Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

11

Я не фанатка Джен, но в этот момент я бы поклялась ей в верности.

– Я помогу, – говорю я.

– Он просто нещадно его гнёт, – Инди прикусывает ноготь. – Можем ли мы прервать интервью раньше?

Бедный Лайонел обливается потом. – Это прямой эфир. Как мы вообще...

Но Джен качает головой, не отводя глаз от монитора.

– С Томом всё будет ок. А после шоу я прослежу, чтобы Джо Дженнингс никогда больше не брал в эфир артиста с нашего лейбла.

Сначала это не звучит как серьёзное наказание, но Холлоран подписан на Sierra Records – крупнейшую звукозаписывающую фирму в индустрии. Быть занесённым в чёрный список скорее всего станет концом карьеры Джо. Молодец, Джен.

– Именно поэтому я всегда говорю им держать Тома подальше от этих грёбаных прямых эфиров, – фырчит она. Её глаза напряжены от ярости, но в них есть и нечто иное. Беспокойство?

Лайонел достаёт телефон.

– Я вышлю письмо команде.

– Ага, слушай, – говорит Холлоран в эфире. Мы все наклоняемся к экрану, когда он наклоняется вперёд. Он выглядит так, будто вот-вот вытащит нечто взрывное. – Независимо от моей ориентации, если тебе нужен совет по близости, Джо, я с радостью помогу после шоу. Тебе не обязательно страдать в одиночку, приятель.

Зал хохочет, и маска Джо слегка трескается. Джен облегчённо выдыхает. Прежде чем Джо успевает открыть рот, Холлоран возвращается к исходному вопросу.

– Нalcyon, это отсылка к греческому мифу о женщине по имени Алкиона и человеке, за которого она вышла замуж, Сейксе. Овидий пишет, что они были так страстно влюблены, что сам Зевс – царь богов – по ревности погубил Сейкса. Алкиона утопилась, не желая жить дальше в мире без мужа. В порыве вины Зевс превратил их обоих в птиц – халционов, которые теперь известны как зимородки.

– Что и является названием альбома, – добавляет Джо. Звёздочка тебе, Джо, ты абсолютный идиот.

– Точно. Так слово halcyon, означающее время идиллического спокойствия, на самом деле происходит от мысли, что несмотря на наказание, они обрели покой вместе в смерти. И в этом есть катарсис – перевернуть историю с ног на голову. Взять их жизнь, их историю, и сделать из неё фольклор – притчу о преданности и принятии.

Джо театрально хмурится для зрителей.

– Не самая радостная песня, да?

Меня это вскипятило. Не самая радостная песня? Он вообще слушал? Это литературная баллада о обречённой любви, памяти и метафоре. Она охватывает всё: от современного языка до стадий горя. Как этот ничтожный тип вообще умудрился делать интервью?

– Я его терпеть не могу, – шипит Инди.

– Я тоже, – поддерживает Лайонел.

Но Холлоран просто кладёт ногу на ногу и задумчиво почесывает бороду. – Эм. Не знаю, наверное, нет. Это трагедия, конечно. Но я бы хотел думать, что там есть надежда. Вся эта…

– Извини, дружище, у нас осталась минута, можно последний острый вопрос? – перебивает Джо.

– Да, конечно.

– Твой самый первый сингл, «If Not for My Baby», ворвался в чарты и сделал тебя звездой. Первый хит во всём мире, бриллиантовый, пятнадцатикратно платиновый, получил Грэмми. Как ты продолжаешь писать музыку, зная, что, реалистично говоря, с этого момента в лучшем случае – на спад? – Зал неловко смеётся, и Джо добавляет: – Звучит жёстко, но я имею в виду, шансы повторить такой успех невелики. Как ты продолжаешь делать альбомы, зная это?

Я поглядываю на Инди. – Можем закидать яйцами дом этого типа?

Лайонел морщит нос. – Я могу съездить в Costco.

Джен молчит, но её челюсть напряжена, и я знаю, что она в ярости.

