Текст книги "Разрушенная гавань (ЛП)"
Автор книги: Кэтрин Коулс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 21 страниц)
Саттон
Я слышала выстрел дважды, но он все равно звучал не так, как я себе представляла. Это был не оглушительный треск, как в кино. Скорее, тихий хлопок. Такой звук я бы ни за что не связала с пулей, если бы не увидела, как кровь стремительно уходит с лица Коупа, пока я бежала за угол амбара.
Все происходило, как в комиксе или супергеройском фильме – кадры сменялись то в замедленном действии, то в ускоренном, будто время сошло с ума.
Только это была не выдумка. Это была наша жизнь. Моя и Коупа. И когда он рухнул на землю, а кровь расползлась по его белой футболке, я поняла – его жизнь ускользает. Утекает по каменному полу, исчезая навсегда.
Вокруг раздались крики. Трейс повалил Маркуса на землю, но его яростные выкрики не доходили до моего сознания – весь мир сузился до Коупа.
Я не заметила, как побежала, пока почти не достигла его. Упала на колени так сильно, что боль пронзила позвоночник, а челюсть щёлкнула от удара. Но все это не имело значения.
Я видела только кровь. Она растекалась по левой стороне его груди, слишком близко к сердцу.
– Прижми, – скомандовал Трейс, борясь с Маркусом, чтобы надеть на него наручники. – Держи рану.
Я не колебалась ни секунды. Склонилась над Коупом, прижала ладони к ране и навалилась всем весом. Его веки дрогнули – я знала, что причиняю ему боль.
Слезы потекли по щекам, смешиваясь с кровью, что просачивалась сквозь мои пальцы.
– Прости меня. Я не хочу тебе больно, но иначе нельзя. Ты должен остаться. Ты не можешь уйти сейчас, когда все только началось. Лука нуждается в тебе. Я нуждаюсь в тебе.
Вдалеке послышались сирены, все ближе с каждой секундой. Энсон опустился рядом, его пальцы нашли пульс на шее Коупа.
– Есть. Слабый, но есть.
Слезы хлынули сильнее, но я не издала ни звука. Я просто продолжала давить на рану, будто силой своих рук могла удержать в нем жизнь. Удержать его целым, как он держал меня столько раз.
Новые голоса пробились сквозь звон в ушах. В амбар хлынули люди из управления шерифа. Кто-то звал медиков.
Чьи-то руки легли мне на плечи.
– Теперь можешь отпустить. Медики уже здесь.
По голосу я узнала Трейса, но не смогла поднять голову, не смогла оторвать взгляд от Коупа. Я боялась, что стоит мне отвернуться – и он исчезнет.
– Я не могу, – прошептала я. – Я держу его здесь. Я не отпущу.
Трейс сжал мои плечи крепче.
– Ты все равно с ним. Всегда с ним. Но сейчас нужно дать медикам работать.
Один из фельдшеров уже стоял с другой стороны, вставляя катетер в вену Коупа. Другой готовил кислородную маску. Но я не могла сдвинуться. Казалось, мое тело превратилось в камень.
– Я... я не могу. Я не оставлю его. Он ведь не оставил меня. Даже когда должен был.
Энсон пошевелился рядом, позади меня разлилась какая-то чужая энергия, и вдруг меня подняли на руки. Звук, что вырвался из меня, был звериным, нечеловеческим. Крик боли и отчаяния, обращенный только к Коупу.
– Я должна его спасти! – закричала я, почти не узнавая собственный голос, пока Трейс прижимал меня к себе.
– Ты уже спасла его, Саттон. Но теперь должны помочь медики, чтобы он добрался до больницы.
Позади раздался чей-то крик, кто-то требовал дефибриллятор. Я вывернулась из объятий Трейса, мне нужно было видеть Коупа.
Я застыла в ужасе, когда фельдшер разрезал футболку Коупа по центру, а другой приложил электроды к его груди.
– Отойти! – скомандовал кто-то.
Тело Коупа дернулось от разряда, неестественно выгнувшись.
А потом вокруг наступила гробовая тишина.
Вокруг меня звучала целая симфония: гул ламп под потолком, равномерное тиканье настенных часов, пронзительные сигналы монитора сердцебиения. Я цеплялась за этот последний звук, позволяя ему успокаивать меня каждым своим коротким «бип».
