Текст книги "Смертельная смена (ЛП)"

Автор книги: Кэсси Александер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

ГЛАВА 11

Возвращаться в ресторан не было никакого смысла, поэтому я пошла по коридору к нашей каюте. Что, черт возьми, там только что произошло? С Лиз, с Натаниэлем и особенно с Томасом? В порядке ли он? Я предположила, что к настоящему моменту он уже находится в медицинском центре и получает лечение. Я принялась перебирать в уме причины, способные вызвать внезапный судорожный приступ у ребенка – большинство из них были скверными, а некоторые еще и заразными. Менингит был худшим вариантом, а высокая температура и судороги как раз являются его типичным проявлением у детей.

Я прошла мимо очередной горничной, занимавшейся протиранием дверных ручек. Поравнявшись с дальним концом её тележки, я незаметно ухватилась за один из запасных флаконов с чистящим спреем, висевший за ручку, и прижала его к груди, чтобы спрятать, пока быстро шла мимо. Когда я поднялась в нашу каюту, я мыла руки так долго, что могла бы спеть «Happy Birthday» целых три раза. А затем я аккуратно сняла платье и прыгнула в душ, чтобы отмыть всё остальное тело.

Ашер открыл входную дверь час спустя, и в его руках тоже был флакон с чистящим средством. Я указала на свой, стоящий на столе.

– У дураков мысли сходятся. Как там Томас?

– Тяжело. А что случилось с Лиз?

– Я понятия не имею, блядь.

Я пыталась докопаться до сути, пока была в душе, смывая весь свой праймер для макияжа и лак для волос в канализацию, надеюсь, вместе со всеми микробами, которым я могла подвергнуться.

– Она как будто была напугана, но я не уверена, чем именно. Она бормотала что-то о том, что нужно забрать его таблетки. Что произошло после того, как я ушла?

– Пришел врач. На этот раз мне удалось увидеть его в деле. У него напрочь отсутствуют навыки общения с пациентами, но дело свое он, кажется, знает. – Ашер держал руки перед собой так, словно уже прошел хирургическую дезинфекцию перед операцией. – Не сочти за труд, откроешь мне дверь? – спросил он, кивнув в сторону ванной.

Я открыла её, и створка захлопнулась за его спиной. Я протерла ручку, за которую он брался, чтобы войти в каюту, используя один из флаконов со спреем. Он провел в душе столько же времени, сколько и я, а когда вышел, то был замотан в чистое полотенце и держал свою одежду через салфетку, чтобы та не соприкасалась с его свежевымытой кожей.

– Давай сдадим всё это в чистку.

– Отличная идея, я за. – Я подняла мешок для стирки, и он аккуратно опустил мое платье внутрь. – А что произошло с Натаниэлем?

– Ничего. Он выказывал беспокойство, но исключительно с клинической точки зрения. Он не пытался успокоить Томаса или как-то утешить его, он даже не пошел за носилками особо близко.

Я нахмурилась при мысли о маленьком мальчике, оставшемся совершенно одном на больничной каталке. Я была права, когда пыталась заставить Лиз вернуться обратно вниз.

– Всё выглядело так, словно он вообще его не знает. Холодный как лед.

– А он всегда был таким? – спросила я, прекрасно помня о том, что где-то внутри Ашера хранится копия более старой личности Натаниэля.

– Нет. В том-то и странность. В свое время он безумно любил свою дочь. Она и деньги были единственными вещами, которые он вообще любил. – Он сел на край кровати, которую горничные любезно застелили за то короткое время, пока нас не было. – А для чего предназначались те таблетки?

– Она не сказала, но точно не от судорог, если бы у него в анамнезе были припадки, она бы прекрасно понимала, что давать ему таблетки в такой момент нельзя. – Пихать свои пальцы в рот человеку во время судорог было отличным способом остаться покусанным. Я села на кровать рядом с ним. – Высокая температура, судороги… что такое легкий менингит?

– Это самый очевидный вариант, верно? Ну или что-то другое. Похуже.

Я скорчила гримасу.

– Что именно ты пытаешься сказать?