– Знаешь, – говорит он, – я записывал ту песню с другом, с которым много лет знаком, и хотя я благодарен за всю любовь, я не ставлю её выше остальных своих работ. И я точно не думаю о том, насколько она хитовая, когда пишу. Это бы испортило творческий процесс, по-моему. Я только надеюсь превратить собственную психику в музыку, которая, надеюсь, резонирует с людьми. Будет это один человек или тысяча – для меня нет разницы. Вот в чём для меня смысл ремесла, по крайней мере так я определяю успех.

Джо кивает. – Справедливо. Холлоран, аплодисменты!

Зал аплодирует, и мы все вместе вздыхаем с облегчением. Ассистент отворяет дверь, и меня проводят по коридорам на новую часть сцены и усаживают на деревянный табурет на фоне мрачновато-красного фона. Для меня эта сцена когда-то ощущалась как целый театр, но сейчас это уютный небольшой концерт – всего четыреста человек. Днём прожекторы не ослепляют, и я странно спокойна.

А потом я понимаю, что просто хочу поскорее покончить с этим и уйти. Нет – хочу поскорее увести Холлорана отсюда. Ему вообще не стоило выходить на сцену после такого интервью. Сила моего желания защитить его удивляет меня. В голове всплывает образ, как я тащу его за локтевые заплатки и отбиваюсь бутылками с коктейлем Молотова

Холлорана выводит на сцену ассистент с гарнитурой, и он бросает мне усталый кивок, от которого у меня всё внутри сжимается. Он не в своей тарелке, я вижу это сразу. Ассистент задевает стойку микрофона, и я наблюдаю, как Холлоран наклоняется, чтобы поднять её.

– Всё в порядке, – бормочет он. – Вот так, родная.

Он только что… утешил стойку микрофона? Почему мне хочется взять его за руку? Я киплю от злости на весь персонал и не могу это стряхнуть.

– Ты выглядишь устрашающе, – шепчет он, усаживаясь на табурет рядом. – Всё хорошо?

– Это интервью…

– Это часть машины. Не волнуйся, я в порядке, – его взгляд скользит по мне. – Этот цвет тебе очень идёт.

– Чёрный? – смеюсь я.

На его лице расползается улыбка, и я буквально чувствую, как часть напряжения уходит из моего тела.

– Тебе к лицу, – говорит он.

Мы молчим, пока нас очищают роликами от пуха и припудривают кисточками. Продюсер считает обратный отсчёт, и вот мы уже в эфире, а публика аплодирует.

Первые аккорды “Halcyon” мне знакомы, но я никогда не слышала их вот так. Усиленная акустика звучит глубоко и медленно, реверберация прокатывается по всему залу. Я чувствую голос Холлорана, будто это его ладонь гладит меня по щеке. Аккорды убаюкивают, как колыбельная.

Он творит дымчатый блюз, поющий о любви Алкионы и том облегчении, что она находит в смерти. Его измученное, бурное выражение лица рвёт мне душу, и пока я постукиваю ногой в такт, мне вдруг приходит в голову странная мысль – чувствует ли он хоть немного облегчения от того, что я рядом? От чего именно – не знаю, не успеваю разобраться, потому что песня заканчивается, и начинается “If Not for My Baby”.

– Океаны к небу поднимаются, – поёт он, глядя прямо на меня. – Любовь шепнёт – теперь мы свободны.

И хотя я понимаю, что это просто выступление – такое же, как каждую ночь, когда он поёт с Молли, – моё тело мурлычет.

– Дороги рваны, дождь кружится, – подхватываю я. – Конец бы миру – если б не моя малышка.

Глаза Холлорана почти полностью чёрные – одни зрачки. Он смотрит на мой рот, тяжело дыша. Срывается на следующий куплет, и я тихо подпеваю. Мы – идеально слаженный механизм, начинаем там, где другой заканчивает, встречаемся посередине, чтобы замкнуть круг. Он тянет низко, я чуть выше – мы звучим, как магия, запертая в бутылке. Электричество, безумие. Я парю.

И в тот момент, когда Холлоран смотрит на меня своими поэтичными, спокойными глазами, с этим безжалостно красивым лицом и талантливыми руками, с тем сердцем, что только что выдержало худшее интервью в истории с одной лишь тенью недовольства, – я понимаю, что он не просто симпатичный. Он неземной. Почтительно прекрасный.

И как бы я ни старалась, я чуть-чуть… влюблена.