Он был обещанием. Сигналом, что медики успели вернуть Коупу сердце. Что врачи зашили пробоину в легком и заставили его снова работать.
Теперь оставалось только ждать.
Никто не мог сказать, как эти минуты без кислорода отразятся на Коупе, пока он не очнется. Никто не знал, будут ли осложнения. Сможет ли он снова играть в хоккей.
Мои пальцы сплелись с его, и я не собиралась их отпускать. Я не могла оторвать взгляда от пятен на своих руках. Кровь Коупа въелась в линии и завитки моих ладоней, словно напоминание. Я перевернула руку, рассматривая, как его жизнь отпечаталась в линиях судьбы и сердца – тех самых, о которых когда-то рассказывали, что они отражают путь человека.
И это было справедливо. Коуп оставил свой след в моей жизни. Навсегда. Я больше никогда не буду прежней и именно этого я и хотела.
Слезы снова подступили к глазам, падая в эти линии, но даже они не могли смыть розоватые следы крови.
Я склонилась над кроватью, коснувшись губами тыльной стороны его ладони.
– Мы вместе, помнишь? Ты всегда держишь свои обещания. – Слезы катились все быстрее. – Ты дал нам семью, дал нам дом. А без тебя это все пусто.
Под моими губами что-то дрогнуло – пальцы Коупа едва заметно пошевелились. Я резко выпрямилась, взгляд метнулся к его лицу.
Длинные ресницы дрогнули, веки начали медленно открываться.
И вот я увидела их. Эти завораживающие темно-синие глаза, в которые я хотела смотреть до конца своих дней.
Его губы дрогнули, сорвав с себя хриплый шепот:
– Воительница.
57
Коуп
Три недели спустя
В дверь постучали, и я нахмурился, уставившись на деревянное полотно.
– Заходи.
Она распахнулась, и в проеме показалась знакомая фигура.
– Слушай, человек, которому дали второй шанс, мог бы звучать хоть немного радостнее. Хотя бы чуточку счастливее.
Я нахмурился еще сильнее, глядя на Линка.
– Попробуй сам месяц пролежать в постели и потерпеть, как вся твоя семья кружит над тобой, как стая ястребов, каждую секунду бодрствования.
Губы Линка дернулись в усмешке, когда он уселся на стул рядом с кроватью.
– Ты же пробил себе дыру в груди насквозь. Логично, что за тебя переживают. По какой-то странной причине, эти люди любят твою мрачную задницу.
Он был прав, и я что-то недовольно пробурчал себе под нос.
Линк усмехнулся:
– Самолет заправлен и готов отвезти вас в Сиэтл. Кстати, я оставил тебе досье на пять потенциальных площадок для новой кофейни The Mix Up в Сиэтле.
Черт, мне повезло иметь такого босса и друга.
– Ты же понимаешь, что не обязан был это делать.
Он приподнял бровь:
– Я не идиот. Я вижу хорошую бизнес-возможность, когда она передо мной. А еще я пробовал выпечку Саттон. Если она захочет – я сделаю ее сетью по всей стране.
Я в этом не сомневался. Бизнес-чутье у Линка было феноменальным, но меня заботило только одно – чтобы Саттон и Лука были счастливы. Они и так многое отдали, соглашаясь проводить большую часть года в Сиэтле ради того, чтобы я смог попробовать вернуться на лед.
Мы с Саттон долго спорили, стоит ли все это того. Но я понял одно: я не хочу, чтобы хоккей для меня закончился вот так. Я хочу закончить эту историю на своих условиях, вернуть себе ту радость, которую раньше мне дарила игра.
– Может, у меня и не получится, – тихо сказал я, впервые вслух озвучивая этот страх.
Линк наклонился вперед, и золотые отблески его часов не вязались с поношенными джинсами и старыми ботинками:
– Все, что мы можем – это сделать все возможное. Лучшая команда реабилитологов северо-западного побережья готова встретить тебя в понедельник.
Я кивнул, стиснув зубы:
– Я готов двигаться по-настоящему. А не эти глупые прогулки до ворот и обратно.
Линк усмехнулся:
– Кай тут недавно прислал красочные сообщения о том, как помогал тебе добраться до ванной в первые дни.
Я снова нахмурился:
– Я его убью.
Линк рассмеялся:
– Нет лучшей мотивации, чем накостылять брату.