– Я пока сам не знаю. Знаю лишь то, на что он способен. – Он внезапно повернулся ко мне. – Эди, мы бы не оказались там, ты бы не сидела прямо напротив него, если бы не я.

– Я вообще-то работаю с тобой в гребаной клинике общественного здравоохранения. И ты прекрасно знаешь, что я видела вещи и похуже и на меня капали кровью те, кто был гораздо хуже него.

Его руки принялись сминать край матраса.

– Просто если с тобой что-нибудь случится из-за меня, я никогда себе этого не прощу.

– Что, вынуждена признать, довольно мило, пускай и в какой-то извращенной форме, – сказала я, протягивая руку и накрывая его ладонь своей, чтобы остановить это судорожное сминание. – Но я в полной безопасности, так что всё в порядке.

Он поднял глаза, и его взгляд встретился с моим – мрачный и серьезный.

– Тебе лучше и дальше оставаться в безопасности.

– А иначе что? – вызывающе спросила я, нелепо представив себе уменьшенного до микроскопических размеров Ашера, который пробирается в мои кровеносные сосуды, чтобы вручную избивать там все микробы.

– А иначе пеняй на себя, – ответил он, оставив свою скрытую угрозу вселенной повиснуть в пространстве каюты.

***

Никому из нас не хотелось спать. Я лежала, прижавшись к его боку, положив голову ему на грудь, пока он щелкал телевизионные каналы. Дома мы почти не смотрели телевизор, так что это было своего рода новшеством, даже реклама. В конце концов мы остановились на старом фильме о вампирах. Он был до смешного недостоверным – все вампиры там были сексуальными и некомпетентными, вместо того чтобы быть отвратительными и смертоносными. Я поймала себя на мысли, что мне безумно хочется иметь под рукой попкорн, чтобы швырять им в экран.

– Тебя никогда не расстраивало, что про перевертышей не снимают телешоу?

– Нет. Это лишь доказывает, что мои сородичи куда лучше умеют заметать свои следы.

Я задумалась об этом.

– Вампиры вообще-то живут дольше. По идее, это означает, что им приходится прикладывать больше усилий, чтобы скрывать свою сущность. К тому же им приходится пить кровь. А твои сородичи могут просто пойти в Бургер Кинг.

Брови Ашера взлетели вверх, но он продолжал смотреть шоу.

– Да, но они могут гипнотизировать людей, заставляя их думать, будто их там вообще не было.

– Но ты ведь тоже умеешь это делать. Растворяться в толпе, менять облик…

Он издал задумчивый звук; я услышала, как он отозвался рокотом в его груди.

– Верно. Думаю, их главная проблема в том, что рано или поздно они все становятся слишком жадными.

– Наверное.

Один из вампиров на экране из рук вон плохо преследовал несчастную жертву, которой я к этому моменту уже вовсю мысленно желала поскорее умереть.

– Анна однажды предлагала обратить меня.

– Правда?

– Ага. Когда меня ранили ножом. – Я указала рукой на свой живот. У меня до сих пор остался шрам. Я давно о нем не вспоминала, но сейчас мне стало интересно, насколько сильно он растянется по мере того, как будет расти мой живот, и придется ли мне делать кесарево сечение из-за остаточных внутренних повреждений. Судя по тому, как действовал тот вампир, который ударил меня ножом, мне еще чертовски повезло, что у меня вообще сохранилась матка. – Я до сих пор иногда задаюсь вопросом, как у неё дела.

– Анна бессмертна. Я уверен, что с ней всё в порядке. – Он указал пальцем на женщину на экране, которая только что споткнулась во время своего побега. – Почему она не может просто нормально бежать? Наш ребенок точно пойдет в секцию легкой атлетики.

Я одарила его нервной ухмылкой, которой он не увидел. Это был первый раз, когда кто-то из нас произнес что-то конкретное о моей беременности с момента наших дезинфицирующих душей. Шутки над ситуацией были первым шагом на пути к нормальной жизни.

– Она не может бежать, потому что у них просто не хватило денег на более просторные декорации.

Женщина на экране теперь кричала еще громче по мере приближения вампира. По крайней мере, этот экранный вампир был горяч. Хотя он выглядел запыхавшимся от погони за ней, в то время как настоящий вампир никогда бы так себя не повел.