Жаль, конечно. Потому что это чувство будет меня преследовать. Оно, скорее всего, безответное, и только собьёт меня с толку на ближайший месяц. Ничего, я переживу. Как с Майком. Я не вляпалась.

Я переодеваюсь и не решаюсь попросить у костюмеров разрешение выкупить это платье – гибрид Мортиши Аддамс и Стиви Никс. Но решаю загуглить его позже и в ужасе обнаруживаю, что это французский бренд за две тысячи долларов.

– Вы были потрясающи, – фыркает Джен, когда мы идём по коридору. – Единственное стоящее в этом дне. Само собой, на Morning Show с Джо Дженнингсом мы больше не появимся. Я лично объясню продюсеру, почему.

– Всё нормально, Джен, – говорит Холлоран, натягивая бейсболку, пока Лайонел торопит нас. Саундчек через час, а площадка – в получасе езды от города.

– Ты был великолепен, – вырывается у меня. – Он был таким придурком, а ты отвечал на все его тупые вопросы с таким спокойствием и юмором, и потом ещё устроил шоу – публика в восторге. Я бы так не смогла. Я бы, наверное, плюнула ему в глаз и ушла.

Чувствую взгляды Лайонела, Инди и Джен. Кажется, я перегнула. Волна стыда наваливается мгновенно.

Но Холлоран только смотрит вниз на меня, чуть усмехаясь.

– Спасибо.

О, Боже. Под этим взглядом я могла бы растаять.

Телефон вибрирует – спасительное отвлечение.

Мама: Клементина Бетти Буп Кларк. Что вообще у тебя происходит с этим прекрасным ирландцем? Позвони мне.

Ну ладно.

Похоже, я вляпалась.

12

Шоу в Вашингтоне прошло без сучка и задоринки. Мой дуэт – «If Not for My Baby» – перестал быть пластырем ещё после «Утреннего шоу с Джо Дженнингсом», и к тому моменту, как мы с Холлораном закрыли концерт в Питтсбурге под вспышками стробоскопов, между нами уже царили уверенность, электричество и жизнь.

Сегодняшнее шоу в Атлантик-Сити – ещё лучше. Это мой первый большой концерт – здравствуй, двенадцать тысяч зрителей – и вместо парализующего синдрома самозванца я чувствую лишь внутреннюю, почти духовную правильность. Иногда мне кажется, что я наконец-то именно там, где должна быть.

На сцене я сегодня особенно оживлена, потому что днём Инди вытащила меня прогуляться по набережной перед саундчеком – мы съели столько карамельного попкорна и сахарной ваты, что кариес обеспечен.

Инди – самый популярный человек из всех, кого я знаю: у неё, кажется, есть друзья в каждом городе. Иногда она едва успевает вернуться к концертной площадке, чтобы заснять автограф-сессию Холлорана или его разминку перед выступлением. Но сегодня ей было скучно и не по себе, и я была благодарна за вылазку. Холодное морское солнце, запах соли и хот-догов – идеальный отдых от автобуса.

Не то чтобы мне было скучно с группой. На днях Рен показала, как правильно держать барабанные палочки – на примере палочек для лапши. Грейсон, Пит и Конор обычно устраивают громкие баталии в Call of Duty и Mario Kart, но в последнее время зовут и меня, хотя я стабильно погибаю в первые же шестьдесят секунд. А Холлоран, как обычно, держится особняком – что, я убеждаю себя, только к лучшему.

Особенно после того, как я осознала: дни, когда мы с ним почти не видимся, стали худшими. Этот уровень зацикленности надо бы поймать и публично казнить под аплодисменты толпы. Такие вещи до сих пор говорит мама о папе: «Если его не было на вечеринке – значит, вечеринка того не стоила». Ужасней судьбы я себе представить не могу.

Может, всему виной долгая дорога или то, что мы каждую ночь поём друг другу в глаза душераздирающие тексты. Как бы то ни было, когда сегодняшнее шоу заканчивается и мы возвращаемся за сцену, я твёрдо решаю не говорить ему ни слова.

– Невероятно! – Инди с размаху обнимает меня. – В толпе сегодня было что-то особенное.

