране я, конечно, слышала – я не в лесу живу. Его песня If Not for My Baby играла на радио, в барах, на вечеринках. В тот период её невозможно было избежать. Это пронзительный вокал звучал буквально из каждого динамика в стране.
Но остальное творчество я не знаю. Если честно, я бы, наверное, не узнала Холлорана, даже если бы он стоял передо мной. План такой: гуглить, слушать альбомы и впитывать всё по пути в Мемфис.
– Ему всего тридцать два, – говорит мама, прокручивая что-то на телефоне. – Очень даже симпатичный, если ты спрашиваешь моё мнение. И, кажется, добрый человек.
Я закатываю глаза.
– Мам, это просто пиар.
– Как тебе достался отцовский цинизм, если он даже не участвовал в твоём воспитании? – бурчит она и подсовывает мне телефон. – Вот, посмотри это видео.
На экране – короткий пятнадцатисекундный клип с какого-то музыкального фестиваля. Золотой час, тёплое солнце. Глаза Холлорана скрыты за круглыми очками а-ля Джон Леннон, длинные вьющиеся волосы падают на лицо. На нём тёмно-синие брюки, белые кеды и простая рубашка. Ни цепей, ни глупых татуировок – больше похож на профессора литературы, чем на рок-звезду.
Он играет на гитаре, с самозабвением, и я понимаю, что аккорды не из лёгких. В момент пика он задирает голову, обнажая зубы, весь уходя в музыку – и как раз тогда ролик повторяется.
Подпись гласит:
Холлоран прошлым летом на Carolina Fest. С тех пор ждём новый альбом от нашего лесного принца, и Kingfisher не разочаровал! Считаем минуты до его возвращения в Шарлотт!
Комментарии под постом:
Jess_2672: Окей, и он 6'6, пока.
Halloranmylove22: Я только что перекусила свой телефон пополам.
Paigexyx213: Всё нормально, я в порядке *шагает с утёса*.
IfNotForMyBabyTom: МНЕ ОН НУЖЕН В БИБЛЕЙСКОМ СМЫСЛЕ.
Halcyon_Eyes: Холлоран – не только Шекспир нашего поколения (серьёзно, послушайте тексты Under a Silver Sun), он ещё и ТАК хорош собой, живёт в замке в Ирландии – он вообще настоящий?!
TXmom007: Какой классный парень!
Я прищуриваюсь, глядя на маму.
– Какой из них твой?
Мама лишь пожимает плечами, и в её глазах пляшет озорство.
– Не знаю, – признаюсь я. – Я просто не вижу в нём ничего особенного.
Вся эта история с ирландским Джимом Моррисоном, помесью с Иисусом, если бы он жил в лесу, ну, это просто не моё. Мне нравятся опрятные, типично американские парни. Как Аарон Твейт, или Джонатан Грофф. Или Майк.
– Но я всё равно рада познакомиться с ним и остальной группой, – добавляю я, чтобы подбодрить маму. – Такое бывает раз в жизни, как ты сказала. Я начинаю волноваться от предвкушения.
Эти слова тронули её. Я вижу это по её улыбке. Она не хочет, чтобы я делала это ради неё, а я не хочу, чтобы она думала, что делаю… хотя так и есть.
Я снова сажусь за стол, глубоко вдыхаю и ставлю подпись на пунктирной линии. Отправляю фото контракта Джен и Лайонелу и делаю дрожащий выдох.
Теперь пути назад нет.
4
Моя мама – и, похоже, весь интернет – не совсем ошибались.
Этот парень, как минимум, поэт.
И потрясающий вокалист.
И, возможно, музыкальный гений.
В Мемфис ехать ещё пять часов, а я уже прослушала всю его дискографию. Пожилая женщина слева от меня, с кепкой дальнобойщика, надвинутой на лицо, похоже, не возражает против моего постукивания пальцами и периодического напевания, а вот подросток с отцом через проход уже несколько раз бросали на меня вполне заслуженные взгляды.
Когда я поймала себя на том, что пою вместе с бэк-вокалом госпел-хора4, я покраснела до корней волос и натянула свой поношенный худи Cherry Grove High на голову.
Я также закончила гуглить, и вот что выяснила: Томас Патрик Холлоран – или, по данным Википедии, Томас Патрик Флинн О'Холлоран – довольно закрытый человек. Он редко даёт интервью. Всё ещё живёт в каком-то маленьком городке под названием Килларни. У него два альбома – дебютный, To the End, получивший признание критиков, и новый, Kingfisher, с которым он сейчас едет в тур.