– Истинная правда. – Я поудобнее устроился на подушках, ощущая привычную боль в боку. – А ты-то чего здесь делаешь? Мог бы не тащиться с нами в Сиэтл.
Линк откинулся на спинку стула:
– Я вообще-то вчера прилетел. Присмотрел пару участков под строительство и встретился с Шепом.
Я приподнял брови:
– Ты задумал строиться здесь?
– Есть в этом месте что-то особенное. Эти золотистые скалы, суровые вершины... Кажется, тут может быть хорошая база.
В принципе, неудивительно. Линк мог купаться в миллиардах, но в душе всегда был человеком природы. Он предпочитал загородные поместья стеклянным пентхаусам.
– Можешь жить у меня, если хочешь, – предложил я. – Это будет лучше, чем искать аренду на время стройки.
– Возможно, я так и сделаю, – кивнул Линк.
– Только надо предупредить Арден. Она тут за всем следит, пока меня нет.
Он поморщился:
– Предупреждение не помешает. Она чуть не убила меня при нашей последней встрече.
– Что?.. – я не успел договорить – в комнату вошла Саттон с подносом в руках.
– Время обеда и лекарств. Потом выезжаем.
Господи, какая же она красивая. Эти бирюзовые глаза не потускнели ни на секунду, несмотря на все мои приступы ворчливости во время восстановления. Она и Лука не отходили от меня ни на шаг. Я уже сбился со счета, сколько раз мы пересмотрели «Могучих утят».
Линк поднялся:
– Оставлю вас. Я буду внизу, помогу с чемоданами, если что.
Саттон поставила поднос и поцеловала Линка в щеку:
– Спасибо за все.
– Всегда готов помочь, – сказал он и ушел.
Саттон обернулась ко мне:
– Как боль?
– Пока в рамках парацетамола, – сказал я, хотя, по-хорошему, границу уже перешел.
Она сузила глаза:
– Сегодня ты будешь больше двигаться. Даже с помощью Норы ты рискуешь переусердствовать.
Когда врач прописал мне опиоиды, я увидел страх в ее глазах. И не винил ее. Именно такие таблетки когда-то потянули ее бывшего вниз. Поэтому я сразу отдал управление лекарствами Саттон и предупредил врача.
– Я хочу обходиться без них, пока не начну реабилитацию. Там они мне точно понадобятся.
Саттон задумалась:
– Начнем с парацетамола. Если почувствуешь, что нужно что-то посильнее, сразу скажи.
– Договорились. А теперь иди сюда.
Как только она подошла ближе, я притянул ее к себе и поцеловал. Она застонала, и мой член болезненно дернулся. Черт, как же я скучал по ней. Если мне что-то и нужно было, чтобы вернуться в форму, так это это.
Кашель у дверей заставил Саттон резко отпрянуть, а ее щеки залились румянцем. Энсон усмехнулся с порога:
– Извините, что прерываю.
– Ни черта ты не извиняешься, – буркнул я.
Он рассмеялся – по-прежнему странно было слышать этот звук от мрачного Энсона:
– Хотел сообщить кое-что лично.
Саттон сжала мою руку.
– Петров?
– Да, – лицо Энсона посерьезнело. – Мой человек из CID сообщил час назад. Сегодня утром провели совместную операцию по всей организации Петрова. Трое его людей пошли на сделку со следствием. Ликвидированы нарколаборатории и бордели. Они все надолго отправятся за решетку. Включая Петрова.
Слезы блеснули в глазах Саттон:
– Точно? Они не смогут навредить Луке?
Энсон смягчился:
– Лука в безопасности. Ты тоже.
Черт, как же хорошо было это слышать. Я знал, что с Маркусом за решеткой большая часть угрозы устранена. Полиция Вашингтона нашла его дневники за двадцать лет – сплошная одержимость мной. Именно он слил все истории про меня в прессу, отправил жалобу в санитарную службу на The Mix Up, подослал человека в пекарню, чтобы напугать Саттон, надеясь, что она обвинит меня. Или, еще лучше, чтобы я сам винил себя. Этот тип теперь сядет минимум лет на пятнадцать.
Маркус хотел причинить мне боль любыми способами. И во многом у него получилось. Но именно его действия вернули меня в Спэрроу-Фоллс. Где я нашел Саттон и Луку. За это я не смогу пожалеть. Только жаль, что Тедди заплатил за все слишком высокую цену.