Кажется, все это чувствуют – в комнате бурлит энергия. Вся группа набилась сюда вместе с кучкой VIP-гостей, а из колонок гремит рэп с басом, отдающим прямо в череп. Я вижу только затылок Холлорана – волосы после концерта стали ещё более непослушными – он болтает с Питом и лысеющим мужчиной, кажется, владельцем площадки.

Впервые за весь тур мы в городе с ночной жизнью и без ночного переезда. Спим сегодня в автобусе, и душ в отеле, конечно, снится, но ехать никуда не нужно – а значит, настал вечер, который я пообещала провести с Инди и Молли.

Все собираются в бары, а потом – в казино: это ведь Атлантик-Сити, чем ещё заниматься. Душу я продала ещё несколько дней назад, и вот демоницы пришли за долгом. На мне крошечная джинсовая мини-юбка и высокие сапоги на каблуке вместо ковбойских ботинок – по наставлению Молли, которая, наконец, стала менее ворчливой.

– У вас с ним невероятная химия на сцене, – не утихает Инди.

– Думаешь? – я сажусь рядом с Рен на диван, закидываю ноги в сапогах на стол рядом с разношерстными стаканами.

– О, да, – уверяет она, устраиваясь на подлокотнике. – У меня отличные кадры.

Кадры, где Холлоран поёт мне, будто я единственное, что удерживает его от апокалипсиса? Не спрашивай. Просто не спрашивай.

– О, круто, – я прикусываю губу. – Можно...

Взрыв визга перебивает меня: в комнату входит Джен, окружённая ордой красавиц. Трудно объяснить, как я поняла, что они все красивые, если а) их слишком много и б) они заполонили комнату меньше чем за секунду, – но вполне достаточно увидеть обнажённые плоские животы и блестящие локоны, чтобы понять: групи⁹. И не простые – специально приведённые Джен. Не знаю, то ли похвалить её за заботу о группе во всех смыслах, то ли содрогнуться.

Когда к Холлорану липнут сразу четыре девушки-модели, как блохи к дворовому коту, я решаю, что всё-таки второе.

– Кто тебе пиво испортил? – спрашивает Грейсон, развалившись в кресле слева от меня с пластиковым стаканом чего-то прозрачного и со льдом.

– Мне? – я вздрагиваю. – Никто. Я кажусь странной?

– Да расслабься, – ухмыляется он. – Я шучу.

– Ага, – отвечаю тупо. Мне стоит титанических усилий не смотреть в сторону Холлорана и его новых подруг. Каждая из них сейчас мечтает стать той самой, которая его покорит. Украдёт, станет единственным, о чём он будет думать, пусть даже всего на одну ночь. Они хотят узнать, какой он за закрытой дверью. Что он шепчет, перехватывая дыхание, прямо перед тем, как...

– Ну вот, почти три недели тура – и сегодня, наконец, увидим Клементину-тусовщицу, – усмехается Грейсон.

– Боюсь, что да.

Грейсон ухмыляется, и зубы у него – идеально ровные. Наверняка брекеты ему никогда не были нужны.

– Она заноза в заднице?

– Наоборот. Я просто вымоталась… Как у вас под глазами нет вечных мешков?

– Жизнь в дороге. Привыкаешь, – он откидывается на спинку кресла, делает глоток и слегка кивает в такт музыке. Потом добавляет: – Можем слинять. Вернуться в автобус. Я сам выжат. – Он пожимает плечами, как будто предлагает самое обычное. – Было бы неплохо хоть немного побыть вдвоём.

О нет. Он… клеится ко мне?

Инди нас бросила, уткнувшись в телефон, и без неё я понятия не имею, как реагировать. Отказать – и рискнуть, что он заявит, будто ничего такого не имел в виду, и выставит меня заносчивой. Согласиться – и дать ему зелёный свет на весь этот соблазнительный номер.

– Инди меня убьёт, – говорю я. – Она пытается вытащить меня в люди ещё с Роли.

– И правильно делает, – отвечает Грейсон. – Уверен, ты гораздо грязнее, чем кажешься.

Превратить гримасу отвращения в дружелюбную улыбку было непросто, но я справилась. Слишком уж много в моей жизни было таких, как Грейсон. В основном среди маминых бойфрендов – между ссорами и примирениями.