Первый альбом немного грубее. В нём много мощных баллад вроде If Not for My Baby – стремительных, наполненных ирландским мистицизмом и звучными оркестровками. Но есть и инди-акустические мелодии с деревенским хлопаньем в ладоши и народными инструментами, а также блюзовые треки. Всё очень ирландское – иногда он даже поёт на родном языке, и мне приходится искать слова вроде buinneán (молодое дерево).
Он поёт об одиночестве и скуке, об апокалипсисе климата, о поклонении разуму и телу женщины и «восхитительной рапсодии» любви. Но чаще всего – о разбитом сердце. О тоске. О мольбах на коленях. Кажется, кто-то растоптал его сердце, а потом пропустил через мясорубку. И, судя по постоянным упоминаниям земли, почвы, деревьев, солнца и болот… его бросили где-то в лесу? Я пока не поняла. Но что бы это ни было – это очень душевно и очень искренне.
А вот второй альбом, Kingfisher, гораздо амбициознее. В нём полно классических образов и литературных аллюзий. Больше густой, низкой драмы. Больше хриплого баса и протяжных нот на электрогитаре. Он отполировал своё звучание и добавил немного ночного фанка и закрученных диско-ритмов. Если первый альбом, вышедший пять лет назад, был о боли утраты, то этот – о возвращении к жизни с этой болью внутри. Порой в нём слышится одиночество, а порой – секс от отчаяния и слишком много виски. Это одновременно жестоко и жизнерадостно. Опустошающе и весело.
А тексты… тексты просто нереальные. Он не поёт о банальной попсовой любви – он поёт о любви, уходящей в самую душу. Я никогда не слышала ничего подобного. Никогда не чувствовала ничего подобного.
Я бы вырезал себе язык и протянул его своей любимой в сложенных ладонях – лишь бы увидеть, как она улыбается, когда проглатывает меня целиком.
Как показали Тони и Мария, искусство – это мой слабый угол, когда дело касается любви. Что-то в том, как история или песня существует только в моменте, когда ты её переживаешь. На три минуты, два акта или тридцать глав я готова приостановить своё врождённое неверие. Любовь, о которой поёт Холлоран – это не то же самое, что наблюдать, как твоя одинокая мама каждый год рассылает рождественскую открытку с надписью “Всё ещё ищем нашего Санту”, где только вы вдвоём и ваша полуслепая собака.
В песнях о любви всегда есть элемент фантазии. Некоторая прихотливость. И неважно, радость это или боль – красота повествования помогает песне пробраться сквозь все мои защитные стены.
К моменту прибытия в Мемфис я с гордостью признаю: чуть не расплакалась дважды и покраснела раз четыреста. В песне “Consume My Heart Away” с первого альбома есть особенно откровенные строчки – я сидела с открытым ртом, как рыба на суше.
Но я сделала то, что планировала: выучила все песни из сет-листа и свои партии в каждой, будто это спектакль. Я полностью готова к саундчеку и вечернему концерту. Ни малейшего волнения в животе.
Пассажиры выходят в центре, и я не могу не глазеть на оживлённые улицы. Начало лета – всего вторая неделя июня – и всё кипит жизнью. Музыканты, художники, туристы. На каждом углу – либо статуя Элвиса, либо реклама рёбрышек. Здесь больше цвета, души и энергии, чем во всём Техасе, даже в Остине. Я задираю лицо к солнцу, как довольная собака в машине. Вдыхаю запах дымного барбекю, свежескошенной травы и быстрой Миссисипи.
От автостанции до отеля Graceland Inn всего несколько минут, и он просто очаровательный. В стиле пятидесятых, но без перегиба: нежно-голубые стены, ажурные ставни. Я вхожу внутрь с чемоданом и вижу стеклянные лампы и пушистый розовый ковёр. Моё сердце распирает от восторга. Я чувствую себя Алисой, попавшей в Страну чудес. Двадцать четыре года я прожила в Черри-Гроув, Техас. Население: шесть тысяч. И вот теперь...
Прежде чем я успеваю сказать что-то глупое вроде «Не могли бы вы сфотографировать меня для мамы?», передо мной появляется вихрь в человеческом обличье.
