Текст книги "Если бы не моя малышка (ЛП)"

Автор книги: Кейт Голден

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

13

Место нашего водителя, Сальваторе, пустует, но передняя гостиная залита мягким пурпурным светом – его дают крошечные лампочки, встроенные вдоль потолка автобуса. Я сворачиваю за угол и, к своему изумлению, вижу там Холлорана, развалившегося в кожаном кресле. Он откладывает книгу, которую читал.

– Рано вернулась, – голос низкий, бархатный, будто он не говорил целую вечность. – Всё в порядке?

Ох, Боже. Эти слова. Это беспокойство обо мне. Всё, я пропала.

– Угу, – киваю я. – А ты что тут делаешь?

Его лицо наполовину скрыто в тени, и я не могу понять, он хмурится или улыбается. – Что ты имеешь в виду?

– Обычно ты сидишь у себя в спальне.

– Вечный обитатель автобусных закоулков.

– Это твои слова, не мои.

Он усмехается, выпрямляясь.

– Я не часто бываю на больших тусовках… да и на маленьких, если честно, тоже.

Я двигаюсь медленно, будто стараюсь не спугнуть дикое животное, и прислоняюсь к столику прямо напротив него. Его взгляд оказывается ровно на уровне подола моей крошечной джинсовой юбки.

– Дай угадаю, ты любишь уйти по-ирландски?

– Это как «уйти по– английски»?

Уголки моих губ подрагивают. Наверное, американское выражение.

– Это когда уходишь с вечеринки, не попрощавшись ни с кем.

– А-а, – мягко говорит он. – Думаю, меня изначально трудно будет найти на вечеринке.

– Значит, когда все вернутся, ты снова спрячешься в своей берлоге Бэтмена? Что ты вообще там делаешь ночами?

– Зависит от того, о котором часе речь.

Мои глаза расширяются, и он тихо смеётся.

– Это ужасная шутка. Читаю, пишу музыку… Не знаю, пытаюсь и безуспешно стараюсь выспаться.

Повисает тишина, которую нарушает лишь свист проезжающих машин и гул фиолетовых светодиодов. В воздухе пахнет свежим чаем – я замечаю чашку с паром слева от него.

– А где все?

– Сальваторе сегодня отдыхает – выезжаем только завтра днём. Остальные, думаю, где-то гуляют. Думал, ты тоже.

Я не борюсь с желанием вскрикнуть от восторга, что он обо мне подумал. Я не пятнадцатилетняя. И я не собираюсь говорить ему, что имела в виду не группу, а фанаток из гримёрки. Только теперь до меня доходит, что, возможно, он просто вежливо намекал, чтобы я ушла. Я бледнею.

– О! Извини. Могу вернуться в казино. – Я направляюсь к дверям.

– Нет, – он быстро садится. – Я не это имел в виду. Останься, если хочешь. – Он помахивает книгой. – Не буду тебе мешать.

Я прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть обложку. – Гомер?

– Знаешь его?

Я качаю головой.

– Древнегреческий поэт. Написал Одиссею.

Как и думала – начитанный.

– Я знала, ты тайком профессор античности.

– Эй, – мягко укоряет он. – Не издевайся. Просто легче читать то, что уже много раз читал. В дороге мозги отключаются после пары городов.

– Так ты всегда сидишь и читаешь? Никогда не выходишь с группой?

– Если могу избежать – избегаю.

– Они же вроде твои друзья?

Холлоран проводит длинными пальцами по подбородку.

– Скорее коллеги. Кроме Конора – он как брат, от которого никак не избавлюсь. Остальные… хорошие ребята, знаю их годами, но нет, друзьями я их не назову.

– У тебя… – я ищу слова. – Есть друзья?

Это определённо не те слова, и мне хочется стукнуть себя его же книгой.

Но он лишь чуть улыбается. – В Ирландии, да. Мой лучший друг вот-вот станет отцом. Через месяц.