Саттон крепче сжала мою ладонь и посмотрела на Энсона:
– Спасибо. Не представляю лучшего подарка.
Он смущенно повел плечами:
– Главное, что их поймали.
– Бесплатные капкейки на всю жизнь, – улыбнулась она.
Энсон усмехнулся:
– Это я приму.
– Спасибо, брат, – сказал я, встречаясь с ним взглядом, чтобы он понял, насколько я серьезен. – Я у тебя в долгу.
– Нет, не в долгу. Мы семья. Мы заботимся друг о друге.
Сквозь меня прошла другая боль. Хорошая. Та, что говорила: я принадлежу этому месту, этой семье. Как и все мы. Мы не идеальны, но всегда рядом, когда это важно.
– Чертовски верно.
– Нора сказала, что есть чемоданы, которые нужно погрузить, – сказал Энсон, уходя от эмоций. – Пойду займусь этим, пока она не пригрозила оставить меня без обеда.
Я усмехнулся:
– Мудрое решение.
Он исчез в коридоре, а Саттон повернулась ко мне:
– Мы свободны.
Я убрал с ее лица выбившуюся прядь:
– Мы свободны.
– Я тебя люблю, – прошептала она.
– Знаешь, эти слова всегда вызывают у меня желание заняться с тобой сексом.
Саттон рассмеялась и легонько хлопнула меня по нераненой стороне груди:
– Еще пару недель, герой.
Я улыбнулся шире:
– Не переживай, я уже отметил это в календаре.
– Ну конечно.
Я приподнялся на подушках:
– Знаю, ты сказала, что новость Энсона – лучший подарок сегодня. Но у меня кое-что есть для тебя тоже.
Саттон приподняла бровь:
– Как у тебя может быть для меня подарок? Ты же даже из дома не выходил.
– У меня есть свои способы. Открой ящик тумбочки. Сначала возьми документы.
Ее глаза цвета морской воды засияли, когда она потянулась к ящику.
– Коуп, здесь три вещи.
Так и должно было быть.
– Сначала документы.
Саттон прикусила губу, потом осторожно вынула связку бумаг, перевязанную бирюзовой лентой – самой близкой к ее глазам, какую только смогла найти Тея.
Развязав ленту, она развернула бумаги и начала читать.
– Здание пекарни. Ты его купил? Теперь оно мое?
– Именно так и должно было быть с самого начала. Ты боролась за эту мечту до последнего. Ты должна владеть всем этим.
А теперь, когда Рик отправится под суд за мошенничество, она могла не бояться последствий с той стороны.
Улыбка, которая расплылась на ее лице, ударила мне прямо в грудь. Это была самая красивая боль на свете.
– Коуп... – прошептала она.
– Следующая коробочка побольше.
Саттон засмеялась:
– Ты такой командир. Тебе мало целого здания?
– Даже близко, – хрипло ответил я.
Она нежно улыбнулась и с затаенным дыханием достала следующий подарок. Размером с колоду карт, чуть толще. Сняла блестящую обертку, открыла коробочку для украшений и замерла.
– Коуп. – Мое имя сорвалось с ее губ почти неслышно, слезы наполнили ее глаза. Дрожащими пальцами она достала золотой медальон и раскрыла его. – Как? Это же бабушкин... Даже фото то же самое.
– Я нашел его через частного детектива, которого посоветовал Энсон. Он обошел все ломбарды, куда Роман мог сдать вещи. В одном нашли след, а хозяйке, которая купила медальон, предложили втрое больше. Но когда она услышала твою историю, просто отдала его бесплатно. Сказала, что он должен вернуться к тебе.
Слезы потекли по ее щекам:
– Я не могу... Это слишком...
– Потерпи, Воительница. Остался последний.
Она судорожно вдохнула и в последний раз потянулась в ящик. Когда увидела его, все поняла сразу. Темно-синий бархат. Коробочка для кольца. Ее взгляд метнулся ко мне.
– Открывай, – прошептал я.
Саттон открыла крышку, не отрывая взгляда от меня. Только потом посмотрела вниз, и слезы хлынули еще сильнее. Внутри лежало кольцо с овальным бриллиантом, окруженным бирюзовыми сапфирами – цвета ее глаз.
Я взял коробочку из ее рук:
– Выходи за меня. Давай станем семьей. Ты, я и Лука. Давай навсегда.
