Текст книги "Разрушенная гавань (ЛП)"

Автор книги: Кэтрин Коулс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

– Вы платили ему слишком много. Этот дом слишком большой, – сказал второй голос, в котором сквозила усмешка.

– Ну, теперь мне больше не придется этого делать, правда? – отозвался первый.

Мама быстро пошла по коридору и внезапно остановилась у одной из стеновых панелей. Ее пальцы скользили по шву, пока она не нашла нужное место. Она надавила, и панель со щелчком открылась.

В доме было полно таких потайных мест: от тайных шкафов до мини-лифта для посуды. Раньше они служили лучшими укрытиями в игре в прятки, но сейчас все было иначе. Сейчас это было по-настоящему страшно.

Мама запихнула меня внутрь, где хранились швабра и хозяйственные принадлежности. Место было таким узким, что я не верила, что она сможет закрыть панель снаружи. Я схватила ее за руку.

– Мам, что ты..?

– Сиди здесь. Что бы ты ни услышала – не выходи. Поняла?

– Мам…

Она обняла меня крепко-крепко.

– Люблю тебя до последнего уголка Земли.

Я вцепилась в ее свитер, в мягкий кашемир.

– Залезь сюда со мной.

Она аккуратно разжала мои пальцы и покачала головой.

– Я не могу.

Снизу послышались шаги.

– Мам, – прохрипела я.

– Ни звука. – Она быстро закрыла панель.

В укрытии было так тесно, что мне казалось, будто я задыхаюсь. Здесь не пахло нашим домом. Только пыль и чистящие средства забивали нос. Было темно. Совсем темно, кроме тонкой полоски света, просачивающейся через стык досок.

– Блайт, – произнес кто-то. Голос был мягкий, но в этой мягкости что-то неестественное, как улыбка, за которой пряталась ложь. Точно так же мамино лицо выдавали морщинки у губ, когда она пыталась скрыть правду.

Я прижалась лицом к щели, пытаясь увидеть хоть что-то. Прямо передо мной виднелся коридор: старинный ковер на блестящем паркете, картина на противоположной стене.

Я уставилась на мазки кисти. Некоторые были резкими и злыми, другие – плавными и спокойными. Никогда раньше я этого не замечала, хотя проходила мимо этой картины каждый день.

– Что вы здесь делаете? – мама старалась говорить спокойно, но голос ее дрожал. – Где Роберт?

Раздался укоряющий цокот.

– Ну же, Блайт. Не притворяйся дурочкой. Тебе это не идет.

Мама на мгновение замолчала.

– Что вам нужно? Что бы ни понадобилось, я вам все отдам.

– Как мило с твоей стороны. Правда, трогательно. Всегда была ты почище своего благоверного. – Голос звучал так, будто этот человек знал моих родителей, но я не могла припомнить ни имени, ни лица.

– Пожалуйста, – выдохнула мама. – Не причиняйте нам вреда. У нас есть дочь.

Шаги, приглушенные ковром.

– И где же эта дочь сейчас?

Все мое тело затряслось. Будто молния ударила в меня, и теперь по венам текли одни только ее остаточные разряды.

– Она на ночёвке. У подруг по школе, – ответила мама, и голос ее дрожал так же, как я.

Молчание.

– Ты бы мне не солгала, Блайт? Я не люблю, когда мне лгут.

Слезы катились по моим щекам, пока я снова наматывала на палец ту самую нитку от джинсов. Так туго, что, наверное, до крови.

– Я не лгу, – прошептала мама.

Мужчина задумчиво хмыкнул, и его тень заслонила ее. Я сильнее прижалась лицом к щели, чтобы лучше видеть. В поле зрения попал носок ботинка. Кожаная, темно-коричневая обувь с изящной строчкой. В центре – герб в форме щита с львом. Над ним – надпись на латыни, но разобрать ее я не смогла.