– Клементина Кларк?
Ребёнок, который подбегает ко мне, выглядит максимум на восемнадцать. Круглолицый, с широко распахнутыми глазами, в мятом от жары строгом костюме, который сидит на нём немного мешковато. Похоже, это и есть тот самый Лайонел – ассистент Джен.
– Да, привет, ты, должно быть… – начинаю я.
– Нет времени, – перебивает он, откидывая со лба влажные тёмные волосы рукой, в которой держит сразу два телефона. – Мы ждали тебя на площадке несколько часов назад.
– О, ничего страшного, я только заселюсь…
– Ты тут не ночуешь! Ты должна была просто встретиться с группой! – Лайонел поворачивается к администратору стойки. – Вы можете поверить, с чем мне приходится иметь дело?
Администратор неопределённо пожимает плечами.
– Всё в порядке, – отвечаю я. – Но я надеялась успеть принять душ перед саундчеком? – От меня пахнет восьмичасовой поездкой на автобусе и печеньем, которое я неудачно открыла и рассыпала на себя.
– Саундчек? – Лайонел смотрит на меня так, будто я только что сказала парад нудистов. – Саундчек был в одиннадцать. Ты опоздала. Нам уже нужно ехать на концерт.
– Я приехала ровно к часу, как было написано в письме от Джен.
– Это была опечатка! Она имела в виду десять! Джен – занятая женщина, Клементина, держи темп! – Я даже не могу поверить в абсурдность происходящего, когда он добавляет: – Первый концерт проходит в рамках фестиваля. Он не вечером, а днём, в четыре. Джен меня убьёт. Потом тебя. Если мы не будем за кулисами через двадцать минут.
Значит, я уже произвела плохое впечатление просто потому, что не телепат. И теперь мне предстоит выступить перед тысячами людей без репетиции. И я опоздала. Волосы на затылке встают дыбом.
– Как далеко до площадки? – спрашиваю я.
Лайонел смотрит на меня с трагизмом, недостойным восемнадцатилетнего.
– Тридцать три минуты.
* * *
К моему удивлению и лёгкому ужасу, Лайонел умудряется уговорить таксиста проехать на красный дважды и чуть не сбить семью туристов из шести человек. Мы добираемся за девятнадцать минут, и я выгляжу так, будто прошла через ветряную турбину.
Нас торопливо проводят через охрану, мимо людей, устанавливающих свет и дымовые машины. Вокруг тащат колонки, провода, кто-то кричит про изоленту. Похоже, изолента – валюта этого мира.
И тут я понимаю, что Лайонел – единственный человек в музыкальном бизнесе, кто носит костюм и галстук. И я уже обожаю его за это.
– Классные у тебя кроссовки, – говорю я искренне. Черные, идеально чистые Skechers. Я не видела Skechers со времён детсада и не знала, как скучала по ним. Но уж точно никогда не видела, чтобы их носили с костюмом.
– В этой индустрии надо быть готовым ко всему, – произносит он с серьёзностью генерала. Пот с его лба можно было бы собрать, чтобы искупать утёнка. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не протянуть ему салфетку.
– Клементина!
Мы синхронно оборачиваемся. Перед нами женщина, и я сразу понимаю, что это Джен Гэблер, тур-менеджер Холлорана. Она выглядит именно так, как звучит её имя.
Лет тридцати с небольшим, стильная стрижка до плеч – вроде бы небрежная, но я вижу: на такую укладку и покраску ушло больше денег, чем на мою машину. Чёрные джинсы, расстёгнутая рубашка – типичный образ «модель вне подиума», как говорила Эверли. Пальцы – сплошь в золоте и бриллиантах, кольца наложены друг на друга, будто она собирается отбиваться руками от врагов.
– Привет! – говорю я, чуть чересчур бодро. – Спасибо большое за…
– Слава богу, – выдыхает она, глядя на Лайонела, перебивая меня. – Она симпатичная.
– Знаю, – соглашается он, оценивающе глядя на меня. – Я подумал то же самое.
Предатель. Я хмурюсь, а он только виновато пожимает плечами.
– Так, – говорит Джен с фальшивой улыбкой. – В гримёрку. Ты порвёшь зал!
– А гардероб? – уточняю я.
Она отмахивается рукой, как от назойливой мухи.
– Холлоран просит, чтобы все были в том, в чём им удобно. Но чтобы было немного с изюминкой. Удобно, но стильно, понимаешь?