– О, Холлоран… Ты ведь пропустишь рождение из-за тура?

– Том, пожалуйста, – морщится он. – Никто в моей жизни не зовёт меня Холлораном. Но да, пропущу рождение крестника. Отстой, правда?

Сердце сжимается от жалости.

– Ты скучаешь по дому?

– До боли, – тихо отвечает он. – А ты?

В тот миг я мысленно переношусь в Черри-Гроув: скрип половиц в нашем доме, тёплое южное солнце, оставляющее веснушки на коже, дети на велосипедах – кто на раме, кто босиком на педалях. Но потом накатывает тишина. Та застоявшаяся, удушливая тишина моего родного городка. Наш единственный продуктовый магазин на километры вокруг. Все мечты, похороненные там.

– Да и нет, – признаюсь я, и это звучит почти кощунственно.

– В этом чувстве ведь много потерь, правда?

Я киваю, сердце сжимается от вины.

– Не верится, что тебе не дали взять пару выходных, чтобы увидеть крестника.

– Джен не из мягких, если ты не заметила. График – целиком её рук дело.

– Да, она определённо жёсткая.

– В её защиту – на ней чудовищное давление. Лейбл сказал ей, что если я не подпишу следующий контракт, ей крышка.

Мои глаза расширяются в тусклом свете. Неудивительно, что у меня сложилось впечатление, будто Холлоран – её золотой билет.

– Ты не хочешь записывать ещё один альбом?

Он, кажется, раздумывает над этим минуту, прежде чем сказать: – Не уверен. Думаю, хотел бы вернуться домой, в графство Керри… Немного прийти в себя.

– Но ведь ты рождён для этого. Твой талант, твой голос, твой ум…

– Это мило. – Даже при мягком пурпурном свете видно, что он покраснел. – Я бы никогда не перестал писать песни. Делать музыку… Не думаю, что смог бы. Я пою с восьми лет. Просто не уверен, что именно этот способ – мой.

– Толпы. Пресса. Утренние ведущие из ада.

– Да, и это тоже. И я скучаю по анонимности. По уединению дома.

– Что ж, жаль, – шучу я. – Ты слишком одарён. Это твой долг – делиться своим творчеством с миром.

Его взгляд становится серьёзным. – Ты такого высокого обо мне мнения, хотя едва меня знаешь, Клементина.

– Думаю, я неплохо разбираюсь в людях.

– А я многое упускаю из жизни тех, кто мне дорог. Что за человек бросает семью ради славы и денег?

– Я.

Он замирает. Холлоран терпеливо ждёт, пока я продолжу. Я понимаю – он из тех, кто никогда не давит. Просто чувствую: даже если бы я сменила тему, он не стал бы меня дожимать. Решаю, что хочу научиться у него этому.

– У мамы тяжёлая, неизлечимая болезнь – фибромиалгия. Я никогда раньше не уезжала от неё.

Он выглядит потрясённым. – Мне очень жаль.

– Я согласилась на эту работу, потому что деньги помогут оплатить клинические испытания нового лекарства, которое может улучшить её жизнь. Но зная, что она там, дома, без меня уже два месяца… Я чувствую вину каждый день.

– Ты не можешь себя за это корить, – говорит он. – Ты делаешь это ради неё.

– И ради себя, – признаюсь я, и это звучит как измена. – Я не осознавала этого, когда соглашалась, но каждый вечер, стоя на сцене… я словно живу какой-то мечтой. И мне страшно от того, как сильно я буду скучать по этому, когда всё закончится. То, что делаешь ты – видеть, как твоя работа воплощается в жизнь, видеть лица людей, чью жизнь ты меняешь своей музыкой, – это имеет смысл, Том.

– Спасибо тебе за эти слова. Иногда бывает почти стыдно… достигнуть такого уровня… или радоваться этому. Я стараюсь отделять успех от себя самого, но порой трудно понять, чем я вообще занимаюсь.