Ашер внезапно щелкнул пультом, выключая телевизор. Но крики не прекратились. Мы оба резко сели в постели.

– Это где-то совсем близко, – сказал он.

Одним движением он поднялся на ноги и принялся вытаскивать одежду из ящиков комода со своей стороны кровати. Я последовала его примеру со своей стороны, и он бросил на меня взгляд.

– Что? – спросила я.

– Ты остаешься здесь.

Я нахмурилась, застегивая бюстгальтер.

– Я не из таких, Ашер. – Я натянула футболку через голову.

– Пожалуйста. Ради меня.

Я стояла как вкопанная, застряв между действием и бездействием. Мне безумно хотелось пойти. Мне хотелось помочь. Я чувствовала себя запертой в тисках материнства, хотя у меня еще даже живота не было видно. Крики продолжались и Ашер был далеко не единственным, у кого за плечами оставалось упрямое прошлое.

Он тяжело вздохнул:

– Если там будут неприятности, обещай мне, что ты сразу уйдешь.

– Договорились, – отрезала я и быстро натянула брюки.

Я сунула ключ от каюты в карман, следуя за ним наружу. В коридоре уже скопился целый поток людей, перемещавшихся в полном беспорядке: в халатах и пижамах, босиком и в тапочках.

– Мне нужен врач!

Наш сосед по каюте стоял в коридоре, удерживая дверь открытой одной ногой и всматриваясь в растущую толпу.

– Здесь есть хоть один врач?

– Как же вовремя, – пробормотала я, пока Ашер проталкивался локтями вперед.

Я мысленно представила, как кто-то застает своего близкого человека в процессе сердечного приступа. Учитывая средний возраст на этом корабле, умноженный на обильные шведские столы… а затем до меня дошло, что я узнала этого человека. Это был отец двоих детей с нашего вчерашнего инструктажа по безопасности, тот самый, чей мальчик сегодня утром задыхался. Сейчас он выглядел изможденным, но его глаза вспыхнули надеждой при виде Ашера.

– Заходите, пожалуйста, быстрее, он в ванной…

Ашер протиснулся мимо него, и я последовала за ним. Мать склонилась над сыном, лежащим в ванне, её рука была полностью покрыта кровью.

– У него был сильный жар, он хотел принять ванну… – сквозь слезы объясняла она.

Она прижимала руку к груди и громко рыдала. По обе стороны от её мальчика были втиснуты подушки, и абсолютно всё вокруг было мокрым.

– Это вы. С сегодняшнего утра… – произнесла она, узнав Ашера. – Что с ним такое? Что не так с моим сыном?

Вот этот страх был куда больше похож на то, каким, по моему мнению, он и должен быть у матери.

– Давайте обмоем вашу руку. – Я опустилась на колени, потянула её вверх и увела в сторону, чтобы освободить Ашеру место для осмотра мальчика.

Она прижимала раненую ладонь к груди, точно раненого птенца. Мы с этой женщиной теснились друг с другом в коротком коридорчике, ведущем ко второй половине санузла. Я сунула её руку под раковину, и у меня включился режим автопилота.

– Что произошло?

– Его лихорадка, температура была такой высокой. Мне дали тайленол внизу, и я посадила его в ванну, и включила прохладную воду, как он и просил, а затем его начало трясти так, словно у него был припадок… Я не хотела, чтобы он проглотил свой язык, поэтому…

Это объясняло и подушки, и жуткую глубокую рану на её руке. Как жаль, что так много людей до сих пор верят в этот древний миф. Она зашипела, когда я принялась тереть рану мылом.

– Будет больно, – предупредила я, но слишком поздно.

– Я не хочу его оставлять… – Она начала отдергивать руку от струи воды.

Было очевидно, что она находится в состоянии глубокого шока. Не от потери крови, по счастью, её ребенок умудрился не задеть артерии, а от самого факта того, что её укусил собственный сын. Неудивительно, что всё, на что она была способна – это бессвязно кричать.

– Я знаю. Но нам нужно дать им место, чтобы погрузить его, хорошо? – сказала я, утягивая её обратно, чтобы закончить промывание раны.