Она уже кивала:
– Да. Ты даже не спросил, но да.
Я рассмеялся и надел кольцо ей на палец, притянув к себе для поцелуя:
– Я тебя люблю.
– Навсегда, – прошептала она, касаясь моих губ.
– А теперь ты можешь стать моим папой? – раздался тихий голосок рядом.
Саттон отпрянула, ее лицо все еще было в слезах. Она посмотрела на меня, даря мне самое ценное – возможность сказать это мальчику, который украл мое сердце вместе с ней. После всего, что он пережил, быть его папой было самым важным в мире.
– Никогда не будет работы лучше, чем быть твоим папой, – сказал я Луке.
Он прыгнул на кровать, обняв нас обоих. Я не обратил внимания на вспышку боли. У меня было все, что мне нужно. Все, о чем я мечтал. И это никогда не изменится.
Эпилог
Саттон
Два года спустя
Толпа ревела так, что, казалось, вибрировало не только уши, но и все тело. Я никогда не привыкну к этому чувству. Лука жил ради него. Он не пропускал ни одного домашнего матча, если мог помочь.
За последние два года мы нашли наш баланс. The Mix Up прочно обосновалась и в Сиэтле, и в Спэрроу-Фоллс. И благодаря потрясающей управляющей команде я всерьез задумывалась открыть третью пекарню в Портленде. Что касается нас троих, учебный год мы проводили в Сиэтле, а лето и все возможные каникулы – дома, в Спэрроу-Фоллс. Потому что именно так всегда будет. Это дом.
В том доме, который Коуп построил с мыслью о своей семье, но который он сделал нашим. Я машинально положила ладонь на пока еще плоский живот и не могла не задуматься, в какой комнате поселится наш малыш. Одна мысль об этом вызывала волнение и радость.
И время было идеальным. Независимо от того, победят они сегодня в финале или нет, Коуп уходил из хоккея. Он сделал то, что обещал себе. Вернул хоккей в свое сердце. Обрел любовь к игре заново. И благодаря этому сейчас играл лучше, чем когда-либо.
Некоторые из его товарищей по команде в шутку называли его Стариком, но я знала – они будут скучать по своему капитану, тому, кто поднял команду после того, как правда о Маркусе едва не разорвала ее на части. Пока Маркус отбывал пожизненное заключение без права на досрочное освобождение, Sparks заново строили себя. И сейчас они были единым целым.
Я подняла глаза к ложам, где собралась половина семьи Колсонов. Фэллон отчаянно махала руками, отплясывая в окне так, что я не смогла сдержать смех. За ней стоял Кай, как всегда, на чеку. Кили тоже была у окна, следила за всем происходящим, и я знала – Трейс где-то рядом. Как и Арден с Линком.
Линк не раз уговаривал Коупа остаться в команде тренером, но у Коупа были другие планы. Он купил каток в Роксбери у Арни и собирался тренировать команду Луки и других ребят дома. Больше никаких бесконечных поездок и бесконечных интервью.
Просто... мы. Как всегда должно было быть.
– Оооо, детка, – выкрикнула Лолли, когда лед оказался в поле зрения. – Я готова смотреть, как наши ребята разнесут Lions!
Лука рассмеялся:
– Кровожадная ты, Супербабушка. Мне нравится.
Он перенял прозвище Кили для ее прабабушки, так же как называл Нору бабушкой Грэмс. Обе были счастливы, но ничто не могло сравниться с тем, как светились глаза Коупа, когда Лука звал его папой.
Нора сжала мою ладонь:
– Ты взяла плакат?
Я подняла свернутую бумагу, чувствуя, как нервы снова сжимаются:
– Может, это плохая идея? Может, стоит рассказать ему дома?
– Ни за что, – вмешалась Тея позади меня. – Победа или поражение – это будет лучший приз сегодняшнего вечера.
– Победа, Колючка, – поправил ее Шеп. – Они победят.
Тея закатила глаза:
– Кажется, Шеп стал суевернее всей команды вместе взятой.
– Господи, скажи мне только, что ты стираешь свое нижнее белье, – пробормотал Энсон.
Шеп показал ему средний палец:
– Стираю. Но свою счастливую кепку на сегодня я не забыл.
Я взглянула на его кепку Sparks с номером Коупа.