– Ну что, идём? – вмешивается Инди, и я мысленно благодарю её за спасение. Она обнимает Молли, Пита и… к моему удивлению, Лайонела. Все они сияют.

– Мы только что выпили шот, – сообщает Лайонел, галстук перекошен, лицо светится чистейшим восторгом. – Текилы!

Грейсон поднимается, допивает свой стакан. – Я догоню вас позже. Куда держите путь?

– В бар через дорогу, – говорит Пит. – Потом – в Caesars.

– Мы собираемся лишить Лайонела девственности… в азартных играх, – мурлычет Молли, с тем самым взглядом коварной злодейки.

Лайонел выглядит абсолютно счастливым.

Из-за её обычной холодности и природной хмурости я не понимаю, злится ли Молли ещё на меня из-за дуэта, но я бы лучше дала себя растерзать пьяной Молли, чем просидела с Грейсоном ещё пять минут.

К счастью, он уже не слушает – машет рукой кокетливой брюнетке в углу. На ней огромная меховая куртка и крошечные джинсовые шорты, словно она сбежала со съёмок Daisy Jones & the Six. А рядом с ней рыжеволосая красотка уже сидит на коленях у Конора, задирает ему футболку, разглядывая татуировки.

Слева от них – свеженькая блондинка, увлечённо болтающая с Холлораном. На мгновение сердце бьётся так, будто его сжимают изнутри. У неё меньше макияжа, чем у остальных, и я ненавижу себя за мысль, что она – более красивая версия меня. На самом деле она немного похожа на мою маму.

Она кладёт руку ему на предплечье, и у меня внутри всё рушится – как будто кто-то объявил, что корабль идёт ко дну. Мне срочно нужны шлюпка и выпивка.

– Я тоже никогда не играла, – говорю я Молли. – Хочешь лишить и меня невинности?

Инди визжит как безумная, и я не могу не улыбнуться.

Молли криво усмехается: – Ладно. Но только потому, что с девчонками веселее.

Глаза меня предают – снова смотрю в сторону того дивана. Холлоран всё так же не двигается. Он явно увлечён разговором с сияющей блондинкой: жестикулирует, проводит пальцами по волосам. Она прикусывает губу, чтобы не улыбнуться, и я её понимаю. Он невыносимо притягателен, когда делает так. Я вспоминаю нашу поездку в машине, его смех. Когда мы выходим из комнаты, он даже не поднимает взгляд.

Надо зашить эту зияющую рану в животе, и быстро. Я никогда не видела, чтобы Холлоран разговаривал с женщинами – ни после концерта, ни в видео. Но это было неизбежно. Что бы я там себе ни придумала, он – живой, тридцатидвухлетний мужчина. К тому же знаменитый музыкант. Мы в его туре. Он может не быть типичным бабником, но он, насколько я знаю, свободен и имеет полное право на любые развлечения.

Мне не стоило позволять себе увлечься им. Наверняка вся эта химия – просто продукт его сексуальной притягательности и харизмы. И таланта. И чувства юмора. И доброты… чёрт.

– Пошли, – говорю я с нарочитой бодростью. – Я готова к чему-то новому.

* * *

Среди клубов сигаретного дыма, бесконечных вспышек и звона игровых автоматов я понимаю, что азартные игры – точно не моё. Молли таскает Пита от одного стола с блэкджеком к другому, как ребёнка на поводке, а я плетусь позади, пока она не находит какой-то вампирский слот и не бросает нас обоих.

– Пойдём, – говорит Пит после того, как мы покупаем ей дурацкую шляпу в сувенирной лавке. – Ещё раз попробуем рулетку.

– Я уже проиграла все деньги со счёта.

Пит, не слушая, тянет меня к столу:

– Займу тебе двадцатку. – Он достаёт пачку купюр и швыряет на сукно. – Поверь, чёрное – всегда беспроигрышно.

– Ты то же самое говорил про красное двадцать минут назад.

– Тот стол был неудачный.

Его глуповатая улыбка и растянутый бостонский акцент обезоруживают. Я сдаюсь и наблюдаю, как колесо крутится в сотый раз. Белое, чёрное, зелёное, красное – всё мельтешит, как вертушка. Люди хлопают, смеются, ждут своих выигрышей. Ноги гудят в этих ужасных сапогах.