Мимо нашей двери с грохотом пронеслись носилки, а затем послышался счет «три-два-один», под который медики скоординировано укладывали ребенка на жесткий щит. Я обмотала руку матери чистым полотенцем, и мы вышли из ванной, как раз застав, как каталка проезжает обратно в коридор.

– Я еду с ним, – потребовала мать.

Оно и к лучшему, потому что ей явно требовались швы, да и йод не помешал бы.

– Эй… – Я протянула руку и придержала последнего медика в цепочке. – Она его мама, и у неё сильно порезана рука. – Не было никакой нужды объявлять на весь коридор, что её покусал собственный сын.

Это оказался Мариус, тот самый бур из Южной Африки, с которым Ашер разговаривал сегодня утром. Его стрижка явно выдавала бывшую службу в армии, но лицо было добрым. Он коротко кивнул.

– Пойдемте со мной, – сказал он ей, а затем громким голосом скомандовал: – Дорогу! Расступитесь! – обращаясь к по-прежнему растущей толпе снаружи.

Мы с Ашером вместе смотрели, как они уходят, стремительно направляясь с мальчиком по коридору, а его мать бежала следом. Отец остался позади, а его напуганная до смерти дочка крепко цеплялась за его ногу; из-за очков её широко посаженные глаза казались еще больше, чем были на самом деле. Толпа начала медленно расходиться теперь, когда зрелище закончилось.

Ашер посмотрел на мужчину, как только медики скрылись из виду:

– Если хоть что-то случится с кем-то из вас двоих: жар, припадок, головокружение, вообще что угодно странное – немедленно вызывайте их. И мы живем прямо по соседству. – Он указал пальцем на нашу дверь.

– Вы думаете, это заразно? – спросил отец, и его лицо стало мертвенно-бледным.

Ашер бросил на меня мрачный, тяжелый взгляд:

– Я не знаю.

ГЛАВА 12

Мы молча преодолели короткий путь обратно в нашу каюту, где снова проделали сложный ритуал мытья рук и принятия душа. Когда я закончила мыться, он уже поджидал меня снаружи.

– Ты под комнатным арестом.

Мне безумно хотелось с ним поспорить. Двое пациентов – это едва ли тянуло на полноценную выборку данных. И всё же…

– Он определенно как-то за этим стоит. – По взгляду Ашера было видно, что он верит в свои слова на все сто процентов.

Хотя сама я не была в этом до конца убеждена, мне не хотелось с ним спорить.

– Хорошо. Но за чем именно «за этим», если конкретнее?

– Я пока не знаю. Еще нет.

– Если на борту начнется вспышка менингита или что бы это ни было, – я указала рукой назад, в сторону соседней каюты, – неужели ты не думаешь, что они просто развернут корабль обратно?

– Возможно. Или эвакуируют людей на вертолетах. Я не знаю. – Он принялся мерить шагами комнату, а я опустилась на край кровати, завернувшись в наше последнее чистое полотенце.

– Стоит ли нам предупредить остальных? – Не то чтобы у меня было хоть малейшее представление о том, как вообще начать предупреждать людей и не вызвать при этом массовую панику на борту.

Ашер отмахнулся от этой мысли, качнув головой:

– Тогда каждый человек с банальным порезом от бумаги ломанется вниз, в медпункт. Их захлестнет волной пациентов еще до того, как они доберутся до реальных случаев, а скученность людей только поспособствует передаче инфекции.

– Это если вообще появятся новые случаи.

– Если. – Его губы сузились в глубоком раздумье. – Если он действительно стоит за этим, то в чем вообще смысл? Вызывать у детей судороги – это, конечно, ужасно и всё такое, но это едва ли тянуло на распыленный в воздухе птичий грипп. – Я подалась вперед, вглядываясь в обеспокоенное лицо мужчины, которого любила. – Ответ на этот вопрос есть где-то внутри тебя?