– Мне больше нравится та, что Кай мне сделал, – вмешалась Роудс, поправляя бейсболку с надписью: «Я знала Жнеца, когда он боялся, что его украдет инопланетянин из «Инопланетянина»».
Я усмехнулась и заняла место в первом ряду:
– Полезно немного сдерживать его эго.
– Ты уверена, что тебе нормально здесь сидеть? – спросил Энсон.
Я оценила его заботу. Сегодня толпа была особенно шумной, но я хотела быть как можно ближе к Коупу.
– Мам, все окей. Она справится, дядя Энсон, не переживай, – уверенно сказал Лука.
Энсон дождался моего кивка. После всего, что произошло с Петровыми и Маркусом, вся семья Колсонов стала особенно защищать нас с Лукой. Энсон – особенно. Его суровая забота значила для меня мир.
– Я в порядке, – сказала я. – Готова смотреть, как Коуп победит.
– Вот это правильно, – крикнула Лолли с другого конца ряда. – Я пообещала ребятам свои особые брауни, если они победят.
– Пожалуйста, не заставь команду провалить допинг-тест, – строго сказал Шеп.
– Ты звучишь как Трейс, – фыркнула Лолли.
Я только покачала головой. Нет другой семьи, как эта. И ни на какую другую я бы не променяла свою.
Свет в зале погас, музыка взорвалась, началось световое шоу. Лука схватил меня за руку, что случалось все реже, и потянул вниз, к своему уровню:
– Папа знает, что мы его любим, да?
Мое сердце сжалось:
– Знает, малыш. Мы говорим ему об этом каждый матч. И сегодня сказали втройне.
Лука кивнул:
– Больше, чем пчелы любят мед?
– Больше, чем пчелы любят мед, – повторила я, поглаживая медальон на шее, который почти никогда не снимала.
Его глаза покраснели:
– Он лучший папа, которого я мог бы себе представить.
Мои глаза наполнились слезами. Чертова беременность.
– Я знаю.
Секунды на табло отсчитывали время угрожающим отрывистым ритмом. Восемь секунд. Семь. Шесть.
Коуп выскользнул между двумя игроками, перекинув шайбу между ног одного из них. Он подхватил ее с другой стороны, и я затаила дыхание. В ушах звенело от криков трибун, но для меня существовали только Коуп, шайба и лед.
Он сделал ложный финт влево, а затем резко ушел вправо. Больше между ним и вратарем никого не осталось.
Пять секунд. Четыре.
До ворот оставалось всего несколько метров.
Три секунды. Две.
Коуп перенес вес тела и взмахнул клюшкой, выполнив знакомый мне теперь кистевой бросок. У вратаря не было ни единого шанса. Шайба влетела в верхний левый угол ворот, и сирена взревела. Трибуны взорвались. Люди кричали, прыгали, обнимались.
Игроки Sparks высыпали на лед, сминая Коупа в огромном командном объятии. Слезы катились по моим щекам – я чувствовала их радость, видела воплощение всей их работы, исполнение мечты Коупа.
Понадобилась всего минута-другая, чтобы Коуп выбрался из этого хаоса. И первым делом он устремился к нам.
– Мам! Плакат! – закричал Лука.
Я схватила его с пола, развернула. Лука помог мне прижать его к стеклу. Мы рисовали его вместе – с Арден, настоящей художницей. Крупные буквы гласили: «КАК НАСЧЕТ ЕЩЕ ОДНОЙ МАЙКИ ДЛЯ КОМАНДЫ, ПАПА КОЛСОН?» А внизу были нарисованы майки: Коупа, меня, Луки и крошечная – для Малыша Колсона.
Я видела, как Коуп замедлил шаг, вчитываясь в надпись. Его челюсть отвисла, а взгляд сразу нашел мой. «Ты уверена?» – прочитала я по его губам.
Его слова были неслышны, но я поняла их безошибочно. Мы пытались уже целый год, безуспешно. Даже записались на прием к специалисту на следующую неделю. Но несколько дней назад я поняла, что у меня задержка. Больше чем на два месяца. После быстрого визита к врачу я узнала наверняка. Но решила сохранить этот момент для сегодняшнего дня.
– Уверена, – беззвучно ответила я.
Коуп рванулся вперед, опускаясь к стеклу. Он сбросил перчатки прямо на лед и прижал ладони к стеклу. Я приложила свою руку напротив его, а Лука – свою, как мы делали всегда.