– Но ты даришь людям столько радости. – Не знаю, почему мне так важно убедить его в этом. Наверное, потому что он может, а я – нет. – То, что ты делаешь от души, ещё и меняет жизни других. Этот обмен – то, что происходит, когда ты делишься собой с каждым из тех, кто стоит внизу, в толпе, – это редкое, мимолётное и безумно ценное явление.

Выражение лица Холлорана – где-то между потрясением и нежностью.

– О любви ты так не говоришь, а вот о музыке – да?

Я сглатываю, чувствуя неловкий комок в горле. – О некоторой музыке – да.

Холлоран кивает самому себе, взгляд его скользит по гостиной, по коридору с койками, останавливается на закрытой двери его спальни. И меня внезапно охватывает ужас.

Я понижаю голос: – Она там спит?

Никогда не видела человека с таким озадаченным выражением лица.

– Кто там спит?

Не заставляй меня это говорить. Я набираюсь смелости.

– Блондинка, – отвечаю я как можно спокойнее. Легко. По-дружески. – Из гримёрки.

– Понятия не имею, о ком ты вообще.

Облегчение разливается по всему телу – настолько сильное, что должно пугать. Я будто сделана из гелия – сейчас просто взлечу от этого чувства.

– Забудь, – только и говорю я.

Но Холлоран качает головой, будто я должна была знать лучше.

– Что? – спрашиваю я. – Ты ни с кем не встречаешься?

Жаль, что я задала этот вопрос. Чувствую себя как Джо Дженнингс.

Но его это, похоже, не смущает – по крайней мере, когда вопрос исходит от меня.

– Не то чтобы совсем нет. Просто я не сплю с женщинами, которые приходят на мои концерты, если ты об этом.

– Понятно, – киваю я, но любопытство сжимает горло. – А как вообще выглядит свидание с Томом Холлораном?

Он усмехается, глядя на свои руки, обхватывающие книгу с эпосом. На фоне его ладоней она кажется крошечной, словно севшей после стирки.

– Могу показать.

Мой мозг зависает. Рассыпается и собирается вновь – одновременно чётче и расплывчатее. Прежде чем я успеваю ответить, он легко смеётся и поднимается с кресла, бросая книгу позади.

– Ничего особенно захватывающего.

Он такой высокий, что головой почти задевает потолок автобуса. В окутывающей его фиолетовой тени он двигается ко мне – как какой-то мифический фолк-рок Иисус. И я вдруг слишком остро осознаю свою глупую джинсовую мини-юбку и голые бёдра. Чувствую себя как кукла Bratz.

– Пинта пива, – продолжает он, сложив ладони. – Бургер – если всё идёт хорошо.

– Общая фри? – мой голос звучит как писк мультяшной мышки.

– Да, – мягко отвечает он. – Конечно, общая фри.

Я делаю шаг ближе. Смело. Даже слишком смело. Но его глаза цвета абсента светятся в мягком свете, и меня к ним тянет, как пьяную.

– А потом?

Холлоран поднимает одну густую бровь. И в этом взгляде – и намёк, и осторожность. Но затем он опускает глаза, задумавшись, и отвечает неожиданно искренне: – Прогулка у моря. Целомудренный поцелуй под шум волн. Сообщение, когда ты уже дома.

Ты. Моё сердце ускоряется.

– А что потом?

Я ловлю каждое его слово – это смешно. Моргаю несколько раз, пытаясь развеять туман напряжения, густеющий между нами.

– То, что всегда происходит. Жизнь вмешивается. Мне нужно на самолёт, или в студию. А потом я возвращаюсь через несколько месяцев и узнаю, что девушка уже замужем.

– Похоже, ты не слишком переживаешь из-за этого.

– Просто не та девушка, – отвечает он. Он уже совсем близко – я чувствую запах его божественной кожи, и кажется, что воздух в салоне становится горячее.

– Ты не спишь с кем попало, не тусуешься. Пьёшь меньше, чем, как мне говорили, пьют в Ирландии. Ни одной татуировки, насколько я вижу… Ты всегда был настолько плох в роли рок-звезды?