– Нет. Я провел кучу времени, думая о нем и просеивая его воспоминания… – Ашер содрогнулся, словно кто-то прошел по его могиле, и я невольно задалась вопросом: неужели копаться в чужом прошлом – это то же самое, что примерять на себя одежду покойников? – Он всегда мыслил масштабно и заигрывал с опасностью, но ничего подобного ни разу не всплывало. По крайней мере, тогда. Завтра мне придется спуститься в лазарет и разузнать, чисто как коллега у коллеги, что там вообще происходит.

Если рассуждать как медсестра с медсестрой, то меня нагло заманили на этот корабль, заставив поверить, что внутри меня ждет полноценный отпуск. Я не могла винить Ашера за его гуманный порыв, но мне до безумия хотелось, чтобы всего этого дерьма сейчас не происходило. Я искренне надеялась, что всё это в итоге окажется каким-то жутким совпадением, хотя с каждым мигом и с каждым новым бьющимся в судорогах ребенком это казалось всё менее возможным. Я прикусила губу и нервно положила руку на собственный живот.

– Всё было куда проще, когда я мог просто коснуться человека и сразу получить ответы, – произнес он, обращаясь по большей части к самому себе.

– Ты скучаешь по этому, верно? – спросила я, и он вздрогнул, словно его поймали с поличным. – Ты пытаешься это скрывать, но… – Я пожала плечами.

– Прости, – виновато выдохнул он.

Как бы сильно мы оба ни были рады просто остаться в живых после событий прошлого лета, какое-то время спустя Ашер казался глубоко ушедшим в себя. Я догадалась, что у него депрессия, но мне не хотелось расспрашивать о причинах, особенно когда мне казалось, что я и так прекрасно знаю ответ, и этот ответ был чем-то таким, что я не могла исправить.

– Всё в порядке. Тебе не нужно это прятать или думать, будто ты это прячешь, потому что, к слову, у тебя ни разу не получается.

Он хмыкнул и вытянул руку вперед, разглядывая её так, словно только что держал в ней что-то важное, вот только не мог в точности вспомнить, что именно это было.

– Такое чувство, будто у меня отняли часть меня самого. Это не просто как подрезать крылья. Это как остаться без руки. Без обеих рук. – Он сжал ладонь в кулак прямо в воздухе. – Это было вообще всем, кем я являлся, а потом это просто взяло и исчезло.

– Но ты ведь по-прежнему остаешься собой, – сказала я, обнадеживающе улыбнувшись ему.

– Едва ли. – Он всё еще продолжал пялиться на свой пустой кулак. – Если бы я был собой, меня бы здесь не было.

Я тупо уставилась на него, пока мое сердце буквально раскалывалось на две части. Если бы я среагировала хотя бы на полсекунды быстрее, я могла бы замять этот момент. Я могла бы сгладить углы, и всё пошло бы дальше своим чередом, и всё было бы нормально, а я бы усвоила свой Очень Важный Урок о Надежде и о Девочке, Которой Не Стоит Совать Нос В Чужие Дела. Но затянувшаяся между нами тишина, похожая на скрип заевшей пластинки, длилась слишком долго, чтобы её можно было просто проигнорировать. Он перевел взгляд на меня, на выражение моего лица, и в свою очередь резко побледнел.

– О господи. А ведь ты еще думаешь, Эди, что это ты иногда ляпаешь не то…

– Мы бы вообще не были вместе, если бы ты до сих пор оставался перевертышем, верно? – выпалила я прежде, чем он успел начать извиняться.

Это было слишком ужасно, чтобы вообще об этом задумываться, поэтому я и не думала об этом всё это время. Что довольно забавно, ведь какая-то часть меня всегда прекрасно знала истину. По крайней мере, теперь это больше не будет висеть надо мной, точно дамоклов меч.

Ашер набрал в легкие воздуха, чтобы возразить, чтобы выдать мне самый простой и утешительный ответ, но мы ведь уже переросли это, не так ли? Я посмотрела глубоко в его глаза, и он, покачав головой, издал долгий, тяжелый вздох:

– Нет.

Я кивнула, пытаясь казаться одновременно и храброй, и понимающей – прямо как женщина, провожающая любимого человека на войну.

– Перевертыши не должны заводить друзей среди людей, а уж тем более влюбляться в них. Мы ведь как паразиты. – Он пытался смягчить удар своими объяснениями. – В моей прошлой жизни для тебя просто не было места. Да черт возьми, во мне самом-то внутри уже места не оставалось.