– Знаешь, я тебе верю, – сказал он. – Ты всегда была послушнее Робби. Но боюсь, уже слишком поздно. Что он мне задолжал, оплачено кровью. А из-за его предательства придется расплачиваться и тебе.

Ботинок исчез, и снова раздался тот самый хлопок.

Но теперь я знала, что это не петарда. Это было нечто гораздо хуже.

Мама дернулась, исчезла из моего поля зрения, а потом снова появилась, пошатнувшись. Она прижала руку к груди и медленно опустилась на пол. Кровь растекалась по ее светло-сиреневому кашемировому свитеру – тому самому, что так мягко ощущался под моими пальцами.

Перед глазами поплыли черные пятна. Дышать. Я должна дышать.

Я делала короткие глотки воздуха. Больше не получалось.

Мамины серо-сиреневые глаза – наши глаза – распахнулись широко... и застыли, больше не мигая. Ее руки обмякли, раскинувшись на старом ковре. Тот самый, на который она всегда велела мне не проливать сок.

Но теперь проливалась она сама. Ее жизнь стекала в узоры ковра.

Тень снова скользнула по ее телу, и в поле моего зрения вошел мужчина. Он выглядел так, будто принадлежал этому миру. Будто жил в одном из особняков за несколькими акрами отсюда. Человек, которого мы могли встретить в клубе или на воскресной службе. Светло-коричневые брюки, рубашка на пуговицах, немного растрепанные светло-русые волосы.

Но руки выдавали в нем совсем другого человека: черные перчатки и пистолет в ближайшей ко мне руке.

Меня затрясло так сильно, что я почувствовала, как по ногам стекает горячая жидкость, пропитывая джинсы.

– Проверь ее, – сказал другой голос. Тот самый, что насмехался над моей мамой. Тот, кто приказал пролить ее кровь. Тот, чей ботинок со львом я запомнила навсегда.

Мужчина передо мной присел на корточки, стараясь не наступить в лужу крови – в мамину кровь. Два пальца в перчатках осторожно коснулись ее шеи. Он повернулся, глядя на того, кого я не видела.

– Мертва.

Мои ноги подкосились. Ушла. Моя мама. Черные пятна снова заплясали перед глазами, грозя утащить меня в небытие.

– И слава Богу, – прошипел тот голос. – Обыщите каждый угол этого дома. Я хочу быть уверен, что эта соплячка действительно на ночевке. Если нет – убить.

Его шаги начали удаляться по коридору, но слова продолжали гудеть в моих ушах.

Ночевка… Мамино спасение для меня. Ее красивая ложь, которая дарила мне жизнь.

Но это не та, что была теперь мама. И не та, что стал папа. В груди разлился огонь, когда я медленно сползла на пол, сжимаясь, чтобы поместиться в узком укрытии. Я больше не могла держаться на ногах.

Все, чего я хотела, – уйти вместе с ними. В ту же тьму. В тот же покой.

1

Арден

Настоящее

Я уставилась на картину, ощущая, как внутри поднимается волна раздражения, закручиваясь темными клубами, пока я всматривалась в изображение и мазки кисти, а из динамиков гремела тяжелая музыка. Ничего не выходило. Чего-то не хватало. Возможно, работа слишком напоминала мои прежние картины. Или, может быть, в ней чувствовалась какая-то фальшь.

Я работала в разных техниках: металл для скульптур, масло для холстов, иногда пастель или уголь. Это был мой способ справляться с тьмой внутри. Пропускать ее сквозь себя и изливать на поверхность.

Кто-то сказал бы, что это полезно. Приемная семья, в которую я попала на другом конце страны, так и считала. Но правда была в том, что я так и не нашла общий язык с этой тьмой. Мы бесконечно сражались, но я ни разу не выигрывала войну – даже сейчас, в двадцать пять.

Поэтому моя мастерская, спрятанная в горах Центрального Орегона, сейчас была залита светом. Так я прогоняла собственные страхи, так же как изгоняла их на холстах. Ирония в том, что при всей моей боязни темноты вдохновение ко мне приходило именно ночью.