Холлоран морщится, словно рок-звезда – ругательство.

– Раньше был получше.

– Правда? – не могу удержать нотку озорства в голосе. – Что же с тобой стало?

Но очарование на его лице быстро сменяется чем-то серьёзным. От этого у меня бегут мурашки по рукам.

– Что такое? – шепчу я.

– У меня умер друг несколько лет назад, – говорит он задумчиво. – Пьяный водитель. С тех пор не выношу всё это дерьмо, если честно.

– Мне очень жаль. – Я почти тянусь к его руке, но вовремя останавливаю себя, прежде чем сделать что-то лишнее.

В мягком свете его зелёные глаза кажутся древними.

– Сегодня человек есть, а завтра – нет. Звонок с такой новостью меняет тебя до глубины души. – Он спокоен, но в этом спокойствии будто живёт целый калейдоскоп чувств: боль, горечь, смирение и застывшая ярость. У меня щиплет глаза, и я быстро моргаю. Хочу ещё раз сказать, как мне жаль, но голос предательски дрожит.

– Эй, тсс, – успокаивает он. Делает шаг ближе и мягко кладёт руки мне на плечи. Они тёплые, большие, надёжные. – Это было давно.

Я чуть не расплакалась перед этим замкнутым человеком, которого почти не знаю. Из-за события, произошедшего с ним годы назад. Голос у меня становится неловко смущённым, я отстраняюсь.

– Это я должна была утешать тебя, а не наоборот.

Когда я снова поднимаю взгляд, его глаза – там, наверху, – искрятся в лавандовом свете. В них будто целые галактики.

– Для тебя так уж непривычно позволить кому-то заботиться о тебе?

К своему удивлению, я медленно киваю.

А потом, повинуясь какому-то инстинкту, который я не могу объяснить, склоняю голову к его груди, пряча лицо. Это происходит естественно, будто мы делали это уже тысячу раз. Он – как стена, крепкий, надёжный, но мгновенно замирает, когда я прижимаюсь. Под лбом – жар. Его уютный свитер пахнет именно так, как я себе представляла: дождём, высыхающим на опавших листьях, утренним туманом и мылом.

Где-то глубоко я понимаю, что это слишком интимный жест. Мы едва знакомы. Но бороться с этим бессмысленно – я всего лишь человек. Женщина. Я не могу выиграть столько битв с самой собой.

Холлоран издаёт едва слышный звук – низкий, глубокий гул, от которого дрожат челюсть, нос и кончики ушей. Он проводит ладонью по моей спине, и мой тонкий хлопковый топ кажется плёнкой. Его прикосновение жжёт кожу.

Он осторожно отстраняет меня, и я жду, что он сейчас извинится. Вежливо – ведь он тактичен, заботлив, не хочет меня смутить – прервёт это странное объятие и отправит меня спать.

Но вместо этого он смотрит на меня сверху вниз и негромко произносит: – Клементина, можно я попробую кое-что?

От его тёплого, сосредоточенного взгляда я теряю дар речи. Только киваю, не отрывая от него глаз.

Он наклоняется – ему это явно даётся с усилием, ведь он почти на полтора фута выше меня. Когда его лоб касается моего, нос скользит вдоль моего, я слышу его неровное дыхание. Слышу, как в горле бьётся пульс. Его губы замирают напротив моих, мягкие и полные, и я словно зачарована этой близостью.

Эти большие руки – те самые, что каждую ночь покоряют гитару, – медленно скользят к моим бёдрам. Он притягивает меня к себе, но не настолько, чтобы наши тела соприкоснулись полностью. Держит уважительную дистанцию, и от этого разочарование просто захлёстывает. Мне хочется чувствовать жар под его одеждой.

Но стоит его губам лишь коснуться моих, как всё исчезает – и сомнения, и ожидание. Я вспыхиваю, как звезда. Замираю в этом мгновении, в котором могла бы остаться навсегда, а мы даже толком не поцеловались.