– Двойной ноль! – объявляет крупье.

Все стонут. Никто не выиграл.

– Что вообще такое двойной ноль? – спрашиваю я.

Пит ошарашенно смотрит на меня. – Честно? Понятия не имею.

– Я пойду за выпивкой, – говорю я, хотя стакан всё ещё в руке. Он выглядит таким расстроенным из-за этого двойного ноля, что я похлопываю его по спине: – Повезёт в следующий раз.

Он не отвечает, и я не уверена – потому что не слышит меня среди шума казино или потому что слишком пьян. Я уже на полпути к бару, когда замечаю, как Грейсон и «Барби семидесятых» выходят из туалета так тихо, как только могут. Она торопливо проводит рукой по волосам, он поправляет ремень и молнию, затем берёт её за руку. Прелестно.

У бара все навеселе. Конор с жадной радостью спорит с какими-то средневозрастными мужчинами, которые его не понимают, Рен демонстрирует впечатляющий эффект от вина во рту, наклонившись через бар и заставив бармена в косичках смутиться, а Инди с Лайонелом держатся за руки и рыдают. Меня это тревожит, и я спешу к ним, прежде чем услышу, как Инди говорит: – А потом он ей говорит: Охана значит семья.

– Я знаю, – Лайонел морщится. – А семья значит – никто не остаётся позади.

Они оба плачут.

И меня пронзает пугающая мысль: я совсем не весёлая. Мама любила пить, чтобы заглушить плохие вспышки фибромиалгии, и мне в детстве это не казалось привлекательным. В старших классах я всегда была трезвым водителем – возвращала всех домой целыми. Майк и Эверли любят тусовки, и я всегда находила утешение в том, чтобы быть тем, кто остаётся трезвым, на случай если кому-то нужна помощь. Я люблю быть надёжной опорой. Это даёт мне чувство безопасности.

И хотя сегодня ночью, я знаю, никому не нужно, чтобы я всё контролировала… я всё равно не могу заставить себя отпустить. Старые привычки умирают не сразу. Я не могу позволить себе больше двух-трёх незначительных глотков клубничного коктейля, что купила Инди час назад. За эти недели тура я чувствовала себя уверенно. Что изменилось? Над головой распускается тяжёлое облако сомнений.

Я нахожу Пита и Молли у игрового автомата в стиле инопланетян.

– Я собираюсь вернуться на автобус…

Ни один из них не отрывает головы от поцелуя. Это вообще поцелуй? Скорее, Молли пожирает рот Пита.

– Эй, – вмешивается худощавый менеджер зала. – Прекратите.

Молли и Пит не прекращают. Пит стонет и просовывает руку Молли под юбку.

– Ох, вы ребята...

Крупье пытается разнять их, и Молли чуть не выцарапывает ему глаз чёрным акриловым ногтем.

– Мне так жаль, – говорю я ему.

Он только уходит, обескураженный.

Когда я снова оглядываюсь, Пит одной рукой держит Молли за зад, другой ласкает её горло. Молли облизывает его, заплетая пальцами волосы, которые встают дыбом, а Пит… просто держит её. Он выглядит почти благодарным. Пьяный, да, но явно поражён, что эта хищница позволяет ему себя поцеловать. Моё раздражение постепенно сменяется чем-то другим.

Странно, но… они начинают мне как-то нравиться, эти похотливые маленькие монстры. Может, я слишком долго варилась в ревности к Холлорану и от этого становлюсь хуже – но мне кажется, они подходят друг другу. Очевидно, у меня неудачная ночь.

– Вы двое, берегите себя, – говорю я сама себе и выхожу на прохладный променад.

К счастью, автобус тура припаркован примерно в полумиле вниз по дороге. Время час ночи. Интересно, кто уже вернулся. Интересно, будет ли хоть однажды приоткрыта дверь в люкс.

Только когда я вхожу в автобус, до меня доходит: если дверь люкса закрыта, Холлоран может быть там. С блондинкой. Я могу услышать, как он занимается сексом с группи. Хотя я выпила меньше одного коктейля, меня уже тошнит. Я обещаю себе: если услышу хоть один стон – я побегу по причалу и буду спать на песке.