И это я тоже прекрасно знала. Я ведь знала его тогда, в те времена, когда сама его сущность едва не свела его с ума. Вот только, несмотря на тот факт, что я была абсолютно приземленным, лишенным магии человеком, какая-то крошечная, наивная двенадцатилетняя часть моего мозга всегда отчаянно надеялась, что именно я стала той женщиной, которая сумела приручить монстра. Что он выбрал меня, потому что я какая-то особенная. А не потому, что его любовь досталась мне просто по умолчанию, за неимением других вариантов.

Я сглотнула. Следующим логичным вопросом был бы: «Отдал бы он всё, что у нас есть здесь и сейчас, чтобы снова стать перевертышем?» Но на этот раз я вовремя прикусила язык и не стала сознательно прыгать на вращающиеся ножи.

Он перехватил мою руку и сжал её так сильно, что его костяшки пальцев побелели.

– Я люблю тебя сильнее всего на свете, Эди. Пожалуйста, не позволяй мне всё это разрушить.

Я снова сглотнула и медленно, глубоко вздохнула:

– Ты ничего не разрушил. Всё хорошо. Я тоже тебя люблю.

– Между нами всё нормально? – спросил он со скрытым напряжением в голосе.

– Всё отлично. – Я сжала его руку в ответ, а затем аккуратно высвободила свою. – Давай просто ляжем спать. Это была очень долгая ночь.

Это было чистой правдой и одновременно отличным способом выбраться из той дегтярной ямы, в которую мы оба только что угодили.

– Ладно.

Мы вместе забрались под одеяло, улегшись бок о бок. Он обнял меня за плечи, как делал всегда, а я прижалась к его боку, как делала всегда. Притворяться, что у тебя всё отлично – это уже половина победы на пути к тому, чтобы всё действительно стало отлично. Я безумно устала, и день выдался на редкость долгим. Я закрыла глаза и стала ждать, когда придет сон.

Мне всегда безумно хотелось верить, что любовь способна исцелить абсолютно всё. Но лежа здесь с закрытыми глазами и прислушиваясь к дыханию Ашера, я внезапно осознала, что на самом деле любовь – это как раз то, что происходит с тобой, когда ты окончательно выясняешь, что она ни хрена исцелить не способна.

***

Я не знала точно, который час, когда проснулась утром; всё, что я понимала – это то, что меня сейчас вывернет наизнанку, и, судя по всему, я была одна.

– Ашер?

Я постучала во вторую дверь ванной, после чего поспешно заняла свое место в первой, так как меня накрыл сильный приступ тошноты. Черт бы всё это побрал. Если бы кто-нибудь когда-то объяснил мне, до какой степени беременность сделает меня близкой подругой унитаза, и если бы мне хватило ума поверить им в то время, я бы сидела не на противозачаточных таблетках, я бы поставила себе гребаную спираль. Три спирали. Двенадцать. Это число росло с каждым непроизвольным спазмом. Моя матка превратилась бы в настоящий рождественский подарок для воришек цветного металла, охотящихся за медью.

Меня рвало вплоть до ярко-зеленой желчи, прежде чем всё закончилось, и теперь мне безумно хотелось отдраить свой язык целой банкой мятных леденцов Altoids. Я кое-как поднялась на ноги и потыкала пальцем в свой живот.

– Спасибо, блин, большое, малыш, я совершенно серьезно.

Я прополоскала рот водой и сплюнула, стараясь не сглатывать, чтобы случайно не спровоцировать новый приступ. Моему утреннему недомоганию лучше бы пройти до того, как я вернусь домой, иначе меня накроет еще и ночная тошнота, а эту мысль было слишком ужасно даже вообразить.

Я услышала, как открылась входная дверь каюты, и вышла наружу, перехватив Ашера в коридоре.

– Я не хотел тебя будить. Ты как, в порядке? – заботливо поинтересовался он – как будто в его руке в этот момент не болталась маска класса защиты N95.