Кажется, я издала какой-то звук. И в ту же секунду всё его самообладание растворяется вместе с тихим выдохом. Он касается кончиками пальцев моего подбородка, поворачивает моё лицо и позволяет мне самой сократить расстояние.

Поцелуй целомудренный, как он и обещал, но всё равно – самое чувственное, что я когда-либо переживала. Его ладонь скользит по моей челюсти вниз, к шее, губы движутся медленно, мягко. И вот он наконец прижимается ко мне, я чувствую через ткань тяжесть его желания. Между ног пульсирует больное, нетерпеливое напряжение – оно было там ещё до того, как он коснулся моих губ.

Без языка. Без рваного дыхания. Он отстраняется, и всё заканчивается, едва успев начаться. Если бы я могла издать хоть звук – я бы застонала. Умоляла о продолжении. Но сердце бьётся так быстро, что я могу только дышать, всё ещё в его руках.

Он тоже едва дышит. Его хриплое дыхание касается моих губ, а мой неровный вдох заставляет его сжать моё бедро сильнее. Мне нужны его руки на голой коже. Я скольжу ладонями от его груди к шее, надеясь, что мой топ поднимется и откроет хоть дюйм тела – чтобы он провёл там пальцами.

Майка действительно приподнимается, но он не поддаётся. Слишком сдержанный. Его глаза темнеют, становятся глубже. Кажется, он борется с самим собой.

Не задумываясь, я подношу руку к его щеке – под пальцами чувствую жёсткую щетину. Он настоящий мужчина. Если бы он сказал, что спит в пещерах и питается корой, я бы поверила.

– Тебе мешает? – спрашивает он хрипло. – Я побреюсь.

Я качаю головой. – Даже не думай.

Он мягко проводит большим пальцем по моей ладони и вниз, вдоль запястья. В его глазах – почти мучительная жажда.

– Я почти на десятилетие старше тебя.

– Восемь лет, – возражаю я. – Или, может, семь с половиной. Когда у тебя день рождения?

Его губы едва заметно дергаются. – Так считают только те, кто любит мухлевать.

– Мы оба взрослые люди. И ты не первый мужчина за тридцать, которого я целовала.

Выражение, появившееся на его лице, могло бы вмять сталь.

– Вот как.

Я склоняю голову, признаваясь, и его напряжённый выдох скользит по моим губам. Я тяну его к себе, чтобы почувствовать это дыхание ближе, но он остаётся стоять, прочный, как дуб.

– Я твой работодатель.

Я качаю головой. – Мой работодатель – Джен.

– Но между нами всё равно есть разница в положении. Я хочу учитывать это, – тихо говорит он, переплетая пальцы с моими волосами и убирая пряди с моего лица. – Я бы не хотел поставить тебя в…

– Эй, – перебиваю я. – Со мной всё в порядке. Я взрослая.

Трезвое понимание и какое-то странное сожаление искажают его черты, и у меня сжимается живот.

– Ладно. Думаю, ты не будешь против, если мы… это… оставим между нами?

И вот теперь тревожные звоночки наконец звенят у меня в голове. Не потому что он просит сохранить поцелуй в тайне – я знаю, насколько Холлоран ценит личное пространство.

Нет, тревогу вызывает то, что он этим подразумевает. Будто наш поцелуй – это первая глава длинной истории. Будто мы стоим на краю чего-то.

– Не думаю, что есть о чём рассказывать, – говорю я, отпуская его шею. – Это всего лишь поцелуй. – Я королева небрежности. Но колени у меня дрожат.

Он, должно быть, чувствует, как напряжение свивается во мне, потому что его взгляд закрывается, и на лице появляется досада – на самого себя.

– Верно.