Возможно, тьма так пыталась удержать меня в своих объятиях, проверяя, хватит ли у меня смелости снова встретиться с ней лицом к лицу. Я уставилась на холст еще сильнее. Картина вышла тревожной, мрачной: деревья, сливающиеся в туннель, будто манили подойти ближе. Но чего-то все равно не хватало.

Я раздраженно зарычала, и Брут поднял голову со своего лежака в углу, серые уши дернулись. Этот огромный кане корсо всегда следил за мной. Он был еще одним оружием в моем арсенале против тьмы.

– Все нормально, – пробормотала я, направляясь к раковине у дальней стены. Наполнив миску растворителем, я принялась отмывать кисти.

Эта рутина была для меня своего рода медитацией – редкой для меня вещью. Потому что сидеть на подушке под тихую музыку было явно не моим способом очищения. Мне нужно было движение, ярость, ритм тяжелого рока и металла. Я находила это в искусстве и джиу-джитсу.

Обе вещи стали для меня подарком. Их мне дали люди, которых я встретила там, где меньше всего ожидала. После месяцев в приемных семьях и программы защиты свидетелей в Бостоне меня отправили далеко от того мира, в новую семью, которая ничего не знала ни о бостонской элите, ни о судьях, берущих взятки и губящих этим целые жизни.

Когда привычный коктейль из злости и вины снова заплескался внутри меня, я сделала глубокий вдох и напомнила себе, где я сейчас.

С Колсонами.

Семья, которая состояла из родных детей, усыновленных и приемных, но была ближе любой, что я знала раньше. Может, именно осознанный выбор делал нас такими.

Нора Колсон выбрала продолжать брать в дом детей даже после того, как потеряла мужа и одного из сыновей в автокатастрофе. И брала не простых детей, а самых сложных, самых сломленных. Так что неудивительно, что именно к ней я попала – почти немая, боящаяся даже собственной тени.

Но она и ее мама, Лолли, помогли мне выкарабкаться из этой раковины, насколько это было возможно. Так же, как они помогли каждому, кто переступил их порог. Там были Коуп и Фэллон, ее родные дети, усыновленный сын Шеп, и еще Роудс, Трейс и Кайлер, такие же приемные, как я.

Мы были лоскутным одеялом из разных нитей и тканей, но вместе создавали нечто гораздо большее, чем по отдельности. Что-то по-настоящему красивое.

Но это не отменяло того, что я порой чувствовала себя лишней. Слишком странной. Не особенно хорошей в общении с людьми. Мне лучше давались краски, металл, животные и спарринги – все то, где не нужно было подбирать слова.

Разложив последнюю кисть на полотенце, я выгнула спину, пытаясь снять напряжение. Позже придется залечь в ванну с солью – вечная проблема после того, как проведешь слишком много часов на ногах. Но сначала нужно было размяться.

Я взглянула на часы. Чуть больше пяти утра. Потом перевела взгляд на Брута.

– Пойдем в зал?

Пес глухо зарычал, мгновенно поднявшись на лапы. Он обожал зал Кая, не за само помещение, а за то, сколько внимания ему там уделяли.

Я усмехнулась.

– Тебя расстроит, что сейчас там никого нет.

Брут просто продолжал тяжело дышать, словно говоря, что его это не волнует.

Я схватила спортивную сумку с видавшего виды кожаного дивана и выключила музыку. Диван был мне и складом, и кроватью, и иногда даже обеденным столом, потому что я проводила здесь больше времени, чем в гостевом домике по соседству. Но этого было достаточно. И спалось мне здесь все равно лучше, чем в настоящей кровати.

Забежав в маленькую ванную, я быстро переоделась в тренировочную форму и направилась к выходу. Брут уже был рядом, мой почти безмолвный спутник.

Как только я вышла на улицу, включились автоматические фонари, осветив гравийную стоянку и подсветив мою главную гордость: красный Ford F-150 1979 года. Снаружи он выглядел так себе, но внутри был идеален.