Маски N95 были фильтрами самого высокого класса защиты, какой только можно было достать. Они предназначались исключительно для действительно серьезных микробов вроде туберкулеза и менингита или совсем экзотических, таких как свиной грипп H1N1 и атипичная пневмония SARS. Когда я работала в больнице, мне каждый год индивидуально подбирали новую такую маску. После этого она жила в моем шкафчике, служа напоминанием о самом худшем сценарии всякий раз, когда я открывала эту металлическую дверцу.

Я проигнорировала его вопрос и лишь кивнула в сторону маски.

– Значит, дело приняло такой оборот, да?

– Боюсь, что так. – Он положил маску рядом с флаконами чистящего средства, которые мы украли. – Вчера ночью люди начали умирать. Позволь мне помыть руки.

– Дерьмо. – Я, пошатываясь, поплелась обратно к кровати.

Он не позволил мне прикоснуться к нему, когда я проходила мимо, и сразу скрылся во второй ванной комнате, от которой не пахло рвотой. Я всё еще сидела на краю постели, чувствуя себя зеленой от дурноты, когда он вернулся.

– Ты точно уверена, что с тобой всё нормально? – Он попытался приложить ладонь к моему лбу, но я уклонилась.

– Ага. Просто утренняя тошнота. Сколько человек заболело? Что вообще происходит там, внизу?

– Они предполагают, что это менингит, и сейчас все поголовно ходят в защитных костюмах для изоляции.

– О нет.

Он согласно кивнул, снова потянувшись к моему лбу. Я тяжело вздохнула и уступила, чувствуя себя ребенком, который пытается прогулять школу.

– Лихорадки нет, – объявил он.

– Я же тебе говорила. – Я перехватила его ладонь обратно и сжала в своей руке. – Они разворачивают корабль?

– Они не могут. Мы сейчас находимся ближе к Гавайям, чем к Калифорнии. И к тому же нас сзади всё еще догоняет шторм. Их план состоит в том, чтобы подойти как можно ближе к суше, где нас встретят более быстроходные военно-медицинские спасательные суда для эвакуации людей.

– И сколько там сейчас пациентов?

– Уже двадцать.

Я указала подбородком на маску.

– А где твоя?

– Я по-прежнему никогда в жизни не болел. И переживаю я сейчас вовсе не за себя. Нам нужно любой ценой вытащить тебя с этого гребаного корабля.

Хотя я была абсолютно, всей душой согласна с его порывом, это казалось чем-то из разряда невыполнимого. Мы находились посреди Тихого океана.

– И как именно?

– Я пока не уверен. Но ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока я что-нибудь не придумаю. – Он убрал свою руку, поднялся и потянулся к дверцам шкафа.

– Что ты делаешь? – спросила я, пока он снимал свою нынешнюю рубашку, вытаскивал с вешалки парадную и принимался застегивать её на пуговицы.

«Мараскино» резко накренился в сторону, и меня снова дико замутило.

– Это он, Эди. Я знаю это наверняка…

– Что случилось с Томасом? – перебила я его.

Ашер покачал головой, не глядя на меня.

– Он не справился. Он умер сегодня ночью. Мне очень жаль.

Смерть ребенка – это всегда глубокий шок. Даже если он не твой собственный, и ты просто отстраненно наблюдаешь за этим в выпусках новостей. Смерть ребенка невозможно ничем смягчить, ты не можешь поторговаться со вселенной по поводу удачи, справедливости или возраста. Это просто неправильно, и абсолютно каждый чувствует это своим нутром.

– Мне так жаль, Эди, – повторил Ашер, застегивая последнюю пуговицу и поворачиваясь ко мне.

– Мне тоже. – Меня снова мутило, но на этот раз совсем по другим причинам. – Лиз хотя бы была с ним рядом?

– Да, но она и сама теперь больна. Инфекция теперь косит и взрослых, куча народу без конца звонит вниз и умоляет принести им тайленол от лихорадки прямо в каюты. – Он присел передо мной на корточки в своей еще не заправленной рубашке и взял мои руки в свои. – Мне нужно вернуться туда, вниз, Эди.