И всё же, несмотря на бурю в его глазах, его палец снова легко скользит по моему подбородку – и от этого простого движения меня пробивает дрожь. Глаза готовы закатиться. Каждое его прикосновение – как ток, как лучшее из всех возможных ощущений. И всё громче звенят внутренние тревоги. Когда его пальцы лениво проходят по моей шее, я непроизвольно издаю тихий звук. Если он это замечает, то слишком благороден, чтобы подать вид.

– Всего лишь поцелуй, – повторяет он, отступая. – Понял.

14

– Нет, это не пойдёт, – цокает языком Инди, хмуря брови.

Она, конечно, права: на ней платье-бэби-долл, наверное, выглядит сногсшибательно – она ведь на девяносто процентов состоит из ног, – а я в нём выгляжу просто как кукла. Настоящая. Может быть, Кит из коллекции American Girl. Я мрачно смотрю на своё отражение в искривлённом зеркале автобусного санузла.

– Спасибо, – бурчу я.

– Не хмурься, – говорит Инди, уже зарывшись лицом в свой чемодан, стоящий на крышке унитаза. – У меня есть ещё одна идея.

Мы торчим здесь уже дольше, чем я вообще готова проводить времени в автобусном туалете, но не могу отрицать, что передышка от гостиной – настоящее облегчение. С тех пор как три ночи назад Холлоран меня поцеловал, воспоминание о его губах преследует меня каждую секунду. Я удивляюсь, что ещё умею ходить, не говоря уже о том, чтобы петь ему перед тысячами фанатов. Если это и есть влюблённость – увольте. Хочу чек. Верну, получу полный возврат, спасибо.

Не то чтобы он не пытался со мной поговорить – я просто была занята: Агатой Кристи, обучением игр под руководством Коннора и бесконечным прослушиванием саундтрека к "Однажды”...

Я прекрасно осознаю, что прятаться от него – не по-взрослому, да и долго так не протяну, но другого выхода нет. Не могу же я спросить совета у Инди или Молли, а уж звонить Эверли и признаваться, какую грандиозную ошибку совершила, тем более.

Единственный человек, кому я бы могла всё рассказать – мама. Но я не звонила ей уже неделю. После того как едва не вывалила все свои эгоистичные чувства. Как мне тяжело, как я скучаю по дому и Майку, и как много отдала, чтобы заботиться о ней. Сейчас я запихала внутрь столько неприятных эмоций, что мне нужен целый винный погреб, чтобы их там хранить.

– Это всего лишь одна вечеринка, – говорю я Инди, стаскивая платье через голову и чуть не задыхаясь в ворохе ткани. – Можно я надену ту мини-юбку, что была на мне в Атлантик-Сити?

– Это не всего лишь вечеринка – это твоя первая вечеринка лейбла. И у самого Ретта Барбера, между прочим. Поверь, ты такого ещё не видела. – Она ставит руки на бёдра, оценивая меня в одном белье. – Так что нет, нельзя.

Она права: когда ещё мне выпадет шанс побывать на вечеринке у звезды кантри? Мама бы меня прибила, узнай, что я туда не пошла. К тому же я никогда не видела Инди такой командующей – как строгий генерал. И мне это даже нравится.

– Ладно, – вздыхаю я. – Что дальше?

Инди роется в чемодане ещё глубже. Ловлю летящую шёлковую блузку прежде, чем она упадёт на пол.

– Красавица! – выдыхает она. – Даже не хочу думать, когда последний раз этот туалет чистили.

Перед глазами всплывает Коннор, пьяный в стельку, как он пытался прицелиться в унитаз – и промахнулся. Я сгибаю пальцы ног в одолженных у Инди розовых шпильках.

– Согласна. Давай уже закончим с этим.

Не успевает Инди ответить, как в дверь стучат.

– Занято! – кричит Инди одновременно со мной: – Минутку!

– Это я, неудачницы, – раздаётся знакомый голос Молли. – Вхожу.

Я даже не успеваю вскрикнуть и прикрыться – Инди уже распахивает дверь, и Молли просачивается внутрь.