Это была первая вещь, которую я купила на деньги, заработанные своим трудом. Хотя по закону мне принадлежал внушительный трастовый фонд, доставшийся от родителей, я не могла прикасаться к этим деньгам. Они казались мне запятнанными кровью. Именно за них мои родители лишились жизни.

Часть этих денег была честно заработана отцовской работой юриста и судьи, но когда ФБР раскопало их дело, стало ясно, что кто-то подкупал отца. Кто – так и не выяснили.

ФБР конфисковало все выявленные средства, но я всегда сомневалась: вдруг не все нашли? Вдруг часть успела уйти в тень? Эта мысль отравляла все.

Так что я оставила деньги на счете и ни разу не прикоснулась к ним. Лишь пару месяцев назад пришлось перевести их в другой банк, и когда я увидела сумму, меня буквально стошнило.

Но покупка Ванды – моего старенького пикапа – из собственных заработанных денег была для меня победой. Братья постоянно уговаривали меня продать ее или хотя бы отреставрировать, но я любила ее именно такой – с ржавчиной и вмятинами. В этом был ее характер.

Вставив ключ в замок, я открыла водительскую дверь и жестом пригласила Брута внутрь. Он запрыгнул в салон с грацией и силой – качествами, которые не раз спасали мне жизнь, так же как и его многолетняя подготовка в качестве собаки личной охраны.

Брут был подарком от моего старшего брата Трейса. Самого осторожного, самого правильного из нас всех. Впрочем, неудивительно, учитывая его прошлое. И не стало шоком, что в итоге он стал шерифом всего нашего округа.

Я завела Ванду, и она мягко заурчала, ее заново собранный двигатель работал идеально. Фары прорезали утреннюю темноту, освещая дороги, которые я теперь знала наизусть. И с этим светом тьма уже не казалась такой пугающей, скорее напоминала тихое одеяло. Я жаждала этого не меньше, чем желания выкрутить громкость любимой музыки на максимум.

Тишина или оглушительный хаос – у меня не было середины.

Плюс поездки в спортзал в пять утра заключался в том, что улицы были абсолютно пусты. Хотя был август, разгар туристического сезона в Спэрроу-Фоллс, в это время даже самые рьяные любители хайкинга еще спали. Так что дорога заняла всего две трети от обычного времени.

Когда я въехала на парковку за зданием на окраине города, включились дополнительные фонари. Еще один способ, которым мои братья заботились обо мне. Кай поставил их, как только я начала приходить в Haven на тренировки ранним утром или поздней ночью.

Выключив двигатель, я выскользнула из кабины и взглянула на Брута. Он терпеливо ждал, но подергивающиеся мышцы выдавали его нетерпение. Мои губы скривились в полуулыбке, которая была бы шире, если бы не ощущение пустоты после бессмысленной ночи у мольберта.

– Komm, – сказала я по-немецки.

По команде Брут спрыгнул с машины и встал рядом. Я должна была держать его на поводке. Если бы Трейс увидел нас сейчас, выписал бы мне штраф быстрее, чем я успела бы моргнуть. Но что он не знает – тому не повредит.

Мой взгляд автоматически скользнул по парковке, проверяя обстановку. Я ощущала, как в кармане у пояса упирается складной нож. Кто-то счел бы меня параноиком, но я лучше буду осторожной и живой, чем беспечной и мертвой.

Дойдя до двери спортзала, я ввела код. Кожа уже зудела от нетерпения – мне нужно было движение, нужно было почувствовать, как мои кулаки сталкиваются с грушей. Спарринг был бы еще лучше: обмен ударами, борьба с кем-то другим, но Кай бы убил меня, если бы я разбудила его до восхода солнца.