Я не понимаю, но говорю:
– Конечно, без проблем, спаси...
Не успеваю договорить: меня уже тащат дальше по коридору. Похоже, мои «счастливые» джинсы и белая майка пойдут в бой. Мы проходим мимо ряда чёрных занавесов, за которыми слышен шум – скрип металла, движение инструментов. Там сцена. У меня в животе что-то падает.
Нет, порхает. Стой. Не начинай.
Пока мы идём по тёмному коридору, уставленному постерами великих блюзменов, Лайонел что-то пишет в телефоне и говорит:
– Внутри тебя ждёт Молли. Она поможет с макияжем. Вот мой номер, – мой телефон звенит в кармане. – Пиши, если что-то нужно. И выключи перед выходом на сцену, само собой.
И он исчезает за поворотом, крича на кого-то, кто держит только шесть стаканов кофе вместо семи. А я остаюсь стоять перед дверью с надписью Женская гримёрка.
Как бы я ни старалась сдержаться, бабочки в животе уже запорхали. Сердце бьётся часто, рот пересох. Я не боюсь сцены – просто осознаю, что влипла по уши. Здесь невозможно не облажаться. Я не репетировала. Я не знаю солиста. Я выступала максимум перед сотней людей.
Но отступать поздно. Время не ждёт. Я не могу подвести маму, Майка, Эверли, Джен, Лайонела и всех этих людей… или хотя бы тех, кто считает, что я «вроде бы симпатичная».
Я делаю несколько глубоких вдохов, выключаю телефон, как велено, и толкаю дверь.
Комната для переодеваний оказалась гораздо спокойнее, чем я ожидала. Наверное, потому что Лайонел – это настоящий ураган из хаоса, а здесь всё тихо. Даже умиротворённо.
Внутри всего три женщины. Одна – пугающе красивая: роскошные чёрные кудри, безупречная бронзовая кожа, на ней тёмное платье-комбинация поверх прозрачного сетчатого топа. Она идеально проводит подводкой по веку перед зеркалом под мягким светом ламп и, заметив, как я закрываю за собой дверь, кивает мне подбородком в знак приветствия.
На диване лежит женщина, которой я бы дала лет сорок с небольшим. На ней поношенные, не завязанные ботинки Dr. Martens и мешковатые вельветовые штаны, во рту зубочистка.
– Привет, – говорит она хриплым, низким голосом. – Ты бэк-вокалистка?
– Да, – мой пульс немного успокаивается от её спокойного тона. – Я Клементина.
– Рен, – произносит она, не вынимая зубочистку. – Располагайся.
Последняя девушка сидит на табурете у складного стола, скрестив ноги. У неё коса и нос, усыпанный веснушками, зарыт в ноутбук.
– Дай мне пару секунд, – говорит она, не поднимая глаз.
– Без проблем, – отвечаю я. На самом деле, передышка мне только на руку.
Из Bluetooth-колонки играет Spice Girls – у меня предчувствие, что это выбор Веснушки. На столе горит дешевая свечка, стоящая рядом с девушкой в сетчатом топе. Я сажусь на другое красное бархатное кресло перед зеркалом.
– Можешь пользоваться моей косметикой, – предлагает Сеточка.
– Спасибо, – мой голос звучит немного слишком тонко.
– Молли, – говорит она, протягивая руку, другой продолжая наносить бронзер.
– Клементина, – пожимаю её ладонь.
– А я Инди, – добавляет Веснушка, закрывая ноутбук. – Прости, нужно было загрузить пару снимков в последний момент.
Моё лицо, должно быть, выражает непонимание, потому что Инди поясняет: – Я не из группы. Делаю фото, видео, веду соцсети Холлорана во время тура. Рен играет на барабанах, а Молли – ведущий бэк-вокал.
В дверь стучат, и мы с Инди оборачиваемся, хотя Молли и Рен не двигаются.
– Войдите, – зовёт Инди.
В комнату входит парень, которому едва удалось протиснуться в дверной проём. Ростом он, наверное, около метра восьмидесяти, но широкий, сплошные мышцы. На бицепсах выцветшие татуировки, бейсболка надета задом наперёд.
– Проверка микрофонов, – произносит он с густым бостонским акцентом.
– Пит, это Клементина, замена вокалистки, – говорит Инди. – Клементина, это Пит. Наш звукоинженер.