Места здесь едва хватало на двоих, а теперь, с Молли, меня буквально прижимает к душевой двери. Молли это, похоже, нисколько не смущает – она запрыгивает на раковину и садится, как колибри на ветку.

– Нравится этот стриптизерский образ, – сухо замечает она. – Очень в духе маленькой шлюшки.

Я опускаю глаза на себя, складываю руки на груди. Мой лифчик – это почти топик, а цветочные трусики с бантиками по бокам. Когда поднимаю взгляд на Молли, она подмигивает, и пирсинг в брови озорно блестит.

– Вот, – говорит Инди, вытаскивая сиреневое мини-платье. Между пайетками собралась пыль, и у меня сразу начинает чесаться нос. – Если наденешь пуш-ап, будет сидеть идеально.

Платье сверкает под лампами так ярко, что я отшатываюсь.

– Я вообще-то по уютным свитерам. Это слишком резкий переход.

Честно говоря, идти сегодня никуда не хочется. Всё, что мне нужно, чтобы вылечиться от этого глупого увлечения, – забиться в свой гроб и почитать книжку. Или включить “Вестсайдскую историю” и позволить Марии спеть мои тревоги прочь. Но уж точно не вечеринка, которая начинается в одиннадцать, где я снова стану нянькой для моей шайки милых, но безмозглых пьяниц.

Кстати, о них...

Следующий стук в дверь звучит быстрее и менее грозно, чем у Молли.

Мы отвечаем хором:

– Секунду!

– Отвали!

– Кто там?

Потом я чихаю, и Молли взвизгивает, откинувшись назад: – Всё, я покупаю тебе Кларитин.

– С ней всё нормально, – отзывается Инди.

– Со мной всё нормально, – вторю я.

С другой стороны двери кричат: – Это Лайонел!

– Мы устраиваем Клементине киношное перевоплощение! – выкрикивает Инди в ответ.

Прекрасно. Осталось только, чтобы о моём модном позоре узнал весь штат Пенсильвания.

– С ней всё в порядке, – кричит Грейсон откуда-то из спальных отсеков. Я потираю виски.

– О-о, а я могу помочь? – откликается Лайонел.

– Абсолютно нет, – отрезаю я Инди. – Я голая. Нет.

– Он гей, – скучным тоном вставляет Молли.

Я не поддаюсь. – И что?

Инди кивает. – И отлично справляется в кризисных ситуациях.

Теперь это кризис? Лайонел радостно вопит по ту сторону слишком тонкой двери, и Инди его впускает. Нас уже четверо, и это крошечная ванная. Лайонел протискивается мимо меня и встаёт в открытую душевую кабину – больше просто некуда.

– Классные каблуки, – замечает он.

– Спасибо, – сияет Инди.

Я оцениваю Лайонела. Несмотря на то, что на нём всё тот же мятый костюм и кроссовки Skechers, может, он и правда сможет помочь.

– Скажи ей, что я не могу надеть это платье. Оно чересчур блестящее.

– Она права, – решает Лайонел. – Оно её забьёт. И слишком тяжёлое для её роста.

Фух.

– Нужно что-то лёгкое и струящееся, – инструктирует он. Несмотря на румянец, явно говорящий, что он пил шоты с ребятами, в нём просыпается деловой ассистент: собранный, уверенный, готовый решать любые задачи. – Чёрное платье, что ты носила на шоу Джо Дженнингса, отлично подчёркивало твою кожу.

Инди роется в своей сумке. – У меня нет ничего чёрного.

Автобус въезжает на какой-то холм, и мы хватаемся за стены. Меня мутит.

– А как насчёт этого? – спрашивает Молли, глядя на себя. Её платье почти точь-в-точь то, что описал Лайонел: шёлковое миди с открытой спиной и глубоким вырезом спереди, где виднеется кружевной чёрный лифчик. Тонюсенькие бретельки едва держат всё на месте.

– Подожди, оно идеально, – выдыхает Инди с благоговением.