Я вошла внутрь и включила свет, озарив просторное помещение. Пространство было оформлено в черных и серых тонах, за исключением двух стен, покрытых сложными фресками, которые, я знала, Кай нарисовал сам. Я могла часами рассматривать эти яркие узоры и не уставать. Он был художником. И хотя его стиль и материалы были совсем не похожи на мои, именно это и завораживало. Я понимала, почему люди приезжали со всей страны и даже мира, чтобы он оставил на их коже неизгладимый след.

Я достала телефон из сумки, проигнорировала бесконечные уведомления и сообщения и включила музыку. Мне нужно было что-то, что заглушит шум в голове. Как только в колонках зазвучали рифы атакующего гитарного рока, напряжение немного отпустило.

Я начала с разминки, прыгала через скакалку, а затем натянула перчатки без пальцев для MMA. И перешла к той части тренировки, ради которой сюда пришла. К тяжелому мешку. Его вес был именно тем, что мне нужно. Что-то достаточно крепкое, чтобы выдержать все, что я в нем выплесну. Что-то, что я не смогу сломать всей своей злостью и тьмой, живущей внутри.

Перевалившись на носки, я подняла руки в защитной стойке перед лицом. Сначала нанесла несколько пробных ударов, а потом полностью отдалась силе своих движений. Я терялась в музыке и ритме, в этой своей медитации, которая была только моей. Это было одно из немногих мест, где я могла быть собой без страха и осуждения. Одно из двух мест, где я отпускала все, что таилось внутри.

Именно из-за этого состояния полного погружения я не услышала ничего, пока Брут не зарычал низко, предостерегающе. Сердце пропустило один удар. Только один. Я позволила себе лишь этот крошечный момент страха и слабости.

Пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Я нажала кнопку, выпуская лезвие, и развернулась, прижимая его к горлу незнакомца, заставляя того замереть на месте. Лишь когда я убедилась, что он не двинется, подняла взгляд. И посмотрела в лицо самого красивого мужчины, которого когда-либо видела.

Но я уже однажды узнала, как обманчивы бывают внешности. Никогда не знаешь, что скрывается под маской. Поэтому я оставила нож на месте, пока его ореховые глаза не расширились от удивления.

– Кто. Черт. Побери. Ты?

2

Линкольн

Господи, какая же она была красивая. Дикая, сильная красота. Та, что невозможно укротить. Та, что нельзя запереть в клетке.

Я стоял в тени, как последний извращенец, и наблюдал за ней: за тем, как она двигалась, как раскачивался ее длинный темно-каштановый хвост с каждым ударом. Ее смуглая кожа натягивалась на подтянутых мышцах. Она была невысокой, но по тому, с какой силой наносила удары, этого было не скажешь.

Было видно, что у нее серьезная подготовка. И тот факт, что она сейчас прижимала лезвие к моей шее, говорил о том, что она не боится им воспользоваться. Первой моей реакцией было восхищение – такая крохотная, но с таким пламенем внутри.

Она сильнее вжала нож в мою кожу – не до крови, но достаточно, чтобы почувствовать укол. Эта боль захватила меня так же, как и ее красота.

– Я спросила, кто ты, – процедила она сквозь зубы, ее серо-фиолетовые глаза сверкнули.

В этом пламени не осталось места для веселья. Потому что так защищаются только те, кого уже ранили раньше.

Блядь.

Я медленно поднял руку, показывая связку ключей с брелком от спортзала Haven, который забрал вчера. Там был код, открывающий двери после шести утра.

– Новый клиент, – спокойно сказал я.

Она не расслабилась ни на секунду. Только прищурилась сильнее, будто выискивая все мои тайны.

– Спортзал еще закрыт.

Я держал руку на виду, не желая провоцировать ее еще больше, но и не желая ее пугать. Хотя за это я уже хотел себе врезать.

– Мне сказали, что он открывается в шесть.

Ее взгляд метнулся к огромным часам на стене, и она тихо выругалась, наконец убирая нож от моей шеи.

– Конечно, Кай опаздывает, – пробормотала она.