– Я люблю вас! – закричал он, так громко, как только мог.
Я улыбнулась сквозь слезы. Вся моя жизнь была здесь, на этой арене. И мы все вместе стали свидетелями того, как Коуп получил две своих мечты: Кубок и малыша. Ничего слаще в жизни не было.
отрывок из «Прекрасного изгнания»
пролог
Возраст одиннадцать лет
Папа вытянул карту из колоды, разглядывая ее так, будто перед ним был древний артефакт, а не очередная подделка. Мы с мамой обменялись взглядами, каждая по-своему пытаясь догадаться, что он задумал. Он сунул карту в веер остальных и потянулся за следующей, сделав паузу.
Подняв голову, он сначала посмотрел на маму, потом на меня. Его темно-каштановые волосы были чуть растрепаны, а не идеально зачесаны назад, как он привык делать для суда. И на нем были джинсы с поло, а не один из тех дорогих костюмов. Но больше всего мне нравился огонек озорства в его зеленых глазах – тот самый, который говорил, что он затеял какую-то пакость и получает от этого удовольствие. В последнее время я почти его не видела. Со всеми этими бесконечными делами, в которых он утопал с головой, этот взгляд стал редкостью. Наверное, поэтому я ценила его еще больше.
Папа поднял карту, покрутил ее в пальцах и бросил рубашкой вниз.
– Джин, – объявил он.
– Он жульничает, – обвинила его мама, но в ее голосе звучала только улыбка, а в ее взгляде – одна лишь любовь.
– Ничего подобного, – возразил он, выпрямив спину с напускной важностью. Он разложил карты, чтобы мы увидели.
Он нас снова разгромил. Три туза. Три девятки. И стрит на четыре карты по червам.
Я села глубже в огромное кожаное кресло и швырнула свои карты на журнальный столик:
– Ну точно жулик. Три раза подряд.
Папа усмехнулся, собирая карты, чтобы перетасовать:
– Может быть, в этот раз тебе повезет.
– Зато ты хотя бы раз выиграла, – сказала мама мне. – А я еще ни одной партии не взяла.
– Мы всегда можем перейти на скрэббл. Ты нас тогда точно уделаешь, – я прикусила язык под маминым взглядом. – Вернее, сделаешь нам всем по полной программе.
Мамино строгое выражение смягчилось, в ее глазах мелькнуло веселье:
– Хорошо выкрутилась. После этой партии – скрэббл.
Так всегда и было: сначала джин рамми, где побеждал папа, потом скрэббл, где мама выигрывала у нас обоих. Впрочем, неудивительно: она ведь все время проводила среди книг. Все в нашем пригороде под Бостоном чем-то помогали, участвовали в благотворительности. Мама поддерживала библиотеку.
Это было ее любимое место, как и библиотека в нашем доме – ее любимая комната. Поэтому семейные вечера мы проводили именно здесь. Для меня комната казалась слишком строгой: темные деревянные панели, полки от пола до потолка. Днем сюда лился свет из сада и леса за окном, но ночью... казалось, будто стены и книги давят со всех сторон.
– А давайте так: если я выиграю следующую партию, можно будет позвонить Клэр? – с надеждой спросила я.
Мамин взгляд ясно дал понять, что шансов у меня почти нет:
– Шеридан, это семейный вечер. Дай маме хоть раз победить.
Папа усмехнулся:
– Ей одиннадцать. Она уже начинает считать нас скучными.
– Даже не напоминай, – вздохнула мама нарочито трагично. – Не успеем оглянуться, как будем провожать ее в колледж.
Я закатила глаза и подтянула колени к груди:
– До колледжа мне еще долго. Надо хотя бы школу закончить.
В этот момент зазвонил телефон. Папа достал его из кармана. Мама бросила на него взгляд, который заставил бы меня отказаться от любой затеи, но папа только ответил:
– Привет, Нолан. – Пауза. – Да, у меня тут есть нужные бумаги. – Еще пауза. – Дай я их найду и перезвоню.
Папа убрал телефон и поднялся с кресла.
– Робби, – сказала мама тихо, но жестко. – Сегодня семейный вечер. Ты обещал.
В ее серо-сиреневых глазах – таких же, как у меня, – была мольба.
– Нолану просто нужно кое-что по делу. Пять минут.