– Нет, – начинаю я, чувствуя, как кружится голова. – Я не могу…

Молли ловко спрыгивает с раковины, толкая меня на Инди, которая упирается в стену, а потом легко снимает платье через голову.

Я стараюсь не таращиться, но Молли настолько красива, что больно смотреть. Её кожа золотистая, гладкая, тело – подтянутое, такой мне не стать, сколько бы раз я ни переустанавливала приложение Nike Training Club. Пупок проколот, как и соски – что я замечаю, потому что на ней полностью прозрачное кружевное бельё.

Она накидывает платье мне на голову, прежде чем я успеваю возразить.

Снова стук. Чёрт побери.

– Мне надо поссать, – доносится голос Грейсона.

– Я не одета! – визжу я изнутри шёлкового кокона.

– Молли тоже, – сообщает Лайонел, пытаясь помочь.

– Ну теперь вы обязаны меня впустить.

Моё лицо искажается, и Инди это замечает.

– Уйди, – орёт она.

– Моллс, – зовёт Пит, видимо стоя рядом с Грейсоном. – Пора ехать!

– Так езжай, – отзывается она. – Я не твоя нянька.

– Пит, можешь найти мою сумку? – кричит Инди сквозь дверь.

Это просто бред. У меня сенсорная перегрузка. Я быстро натягиваю платье вниз. Зеркала не видно – его заслоняет Лайонел, но ладно, мне просто нужно выбраться отсюда.

– Ну как? – спрашиваю я у присяжных.

– Твой лифчик, – морщится Молли. – Сними.

– Я не могу быть без лифчика.

– Да брось, – она всё ещё совершенно голая.

– Ты не обязана делать то, что тебе некомфортно, – мягко добавляет Инди, как всегда поддерживая.

– Но лифчик выглядит ужасно, – с той же заботой говорит Лайонел. – Правда, ужасно.

– Почему все куры заперлись там? – доносится голос Коннора. – Нам пора!

Не успеваю ничего обдумать – стягиваю мягкий бралетт и чувствую, как прохладный воздух автобуса касается спины.

– Вот, – говорит Инди, вставляя в мои уши золотые серьги-кольца и проводя блеском по губам. – Сомкни. – Я подчиняюсь.

– И вот, – добавляет Молли, проводя подводкой по моим векам. Пока я держу глаза закрытыми, чувствую, как Лайонел взъерошивает мне волосы. Раздаётся шипение лака, и я вдыхаю липкий химический запах.

Когда они наконец отступают, и я открываю глаза, наступает тот самый единственный приятный момент любого кино-перевоплощения. Лайонел, Инди и даже Молли ахают в восторге.

– Ты чертовски горячая, – одобряет Молли.

– Великолепно. Просто восхитительно. Надо сделать фото, – сияет Инди. – Такая милая картина: мои туфли, платье Молли – ты словно наш общий ребёнок.

– А я, между прочим, креативный директор всего этого, – напоминает Лайонел. – Не забывайте.

– Кто вообще говорит между прочим? – фыркает Молли, открывая дверь, всё ещё в лифчике и трусиках.

– Господи, Моллс, – вздыхает Пит. – Ты решила довести меня до инфаркта?

– Да, – мурлычет она.

Инди и Лайонел выходят следом, и наконец я вижу себя в запотевшем зеркале.

И… они правы.

Я никогда в жизни так хорошо не выглядела. Чёрное платье ниспадает, будто я какая-то мрачная греческая богиня. Впервые я благодарна своей небольшой груди – глубокий вырез подчёркивает ключицы и шею. Это сексуально, немного дерзко, но при этом просто и изящно. Волосы и макияж в стиле рок-шик – то есть сделаны в ванной автобуса, а серьги и розовые каблуки добавляют девчачьего очарования, словно сама Инди оставила на мне свой отпечаток.

Впервые за очень долгое время по венам пробегает разряд уверенности.

Я чувствую себя красивой.