Значит, она знала владельца. Того самого Кая, брата моего лучшего друга, который все уши прожужжал мне про лучший зал в Спэрроу-Фоллс. Что-то странное кольнуло внутри. Неужели они вместе? Мне совсем не понравилась эта мысль. Хотя это полный бред – я знал о ней только то, что она моментально достает нож и что выглядит как ходячее искушение во время бокса.

Огромный серый пес рядом с ней снова тихо зарычал. Она бросила на него взгляд:

– Beruhigen, – произнесла она так легко, будто родилась с немецким на устах.

Пес расслабился, но не спускал с меня взгляда. Я был даже рад, что у нее есть такой защитник.

Она внимательно следила за мной, пока медленно закрывала нож и отступала назад. На ней были леггинсы, облегающие подтянутые ноги, и черная майка, чуть открывающая вид на то, что мне точно не следовало разглядывать. Но мой взгляд все равно зацепился за что-то еще.

На ее загорелой коже были пятна краски. Серой, черной, фиолетовой, синей. Без всякого порядка, просто хаос цвета. Но мне почему-то хотелось отыскать каждое из них.

Она недовольно кашлянула.

Я перевел взгляд на ее лицо, на эти вихри в серо-фиолетовые глаза, которые могли заворожить и разбить вдребезги.

Пятнышко краски на ее щеке дрогнуло, когда она нахмурилась.

– Чего уставился?

– Ты не собираешься извиниться за то, что чуть не распорола мне горло? – бросил я, пытаясь перевести разговор, чтобы отвлечь себя от внезапно нахлынувшей одержимости.

Она вскинула бровь.

– Это ты вломился сюда до открытия. Еще повезло, что дышишь.

Ее глаза вспыхнули, и я, кажется, чуть-чуть влюбился в ее огонь.

– Яростная, – пробормотал я с явным восхищением. – Хотя не уверен, что это называется взломом, если дверь была не заперта, и я позвал. Просто музыку не слышно.

На ее лице промелькнуло раздражение. Она нагнулась, подняла телефон с мата и отключила музыку несколькими касаниями.

– Это не просто музыка. Это Cradle of Filth.

Уголки моих губ дернулись.

– Ты сама это сказала, не я.

Она закатила глаза:

– Это название группы.

– Назвать это группой – спорный момент.

– Томат, помидор, – бросила она и поморщилась, двинувшись к стопке полотенец. – Прости за шею.

Я машинально пошел за ней, будто она заколдовала меня, но огромный серый зверь встал у меня на пути, оскалив зубы.

– Твой пес собирается перегрызть мне глотку?

Она хрипло рассмеялась, и этот звук пробежал мурашками по коже.

– Если останешься там, где стоишь, то нет, – сказала она, протягивая мне бумажное полотенце.

Она посмотрела на пса и улыбнулась ему:

– Freund, Брут.

После этих слов напряжение в псе спало, но взгляд с меня он не отвел.

– Брут знает немецкий.

Она пожала плечами:

– Так его учили.

– Охранник?

Что-то темное промелькнуло в ее взгляде.

– Личная защита. Здесь у многих есть такие собаки. Фермы и все такое.

Но это прозвучало как ложь. Люди не таскают своих фермерских псов в спортзал без причины. Я хотел копнуть глубже. Узнать ее секреты.

Хотя это совсем не в моем стиле. Я строил свою империю терпением и настойчивостью. Никогда не показывал, что чего-то хочу. Потому что люди могут этим воспользоваться. Я уже однажды усвоил этот урок.

Она подошла к полке, схватила свою сумку и закинула ее на плечо.

– Наслаждайся тренировкой. Постарайся ничего не украсть. Хотя, может, моему брату и полезно было бы остаться без пары гантелей.

Я застыл, сжимая ключи крепче.

– Твоему брату?

– Кай. Ему принадлежит зал. И да, он вечно пропускает будильник.

Кай. То есть брат Коупа.

А если Кай брат Коупа, то…

Черт. Моя сирена – сестра моего лучшего друга.