Но это никогда не было пять минут. Стоило папе уйти в кабинет, он пропадал там часами. Я понимала: он любил свою работу, относился к ней серьезно. Но в последнее время все чаще и чаще она забирала его у нас.
– Пять минут, – пробормотала мама, отбрасывая с лица светлые волосы.
– Блайт, – его голос стал жестким, – не начинай. – И он вышел из комнаты.
Я представила, как он идет по коридору, спускается по лестнице и заходит в свой кабинет с огромным камином и темной деревянной отделкой. Когда-нибудь в моём доме не будет ни панелей, ни обоев – только свет и окна.
Я посмотрела на маму. Она сидела в таком же кожаном кресле, как у меня, и смотрела на место на диване, где только что сидел папа, будто там могла найти ответы.
Я опустила взгляд на свои джинсы, намотала на палец торчащую нитку. Мама терпеть не могла эти джинсы с дырками и потертостями. Я натянула нитку так сильно, что она перетянула палец.
– Вы с папой разведетесь? – тихо спросила я.
Я посмотрела на нее, чтобы уловить малейший признак лжи – ее рот тогда становился тонкой линией, а у уголков появлялись скобки морщинок.
Ее глаза широко распахнулись от удивления:
– Нет. Конечно нет. С чего ты это взяла?
Я натянула нитку еще сильнее:
– Вы много ссоритесь. И папы почти не бывает дома.
Мама вздохнула, наклонилась ко мне и освободила мой палец от нитки, разогревая его в своих ладонях:
– У него сейчас сложный период на работе. Но он старается все исправить. Быть с нами чаще.
Я кивнула, не до конца веря.
– Ты в порядке?
Ее лицо стало мягче, нежнее:
– Моя милая девочка. – Она поцеловала меня в висок. – Со мной все хорошо.
Но это была ложь. Она не была в порядке. Сегодня был первый вечер за долгое время, когда все напоминало о прошлом. Может, она и правда верила, что мы вернемся туда – к тому, что было.
Я не могла представить, как можно быть с кем-то так долго, как мама с папой. Они познакомились, когда она только поступила в Йель, а он был на третьем курсе. С тех пор вместе. Он сделал ей предложение сразу после окончания юрфака. Наверное, за столько лет у всех бывают трудные времена. Просто у многих моих подруг родители решили, что этих трудностей хватит для развода.
Раздался звонок в дверь – трехтональный звон, эхом разнесшийся по старому дому. Я невольно напряглась. Если еще один коллега папы сорвет семейный вечер, мама будет в бешенстве.
Мама сжала мою руку:
– Шеридан. У нас все хорошо. Я обещаю. Ничего не изменится.
Господи, как же мне хотелось в это верить.
Снизу донесся голос папы, но его внезапно прервал странный звук. Что-то между хлопком и треском. Как фейерверк.
Но в фойе, полном антиквариата, фейерверков точно быть не могло.
Пока я пыталась сложить все в голове, я видела, как кровь отхлынула от и без того бледного лица мамы. Я всегда была их смесью. У меня были темно-каштановые волосы от папы, и кожа с легким оливковым оттенком, как у него. Но глаза были мамиными – серо-сиреневыми, которые темнели, когда я злилась или расстраивалась.
Мамина кожа напоминала слоновую кость, из-за чего ей приходилось пользоваться солнцезащитным кремом даже в пасмурные дни. Но сейчас ее лицо было почти серым. Еще один хлопок, как фейерверк, и мама резко вскочила, бросившись к телефону, спрятанному в углу библиотеки. Она прижала трубку к уху, пальцы уже нажимали клавишу набора, но тут она замерла.
– Мертв. – Она хлопнула себя по карману и выругалась – словом, которое я раньше от нее не слышала. – Я оставила мобильный на кухне... – Ее голос оборвался, и она на секунду застыла. Раз. Два. Три. А потом резко сорвалась с места, схватила меня за руку и рывком подняла.
– Что..?
Мама зажала мне рот ладонью, не дав договорить. Другой рукой она приложила палец к губам, требуя тишины. Паника вспыхнула во мне и разлилась по мышцам, как электрический ток.
Она снова схватила меня за руку и потащила в коридор. Внизу послышались голоса. Шаги.
– Где, блядь, они? – раздался злой голос.
Пальцы мамы дрожали на моем запястье.