– Чтобы… помочь? – Если им внизу требовался еще один врач, который к тому же физически не мог подхватить заразу, я едва ли могла лишить остальных пассажиров такой помощи – но мне до безумия не хотелось, чтобы он уходил. Обычно я не из трусливых, но это место не было моим домом, здесь не было ни моей семьи, ни моей кошки – Ашер оставался единственным островком безопасности во всем этом хаосе.

– Мне нужно поговорить с Лиз. Пока она еще не ушла.

– Она умрет? – спросила я, и мой голос испуганно взлетел вверх.

– Мы оба прекрасно знаем, как выглядит порог смерти. Антибиотики даже близко не сбивают её жар – у неё температура уже за сорок один. Ей осталось недолго.

– Останься. – Я вцепилась в его ладони так крепко, как только могла.

– Мне необходимо спуститься туда, Эди. Это единственный способ всё выяснить. Мне нужно поговорить с ней, пока она еще жива. – Он сжал мои руки в ответ, а затем выпустил их, потянувшись в шкаф позади себя за своими брюками от костюма.

– Поговорить с ней о чем? – спросила я, хотя уже всё прекрасно понимала, наблюдая за тем, как он одевается. – Ты собираешься спуститься туда в его облике. Чтобы поговорить с ней.

Он кивнул и принялся продевать ремень сквозь шлевки брюк.

– А затем… что?

– Если я смогу раскусить его игру…

Я принялась лихорадочно качать головой, прежде чем перебить его:

– Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты не можешь просто взять и бросить меня здесь.

– Это единственный способ, которым я могу тебя защитить.

– Нет. Нет, нет и еще раз нет. – Я изначально вообще не хотела плыть на этом чертовом корабле, да и забеременела я чисто случайно – так пусть хотя бы это решение, эта единственная вещь, останется моим выбором, принятым лично мной. Он не имел права уходить. Но он уже закидывал галстук себе на плечи. – То есть ты собираешься спуститься туда? И что конкретно ты будешь делать? Утешать её? Изображая её собственного мужа?

– Нет. Я собираюсь спросить её, что именно она знает. Он ведь и сам находится здесь, Эди. Существует какой-то способ, благодаря которому он не заболевает. Может быть, она знает, какой именно.

– И ты спросишь об этом, пока она лежит в бреду, а ты притворяешься её родственником?

Он проигнорировал мои слова и натянул пиджак. Ярость и полное бессилие смешались в моем желудке, превращаясь в тошнотворный коктейль.

– Неужели это именно то, по чему ты так отчаянно скучаешь в своем прошлом облике? – спросила я. Его руки замерли на галстуке, и я продолжила давить: – По всем этим играм с людьми, которых тебе так и хочется сбросить за борт?

Он закончил завязывать узел на галстуке, с абсолютной финальностью потянув за его конец.

– Я вернусь так быстро, как только смогу.

– Ты нужен мне здесь.

– Эди, я делаю всё это ради твоего спасения.

– Тогда я не хочу, чтобы меня спасали.

Он посмотрел на меня взглядом, полным глубокой тоски, а затем его лицо прямо на моих глазах застыло, принимая очертания совершенно другого человека: Натаниэля из прошлых лет, из тех времен, когда Ашер еще обладал своими силами в полном объеме. Лицо было куда более суровым, чем у того мужчины, с которым мы ужинали прошлым вечером. Более волевая челюсть, более орлиный нос. Наверное, он и сам этого не осознавал, но губы, которые он теперь носил, презрительно кривились, глядя на меня сверху вниз.

– Ты говоришь это не всерьез. И я просто не смогу жить с самим собой, если с тобой что-нибудь случится.

Слушать, как его собственные слова исходят из совершенно чужого рта… и только годы практики, приучившие меня сохранять абсолютное хладнокровие на работе медсестры, спасли меня от того, чтобы в ужасе не отшатнуться назад. Я снова непроизвольно закрутила годовой из стороны в сторону, тщетно пытаясь перечеркнуть абсолютно всё, что произошло этим утром – его дурацкий план, этот разговор, эту поездку, все те вещи, которые я узнала и которых мне совершенно не хотелось знать. Если я продолжу трясти головой, может, мне удастся отмотать время назад, к той части, где всё снова было просто и понятно.