– И по совместительству главный весельчак, – ухмыляется он. Я тоже улыбаюсь – его улыбка заразительна.
Когда Молли издаёт недовольный звук, он добавляет:
– Не слушай её. Молли считает меня смешным.
Молли тяжело вздыхает – что-то вроде ага, как же – и не удостаивает его взглядом. Вместо этого наносит ярко-красную помаду, медленно смыкая губы и проводя подушечкой пальца по нижней губе.
Пит явно заворожён, сглатывает – и, если честно, я тоже. Даже Рен наконец откладывает свой Newsweek.
Я продолжаю рассматривать Молли, даже когда пытаюсь накрасить ресницы – и чуть не тычу себе щёткой в глаз. Издаю писк, как мышонок.
– Не переживай, – говорит Инди, снова стуча по клавишам. – Молли на всех так действует.
– Чертовски верно, – бормочет Пит.
Кроме этого, макияж у меня выходит вполне приличный, хоть мои пепельно-русые, волнистые волосы и огромные карие глаза блекнут на фоне красоты Молли. Она как пантера – или чёрная вдова: прекрасна в стиле «осторожно, может убить». Понимаю, почему никто не может отвести от неё взгляд.
Инди кажется дружелюбной и отзывчивой, а Рен – спокойной или просто пофигисткой, и то, и другое мне по душе. У меня уже накопилось столько, о чём рассказать маме – это будет одно великолепное голосовое сообщение.
Пит подключает нас к микрофонам, и я в голове снова прокручиваю тексты песен. Сегодня восемнадцать номеров – в шестнадцати есть бэк-вокал, а потом трёхпесенный анкор, завершающийся “If Not for My Baby”. Поскольку Кара Бреннан не поехала в тур, Молли поёт её партию.
Постепенно в комнату заходят ещё двое участников группы – оказывается, в этом зале нет гримёрки, так что все мы уютно теснимся здесь. Рабочий сцены проверяет инструменты перед тем, как вынести их на сцену. Пока Инди показывает Молли вчерашние фото, я знакомлюсь с Конором – басистом, и Грейсоном – клавишником.
У Конора такой густой ирландский акцент, что я понимаю лишь половину сказанного и киваю, надеясь, что не согласилась на участие в каком-то сатанинском ритуале. Что вполне возможно, если судить по его пирсингу губы, тату с пентаграммой и ремню с шипами, который на нём выглядит гораздо угрожающе, чем на мне в костюме Харли Квин в Хэллоуин.
– Не обращай внимания, – усмехается Грейсон, когда Конор спрашивает что-то вроде: «Ты когда-нибудь работала на таких чокнутых турах?» – Он просто знает, что ты его не понимаешь.
Конор громко хохочет, опрокидывает пиво и садится на диван рядом с Рен, легко поднимая её ноги и укладывая себе на колени. Та и бровью не ведёт, продолжая читать.
– Конор и Холлоран выросли вместе. Думаю, рядом они становятся ещё более ирландскими, – смеётся Грейсон. Я тоже смеюсь; в его взгляде есть что-то тёплое, знакомое, и мне вдруг становится не так одиноко. – Мы стараемся держать их порознь, чтобы не бушевали.
Я улавливаю лёгкий южный акцент и спрашиваю: – Ты из Техаса?
Грейсон отбрасывает с лица взъерошенные каштановые волосы, и на его щеке появляется ямочка.
– Джорджия, но неплохая попытка. А вот ты из Техаса, верно? По тебе видно.
– Верно, – улыбаюсь я. Эверли была права: клавишник и правда симпатичный. – А где Холлоран?
Грейсон ненадолго задумывается, проводя ладонью по тёмно-зелёному хенли.
– Он не особо тусуется перед концертами. Такой, знаешь… интроверт.
Я просто киваю.
– Логично.
Но внутри что-то всё равно скребёт. Он ведь лидер группы – и даже не проводит время с ними перед выступлением? Эверли говорила, что он замкнутый, но неужели ни слова поддержки перед первым концертом нового тура? В театре мне всегда нравилось именно это – ощущение единства между актёрами перед выходом на сцену. Разогревающие упражнения, традиции, суеверия, общий смех, учащённые сердца. Для меня, выросшей только с мамой, это было как попасть в большую, любящую семью, о которой я мечтала всю жизнь.
